Любовь, власть и насилие

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Мы убиваем тех, кого любим.
О. Уайльд

Убиваем душу, не защищенную никаким законом, — и садимся пить чай.
Г. С. Померанц

Крупным вкладом в философию любви стала  И с т о р и я  с е к с у а л ь н о с т и  Мишеля Фуко. Поставив цель «очистить» понятие сексуальности от многочисленных инородных наслоений, «схватить» явление в «чистом» виде (то есть вне связи с этикой, теологией, метафизикой), М. Фуко сконцентрировал внимание на рассматриваемой в этом разделе проблеме — отношении секса и насилия, сексуальности и власти (понимаемой в расширенном смысле — власти как любом виде насилия). Власть как способ подчинения жизни не могла игнорировать столь распространенное явление, как любовь. Более того, именно сексуальные отношения  стали для нее той «точкой омега», в которой она познавала себя как власть.
Идея секса позволяет вскрыть то, что делает власть властью. Совершенно невозможно понимать эту власть только как закон и табу. Секс — это сила, которая возникает, чтобы подчинить нас, и секрет заключается в том, что эта сила лежит в основе всех наших поступков. Было бы ошибкой полагать, что секс — автономная сила, которая производит только вторичный и внешний эффект там, где секс соприкасается с властью. Напротив, секс — это наиболее спекулятивный, наиболее идеальный и глубинный элемент в развертывании сексуальности, который властно организует тело, его зрелость, его силу, энергию, чувственность и удовольствие.
В отличие от Райха и Маркузе, Фуко отрицает идею сексуальной терапии, сексуальной революции как способа либерализации любви — всё это лишь более изощренные способы подавления и замаскированного контроля:
...Последствия освобождения от этой репрессивной власти дадут себя знать очень не скоро: попытка говорить о сексе свободно и принимать секс в его реальности столь чужда основной линии всей, теперь уже тысячелетней, истории и к тому же столь враждебна присущим власти механизмам, что затея эта, прежде чем достичь успеха в своем деле, обречена на долгое топтание на месте.
Власть, на протяжении веков создававшая изуверские технологии подавления, превратила сам секс в орудие контроля, использовала для такого контроля все мыслимые и немыслимые инструменты — религию, этику, науку, медицину, цензуру, систему воспитания, практику исповеди и покаяния, идею греха, язык. Естественно, она не может добровольно отказаться от мощнейшего инструмента управления человеком, действующего непосредственно через его природу.
Анализируя историю отношений власти и секса, М. Фуко обнаружил периоды их либерализации и «затягивания гаек». Скажем, в XIX веке существовало четыре основных стратегии власти по отношению к сексуальности:
1. Истеризация тела женщины; 2. Педагогизация секса ребенка; 3. Социализация производящего потомство поведения; 4. Психиатризация извращенного удовольствия. В соответствии с этим в это время возникают четыре главные фигуры, символизирующие направления, по которым развивается знание о сексе: истеричная женщина, мастурбирующий ребенок, мальтузианская пара и извращенный взрослый.
Суды над ведьмами уступили место судам над книгами (Золя, Флобер, Бодлер) и ударам хлыста по картинам. Но и в XX веке власть не отказалась от давления на сексуальную сферу, а лишь изменила стратегию: место религиозных табу и запретов, судебных процессов заняла педагогика, сексуальная медицина и психоанализ, взявшие на себя функции регулирования и контроля сексуального поведения.
По мнению Фуко, европейская культура, в отличие от восточной никогда не рассматривала секс как предмет чистого удовольствия. Именно поэтому, говорит он, «наша цивилизация не имеет никакой ars erotica. Зато это, несомненно, единственная цивилизация, которая практикует своего рода scientia sexualis. Или, скорее, единственная цивилизация, которая, для того чтобы говорить истину о сексе, развернула на протяжении столетий процедуры, упорядоченные главным образом особой формой власти-знания, прямо противоположной искусству посвящений и хранимой учителем тайне».
Будучи участником студенческой «революции» 1968 г., проходившей в том числе под лозунгом «сексуальной свободы», М. Фуко сознавал его неосуществимость. Сексуальность, как бы ее ни либерализовали, не способна сама по себе привести к модернизации общественной жизни. В лучшем случае она идет в ногу с такой модернизацией. Сексуальная революция может создать иллюзию свободы, но на самом деле лишь «зарешечивает» человека в тюрьму его личного сексуального опыта.
Подобно сосуществованию любви и смерти, любовь запряжена в упряжку с насилием, властью. Эта глубинная связь между ними выявлена школой Фрейда: подавление либидо ведет к болезни и саморазрушению. Запертая в теле сексуальная энергия вырывается из него в виде садизма и насилия.
З. Фрейд:
Мы всегда признавали в сексуальном инстинкте компонент садизма. Этот компонент, как мы знаем, может сделаться самостоятельным и в виде извращения овладеть совокупной сексуальной устремленностью данного лица.
В. Райх:
Либидо трансформируется в садизм. Утрата цели, которую преследует действительная любовь, приводит к ненависти. Таким образом появляется агрессия с сексуальными целями, например, сексуальное убийство.
Фрейд подробно описал динамику и взаимопереход любви и ненависти, эроса и танатоса:
Ненависть не только неожиданным образом постоянный спутник любви (амбивалентность), не только частый ее предшественник в человеческих отношениях, но и ...ненависть при различных условиях превращается в любовь, а любовь — в ненависть. Если это превращение больше, чем лишь последовательность во времени, т. е. смена, то, очевидно, не имеет под собой почвы такое основополагающее различие, как различие между эротическими инстинктами и инстинктами смерти, предполагающее противоположно идущие физиологические процессы.
О связи любви с насилием и жестокостью писали Новалис, Ф. Достоевский, О. Вейнингер, Ж. П. Сартр, Л. Карсавин:
Итак, само стремление к господствованию и насилию естественно в любви как неполное, ограниченное ее выражение. Оно часто проявляется грубо и жестоко, как первобытное рабовладельчество, часто принимает вид изысканного мучительства, захватывая всю сферу душевности. Предполагая в другом жажду подчинения и рабствования, оно словно испытует: есть ли еще сила другого, им, насилием, не сломленная; издевается, истязает. Нередко бурный и нетерпеливый порыв властвования не ждет мольбы, жажды другого быть властвуемым. Он ломает все препятствия, неудержимый и самоутвержденный.
Любовь всегда насилие, всегда жажда смерти любимой во мне. Даже когда я хочу, чтобы любимая властвовала надо мною, т. е. когда хочу ее насилия надо мной, я хочу именно такого насилия, уже навязываю любимой мою волю. Отказываясь от всяких моих определенных желаний и грез, самозабвенно повтори: «да будет воля твоя», я все же хочу, чтобы она (никто другой) была моей владычицей, умертвила меня, т. е. отожествляю мою волю с ее волей и в ней хочу своей гибели. И уже не она владычествует — я владычествую. В предельном развитии своем подчинение рождает господствование. И в этом пределе нет уже ни того, ни другого, а только единство двух воль, двух я, единство властвования и подчинения, жизни и смерти.
Итак, само стремление господствовать и насильничать, причинить смерть естественно и необходимо в любви, как неполное ее, ограниченное выражение. Часто оно проявляется грубо и жестоко, как первобытное рабовладельчество, но часто принимает вид изысканного мучительства, захватывая всю сферу душевности.
Парадоксальность любви состоит в ее внутренней конфликтности: желая другого, мы стремимся подчинить его своей воле и власти; стремясь ко взаимности и взаимопониманию, мы покушаемся на свободу другого, стремимся скрутить его волю.
Любви нельзя достичь с помощью силы и власти — это верно, но от силы и власти истекает парализующая воля, порой доводящая женщин до оргазма и мужчин до исступления, как в случае воздействия на массы Гитлера или Сталина.
Насилие входит в любовь через подавление психики, через господство над другим, через духовный садизм. Хотя садизм и мазохизм — извращенные формы сексуальности, они широко распространены не только в бытовом смысле, но и во взаимоотношении власть-подчинение, государство-человек. Любовь народа к фюреру всегда носит садо-мазохистский характер. Рьяные поклонники — люди пограничного состояния, невротики. Подавление либидо властью, этикой, религией и т. д. открывает безбрежные просторы для проявления садо-мазохизма.
Жизнь и искусство изобилуют примерами садо-мазохистской любви, соединяющей воедино палача и жертву, насильника и насилуемого.
В качестве примера можно привести фильм Лилианы Казани «Ночной портье», где герои — бывший нацистский офицер гитлеровского концлагеря и его жертва, бывшая узница концлагеря, вдохновляясь воспоминаниями о лагерной жизни и извращенной садомазохистской психологией жертвы и палача, вновь становятся любовниками.
Психология садизма, агрессивности и насилия глубоко проанализирована в романе Энтони Берджеса «Заводной апельсин» и в одноименном фильме, снятом по его сюжету. Герой романа Алекс исповедует философию насилия, руководствуясь правилом: «в природе непременно должны быть хищники и жертвы, иначе все на свете выродится и вымрет». Со своими дружками он грабит, насилует, избивает до полусмерти каждого, кто встречается на его пути. Все это служит ему для поднятия духа и уважения к самому себе. Но вот Алекс попадает в тюрьму и врачи терапевтическим путем возвращают ему нормальные человеческие чувства — жалость и сострадание. И тогда Алекс из «заводного апельсина», превращается в «выжатый лимон»: теперь он не в состоянии переносить насилия и из категории палача переходит в категорию жертвы. И только повторная операция возвращает ему прежнюю ипостась «заводного апельсина» — способность к насилию.
В своем романе Берджес развивает идею, что только нравственное вырождение, атрофия социальной и нравственной отзывчивости способны адаптировать человека к тому обществу, где насилие — закон жизни и способ выживания.
У Толстого и Достоевского разрушение и саморазрушение любви, «страшный блеск пожара среди темной ночи», проглядывает в отношениях Анны Карениной и Вронского, Катерины Николаевны и Версилова:
Лаская Анну, Вронский «чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. С озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело, и тащит, и режет его; так и он покрывал поцелуями ее лицо и плечи».
Впоследствии увидит он это же самое тело — мертвое, окровавленное, бесстыдно растянутое на столе казармы: то, что началось в любви, кончится в смерти.
— Я вас истреблю! — говорит Версилов Катерине Николаевне. Такая «насильственная, дикая любовь, — объясняет Достоевский, — действует как припадок, как мертвая петля, как болезнь, и — чуть достиг удовлетворения — тотчас же упадает пелена, и является противоположное чувство — отвращение и ненависть, желание истребить, раздавить». В припадке такой именно страсти Рогожин истребил Настасью Филипповну. Это «укус фаланги»; «жестокое насекомое уже росло, уже разрасталось в нем». Это пушкинская Клеопатра: «Скажите, кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?». По выражению Достоевского, «паучиха, пожирающая самца своего».
Тема любви и насилия, агрессии и подчинения, жестокости и секса — одна из центральных в постфрейдовском искусстве XX века: Джойс, Йитс, Музиль, Кафка, Т. Манн, Лоуренс, Г. Миллер, Набоков, Феллини, Антониони, Бергман, Тарковский...
На неожиданную сторону взаимоотношения «любви и насилия» обратил внимание И. А. Ильин. Полемизируя с Л. Н. Толстым по вопросу «сопротивления злу ненасилием» Ильин в памфлете  О  с о п р о т и в л е н и и  з л у  с и л о ю  писал, что любовь не исключает, а предполагает силу — силу сопротивления злу, ответ насилием на насилие:
Учение о том, что активное, наступающее на злодея сопротивление злу противоречит любви, падает, как вредный моральный предрассудок... Понуждение и пресечение является делом именно любви и самой любви; и если любовь что-нибудь отвергает, то не понуждение как таковое... а зложелательство в борьбе со злом... Но активное, наступающее на злодея сопротивление злу желает и другим людям, и самому злодею совсем не зла, а блага. И потому оно может быть и должно быть делом поборающей любви.
Исследуя феномен «любовь и насилие», Роубен Файн в книге  З н а ч е н и е  л ю б в и  в  ч е л о в е ч е с к о м  о п ы т е  делит человеческую культуру на культуры любви и ненависти. Культура любви часто теснится культурой ненависти, в которой любовь ставится под контроль власти, этики, закона (как это имеет место в антиутопиях О. Хаксли, Д. Оруэлла или Е. Замятина).
Файн полагает, что сегодня культура любви сохраняется только в маленьких, примитивных обществах где-нибудь на Филиппинах, в Полинезии или Новой Гвинее. О ней свидетельствуют исследования Маргарет Мид и других антропологов. Что же касается культуры-ненависти, то она, по мнению Файна, свойственна всей европейской культуре, начиная с момента се возникновения и вплоть до современности.
Мне представляется, что эволюция культуры содержит в себе одновре¬менно оба эти элемента — эволюцию любви и эволюцию насилия.
Как и другие кажущиеся антитезы, любовь и насилие органически связаны друг с другом — и не только сугубо негативной связью, подразумеваемой поговоркой «от любви до ненависти один шаг». Любовь вполне способна родиться на почве вражды, соперничества, снисходительности, неравноправия, неравенства, хищничества и преобразовать все это в человечность.
Д. Аккерман:
Как отметил Конрад Лоренц, только избыточно агрессивная среда порождает любовь. Воинственная натура человека требует существования любви. Глубоко миролюбивые создания не нуждаются в этом целительном бальзаме.
Взгляните в зеркало — и вы заметите притаившегося за спиной хищника. У многих животных — антилоп, лошадей, коров, ланей — глаза расположены таким образом, что они легко обнаруживают опасность, надвигающуюся сзади. Тигр же, наоборот, смотрит только вперед, — при помощи эффекта стереовидения он точно определяет местонахождение своей жертвы, настигает ее и набрасывается сзади или сбоку. Люди наделены глазами хищника — глазами тигра, — и это отчасти приоткрывает завесу над нашим прошлым. Но человек также обладает мозгом колоссальной силы. Мы не столько опасны, сколько изобретательны. Если бы не механизмы подавления наших хищных, неуемных аппетитов, мы давно бы уже пожрали друг друга, дополнив собой длинный список вымерших видов. Но эволюция дала нам способность к умиротворению. Любовь спасла нас от самих себя.


Рецензии
Прочёл с огромным интересом. Спасибо за оригинальные акценты. Вы гениальный популяризатор. Жаль что за это Нобеля не дают.)
И здоровья вам, живите долго.

Сергей Александрийский   19.04.2018 13:43     Заявить о нарушении
Особая благодарность за пожелание здоровья. Оно мне сейчас, ох, как необходимо...

Всего Вам доброго, дорогой Сергей!

Ваш

Игорь Гарин   19.04.2018 13:49   Заявить о нарушении