Любовная лирика Шекспира

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Любовь слепа и нас лишает глаз.
Не вижу я того, что вижу ясно.
Я вижу красоту, но каждый раз
Понять не мог — что дурно, что прекрасно.
У. Шекспир

Любовь способна низкое прощать
И в доблести пороки превращать,
И не глазами — сердцем выбирает:
За то ее слепой изображают.
У. Шекспир

Начало эротической поэзии в Англии положили Филипп Сидни и Эдмунд Спенсер — любовной поэмой  А с т р о ф и л  и  С т е л л а и циклом сонетов  A m o r e t t i *. Но невероятную мощь любовной лирике придал, конечно же, автор  Р о м е о  и  Д ж у л ь е т т ы, изобразивший любовь как непреодолимую космическую силу, надежду, победу над Временем:

Сердцам, соединяющимся вновь,
Я не помеха. Никогда измене
Любовь не изменить на нелюбовь
И не заставить преклонить колени.
Любовь — маяк, к которому суда
Доверятся и в шторме, и в тумане,
Любовь — непостоянная звезда,
Сулящая надежду в океане.
Любовь нейдет ко Времени в шуты,
Его удары сносит терпеливо
И до конца, без страха пустоты
Цепляется за краешек обрыва.

И Петрарка, и Ронсар рисуют златокудрую светоносную возлюбленную с алебастровой кожей: «Я видел донну, что свежей, чем снег, не знавший солнца длительные годы...».

Поистине мне вынести невмочь
Сиянья донны...

А вот у Шекспира — «смуглая леди», волосы и взор которой «чернее ночи»...

Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.

Поэт сам поясняет символ «темноты»: любовь — огонь, но темный огонь ада:

В своем несчастье одному я рад,
Что ты — мой грех и ты — мой вечный ад.
Правдивый свет мне заменила тьма,
И ложь меня объяла, как чума.

Вообще же земная любовь у Шекспира амбивалентна: боль и блаженство, правда и ложь, рай и ад: «Мужчина — апрель, когда ухаживает; а женится — становится декабрем. Девушка, пока она девушка, — май; но погода меняется, когда она становится женой».

Так бесконечно обаянье зла,
Уверенность и власть греховных сил,
Что я, прощая черные дела,
Твой грех, как добродетель полюбил.
Любовь — недуг. Моя душа больна
Томительной неутолимой жаждой.
Издержки духа и стыда растрата —
Вот сладострастье в действии. Оно
Безжалостно, коварно, бесновато,
Жестоко, грубо, ярости полно.
Утолено — влечет оно презренье,
В преследованье не жалеет сил.
..........................
Все это так, но избежит ли грешный
Небесных врат, ведущих в ад кромешный.

Любовь Шекспира мучительна, лихорадочна, слепа, хитра, многолика:

Любовь хитра, — нужны ей слез ручьи,
Чтоб утаить от глаз грехи свои!
Ты любишь зрячих — я ослеп давно.
Я, как дитя, ищу тебя вокруг,
Зову тебя, терзаясь день и ночь.

В  С о н е т а х  великий Will многократно обыгрывает собственное имя: will — желание, вожделение, страсть —

Недаром имя, данное мне, значит
«Желание». Желанием томим,
Молю тебя: возьми меня в придачу
Ко всем другим желаниям твоим.
Ты полюби сперва мое прозванье,
Тогда меня полюбишь. Я — желанье!

Сонеты — «ключ, которым Шекспир открыл свое сердце», по словам Вордсворда, — живописуют драматические перипетии любовного треугольника, состоящего из самого поэта, светлого друга и «темной подруги» («смуглой леди)».
Наряду с гомосексуальной версией прочтения сонетов (см. моего  Ш е к с п и р а, т. 5) существует гипотеза «троицы»: The Dark Ledi, в которую влюблены два друга, отдает предпочтение отнюдь не поэту:

Грешнее ли моя любовь твоей?
Пусть я люблю тебя, а ты другого...
Вы с ней вдвоем — а я лишаюсь вдруг
Обоих вас во имя вашей страсти.
Люби другого, но в минуты встреч
Ты от меня ресниц не отводи.
Зачем хитрить? Твой взгляд — разящий меч,
И нет брони на любящей груди.
Будь так умна, как зла. Не размыкай
Зажатых уст моей сердечной боли.
............................
Хоть ты меня не любишь, обмани
Меня поддельной, мнимою любовью.

Впрочем, The Dark Ledi равно неверна и поэту, и «светлому другу»:

Будь проклята душа, что истерзала
Меня и друга прихотью измен.

Обольстительная, обворожительная, лживая, неверная дама, сознающая свое влияние, дарящая счастье и муку: «Когда моя милая клянется, что говорит правду, я верю ей, хотя знаю, что она лжет».

Нет, не глаза мои пленяются тобою.
Ты представляешь им лишь недостатков тьму;
Но что мертво для них, то любит ретивое,
Готовое любить и вопреки уму.

Отдавая дань перипетиям земной любви, Шекспир, в духе платоновской и медиевистской традиций, разделяет похоть земли и возвышенную, идеальную любовь:

Любовь давно уже за облаками,
Владеет похоть потная землей
Под маскою любви — и перед нами
Вся прелесть блекнет, вянет, как зимой.
Любовь, как солнце после гроз, целит,
А похоть — ураган за ясным светом,
Любовь весной безудержно царит,
А похоти зима дохнет и летом...
Любовь скромна, а похоть все сожрет.
Любовь правдива, похоть нагло лжет.

В эротической поэме В е н е р а  и  А д о н и с Венера жаждет телесных наслаждений, а Адонис ратует за чистую любовь, не отягощенную плотью. Судя по всему, сам Шекспир теоретически склонялся к небесной любви...

Любовь взлетает в воздух, словно пламя,
Она стремится слиться с небесами! —

Однако, он отнюдь не следовал теории в собственной практике...
Большое место в творчестве Шекспира занимает трагедия любви, раскрываемая в наиболее известных его драмах — Р о м е о  и  Д ж у л ь е т т е, Г а м л е т е, О т е л л о, Т р о и л е  и  К р е с с и д е. Лейтмотивом последней является отчаяние и обреченность, а любовь здесь представлена пагубной страстью, являющейся причиной душевных мук и общественных бедствий.
Но Шекспир никогда не пользовался одной краской. Хотя любовь часто шествует по миру рука об руку со смертью, она, вопреки всему, торжествует, возвышается над бренностью бытия, соединяет время с Вечностью.
В  Р о м е о  и  Д ж у л ь е т т е  любовь возгорается с пугающей самих влюбленных скоростью молнии:

Но сговор наш ночной мне не на радость.
Он слишком скор, внезапен, необдуман —
Как молния, что исчезает раньше,
Чем скажем мы: «Вот молния».

Частое упоминание молнии не случайно: любовь — космический огонь, озаряющий жизнь. Лучшие сцены драмы обрамлены декором космоса: луна, звезды, томление природы... Символизм Великого Вила не знает границ: любовь — сильнее смерти; любовь — посланница, снующая между врагами и вершащая суд; любовь, соединяющая враждующих; мир, умирающий без любви...

Пьесы Шекспира демонстрируют не только глубокое знание человече¬ской природы, но и широчайшую эрудицию в области философии любви:
В пьесах Шекспира постоянно присутствуют идеи, почерпнутые из античной философии Эроса, хотя они приводятся то в трагическом, то в комическом контексте. Фальстаф в «Виндзорских проказницах» демонстрирует превосходное знание «Метаморфоз» Овидия, которое, правда, не спасает его от любовных неудач: «О могущественная любовь! Зверя она превращает иной раз в человека, а человека — в зверя. Ты, Юпитер, превратился однажды в лебедя — помнишь, когда ты влюбился в Леду? О всесильная любовь! Она заставила бога, отца богов, уподобиться глупой птице гусиной породы. «Он для коровы стал быком, а для гусыни гусаком!». Ну уж если боги, полюбив, сидят точно на угольях, то чего же требовать от нас, бедных смертных!».
Селия из «Как вам это понравится» почти буквально повторяет слова Овидия о ложности любовных клятв: «Клятвы влюбленного  не надежнее слова трактирщика: и тот, и другой ручаются в верности фальшивых счетов». В «Бесплодных усилиях любви» повторяется сравнение Овидия с воином, ведущим осаду крепости, и т. д.
Герои пьес Шекспира сохраняют пафос неоплатонической этики, прославляющей духовную, идеальную любовь.
В  Б е с п л о д н ы х  у с и л и я х  л ю б в и  и многих комедиях Шекспира обыграны многочисленные причуды любви, но, даже снижая ее, иронизируя, выставляя в комическом плане, подвергая бессчетным испытаниям, поэт демонстрирует силу и красоту любви:
Любовь — домовой, любовь — дьявол: нет другого злого духа, кроме любви. А между тем она искушала Самсона, а он был замечательный силач; она соблазнила Соломона, а он был подлинный мудрец. Стрела Купидона слишком крепка для геркулесовой палицы, тем более — это неравное оружие для испанской шпаги. Его стыд, что он называется мальчишкой. Его слава в том, что он покоряет взрослых мужчин. Прощай, мужество! Ржавей, шпага! Умолкни, барабан! Владелец ваш влюблен!


Рецензии