Это была - его война!

    Давненько это было! Страна отмечала Великий праздник Великой Победы! Отмечали и мы с товарищем, так, по маленькому, не забывая о том, что у нас, исходя из специфики работы – выходные дни за год по пальцам пересчитаешь.

Виктор Маркелович, отец моего друга. Крепкий человек, перешагнувший седьмой десяток своей жизни, сидел на лавочке, рядом со мною. Дедуля, так ласково называли его внуки, щурился на яркое солнышко, попыхивал папироской. Я года два не видел старика, и теперь, пользуясь выпавшим случаем, пришел персонально поздравить Маркелыча с праздником Победы. Дед всегда хорошо и благосклонно относился ко мне.

Иногда, мне даже казалось, что он не видел большой разницы между мною и своим сыном, с которым мы дружили добрую половину жизни. Где похвалит, где поругает! Да и я, был совсем не против справедливых «нотаций» и ворчания старика, хотя к тому времени, мы с его сыном давно уже стали вполне состоявшимися руководителями немалого производства. Пусть ворчит, если не он – то кто тогда! Да и дедуля «свой!».

Маркелыч, пользовался немалым уважением среди людей, особенно в такой день. Он был ветераном ВОВ! Настоящим, не «юбилейным!»,(да не обидятся на меня добрые люди. Война не жалела никого) С немалыми боевыми наградами, с четырьмя ранениями, два из них – тяжелые!

И даже странно - это почти все, что мы знали о фронтовике! Дед, практически никогда и ничего не рассказывал о войне! На расспросы отвечал скупо и коротко: "Воевал как все!". Пытались привлекать его к работе в Совете ветеранов, приглашали в школу, на различные мероприятия, но, как правило, всегда получали от него вежливый и твердый отказ!

Почему он себя так вел, ни понять, ни объяснить не мог - никто! Даже его жена, добрейшая женщина, посмеиваясь, называла его «орденоносным затворником».

Денек выпал на славу! Теплый и мягкий! Над нашими головами шумели вкусно пахнущие вяжущей зеленью народившиеся березовые листочки. Голубело небо, в ветвях суетились неугомонные пичуги. Разговор отчего-то не вязался, наверное - от охватившей тело истомы и лени!

Но вдруг Маркелыч отбросил недокуренную папиросу, хлопнул по коленям еще сильными ладонями, и решительно обернулся ко мне.

- Ну как, сынок! Хорошо! И жить хочется! Так?

- Ты чего, дедуня! – опешил я от такого натиска: - Ты что задумал, сознавайся!

- А то скажу я тебе, о чем - никому не говорил! – дед твердо глядел мне в глаза: - Чувствую, немного мне осталось! Не могу я такой грех с собою уносить! Ни сыну, ни жене - сказать не могу, а тебе - скажу! А как дальше быть, ты сам решай! Мужик ты умный, сможешь понять – пойми! Не сможешь - Бог тебе судья!

Виктор Маркелыч глубоко вдохнул в себя воздух, словно собрался нырять в Крещенскую прорубь.

- Восемнадцать лет мне было, когда в Армию призвали! А через два месяца – на фронт! И сразу в атаку! Под Волховом, в начале весны! Человек двести нас, пацанов, было! На всех – сотня винтовок! Я - с саперной лопаткой бежал! Шинели мокрые, снег глубокий, валенки раскисли – а бежим! Врага – не видно, бежим туда - откуда стреляют, откуда-то из-за перелесков! Страшно, а бежим! Сколько там нас полегло, не знаю! Меня ночью, санитары вынесли! В грудь, навылет! Видел наверное!

Я молча кивнул головой! Видел, на его спине вырван клок мяса размером с полкулака!

- Как я об этом детям в школе рассказывать стану? О чем, что я совершил? А они ведь – рассказ о подвиге ждут!

Дед передохнул, закурил папироску и продолжил. Дальше он говорил как-то глухо, без эмоций. И я почувствовал, как все это давно наболело в его душе, и как давно и помногу раз все прочувствовано и продумано, все то, о чем он сейчас говорит.

- Отлечился, а дальше – пошла война! Два с половиною года, из них пять месяцев в госпиталях! Прошел Россию, Украину, Австрию! Пока шли по своей земле, насмотрелись такого, что об этом и вспоминать нельзя! Рвались в Германию, думали, войдем – все к чертовой матери уничтожим! Никого не пощадим! Да не смогли видать! Русские мы, душа у нас другая!

- Были случаи конечно! Нельзя отрицать, но я лично не видел, что-бы гражданских сознательно убивали! – дед попыхивал синим дымком, задумчиво глядя вдоль весенней улицы: - Страшная штука война, сынок! Отхлебнул я от нее досыта! Иной думаю, как случилось, что я выжил? И сам не знаю как сказать! Наверное, оттого, что очень жить хотелось!

Маркелыч пытливо поглядел на меня. Я молчал, что я мог ему сказать видевший войну в сельском клубе в кино!

- Вот так – то! И тебе – не буду говорить, о том через что мы прошли! А ведь мы были по годам – совсем еще пацанами, только - постаревшими пацанами!

- Берлин наша часть не брала. Мы верст сто, как рядом стояли! Немцы бились люто, пробивались со всех сторон! Вышла на нашу роту отступающая часть. Честно сказать, думали – все, крышка! Но все-таки отбились! Почти половина наших полегло в том бою! А ведь уже понятно, что войне конец! Как тут воевать? Кому охота в последнем бою погибнуть? А все равно, биться надо!

- На другой день снова бой! Мы оборону держали! Выстояли, пока подмога пришла, только много было раненых! Там, я был ранен в третий раз, в руку! – взволнованный дедуня замолчал, и на его глазах я заметил слезы: - Только рану эту, я не в бою получил! Под самый конец руку - над бруствером окопа выставил! Обстрел был очень сильный, ее и пробило пулей! Вот так, сынок!

Маркелыч долго молчал. Он не вздыхал, не стонал, но мне, взрослому мужику, слушая его молчание- стало страшно!

- Никто не заметил! Я так думал! А через полчаса, подходит ко мне ротный и говорит: «Значится так, боец! Я, как и ты, третий год войну ломаю! Потому и даю тебе выбор: идешь в медсанбат – оттуда под суд! Или, через время немцы снова на нас пойдут, ты остаешься и принимаешь бой! А там, если я выживу – разберемся! Решай!»

Голос Маркелыча прервался спазмом. Старик тяжело сглотнул.

- В том проклятом бою, я был ранен в четвертый раз! Очнулся в санбате, после операции… Вот так, сынок! Почти пятьдесят лет молчал, тебе первому рассказал! А ты, теперь решай, кто я, подлец или воин!

- А что комроты твой, выжил? – только и смог проговорить я.

- Спас Бог! Выжил, иначе я, наверное, и сам не смог бы жить! Три года мы с ним еще в Германии после войны стояли... Уже в середине мая, в госпитале, узнал я, что за тот последний бой представлен был к ордену… К третьему! Да, не заслужил я его! Потом все удивлялись, отчего комроты, а он тогда уже батальонным стал, три года меня, старослужащего, орденоносца, старшего сержанта - в такой строгости держал! Никто кроме нас не знал! Пожалел пацана, золотой человек! Век его помню... Так что скажешь?

...Весна полыхала цветом яблонь! Земля парила жизнью и теплом, а рядом со мною сидел человек, и ждал моего «суда!». А я, потрясенно думал о том, что дедуня, до сих пор не может себе простить той слабости в последнем бою, и не может и не хочет понимать то, что он принес ту Победу, которую мы празднуем сейчас, и называем своей!

Кто мог и сможет осудить парнишку, едва вошедшего в жизнь, и успевшего прожить эту жизнь – на войне! Он хотел жить, потому ка, ничего кроме этой войны – в своей жизни не увидел! Не успел, он - воевал!

Кем бы я был, и был ли бы вообще на этом чудесном свете, если бы не он, и его погибшие и выжившие товарищи!

Что я мог сказать ему, прошедшему через то, чего он НИКОМУ не желает, и о чем он всю жизнь хотел забыть, и всю жизнь - помнил!

- Товарищ сержант! Пойдем за стол, заждались нас в доме! Пойдем, выпьем за Победу! За - твою Победу!

ВЕЧНАЯ ИМ ВСЕМ ПАМЯТЬ !


Рецензии