Окские зори. Глава вторая

Корней Пилясов, коренастый, молчаливый мужчина пользовался среди односельчан заслуженным и непререкаемым авторитетом. Поговаривали, что хозяин постоялого двора, коим являлся Корней, владел жалованной грамотой, которую он оберегал, как зеницу ока, и которую его пращурам, то бишь основателям поселения,  выдал сам Иван Грозный во времена похода на Казань! А говорилось в той грамоте, что податель сего царского документа, раб Божий Кулеба поставлен на сих землях для присмотра за лесными и прочими угодиями на веки вечные. Правда, эту грамоту никто не видал, но ведь люди врать не будут! И еще… Корней Пилясов являлся прямым потомком Кулебы, того самого мордвина, основателя Кулебак, которому и был выдан столь важный документ.

Постоялый двор Корнея  стоял на весьма удачном, с торговой точки зрения, месте, на развилке трех дорог. Ежели повернуть направо, то попадешь в Велетьму, прямо поедешь – на Ардатов и Арзамас, мимо Божьего храма, рядышком с которым чинно выстроились в ряд добротные дома священнослужителей. С прошлого года Корней открыл при своём заведении харчевню, где можно было перекусить и согреться горячим чаем, а в его дальнейших планах была постройка ночлежного дома.

В пору описываемых событий Корнею Пилясову было, почитай, тридцать лет от роду (если верить записи в церковной книге), в которой черным по белому было указано, что сей раб Божий  был окрещен 18 января 1823 года. На момент крещения  ему было примерно пятнадцать годков от роду (опять же по определению священника).  А сколько лет ему было на самом деле, не могли сказать даже его родители, которых задрал медведь-шатун, коих в здешних глухих местах было великое множество. Корней тогда только начинал делать первые шаги, а воспитывался он у своей бабки, знахарки и ведуньи Пелагеи, которая мало того, что имела отвратительный характер, но ещё  и была абсолютно глуха.

А годы продолжали свой равномерный отсчет, и в 1828 году владелицей Кулебак стала статская советница Самарина, пышногрудая сорокапятилетняя вдова, истеричная и избалованная барыня, страдавшая всевозможными болячками, самолично выдуманными ею. Не особо доверяя губернским эскулапам, помещица предпочитала лечиться средствами народной медицины, поэтому она   доверяла свое барское тело только бабке Пелагее.

А Корней… Парню волей неволей приходилось находиться при родственнице своеобразным  толмачом, переводчиком знахаркиных заклинаний, то есть почти постоянно находиться при бабке,  в барском имении,  а уж как там складывались отношения между помещицей и молодым парнем, известно лишь Господу Богу. Известно только, что бабка с Корнеем приходили к барыне на ежедневные процедуры, на время которых помещица удаляла из имения весь дворовый люд.

После втираний всевозможных мазей и отваров, знахарка укладывала Софью Юрьевну на живот и принималась разминать её кости. Сил у старушки хватало лишь на короткий промежуток времени, и она, по обыкновению кликнув на подмогу своего внука, отправлялась прикорнуть в беседку.  Молодой и здоровый парень с усердием принимался за дело, и когда старуха просыпалась, Корнея уже не было, а необычайно возбуждённая и приветливая помещица провожала знахарку до ворот, не забыв сунуть той мелкую серебряную монетку, которую старуха по-обезьяньи быстро прятала за щеку. Как бы то ни было, но через год после начала лечения Софья Юрьевна почувствовала значительное улучшение своего здоровья, выдала крестьянскому сыну, а заодно и бабке Пелагее, что было неслыханно в те времена, вольную.  А кроме этого, Софья Юрьевна милостиво позволила  Корнею воспользоваться лесными угодьями «в виде барского благоволения и исключительно по мере надобности». Более того, она вместе с ним соизволила съездить в Уездное правление и получить разрешение на постройку постоялого двора в Кулебаках. После этого выздоровевшая барыня благополучно укатила в Санкт-Петербург, предоставив распоряжение селом своему доверенному лицу, а Корней, засучив рукава, принялся за работу.

Перво-наперво он женился!

- Скоро тридцать зим, как  землю-матушку топчешь, а все без толку! – кричала бабка Пелагея внуку в самое ухо, справедливо полагая, что, если глухая она, то её не слышит никто вокруг. – Сейчас самое время бабу в избу привести! – естественно, что старуха намекала на получение соответствующей бумаги от барыни. – Без деток малых не дом, а поскотина без коровы! – бормотала она, скорее уже для себя, не забывая помешивать очередную порцию непонятного зелья, булькавшего в чреве печи.

Разговор состоялся летом, а к осени Корней привел в дом молодую жену, семнадцатилетнюю мордовку Настену, скромную и молчаливую девушку из многодетного семейства углежога Семена Варакина. Первое время молодая жена дичилась, недоверчиво и с подозрением поглядывая на вечно недовольную и постоянно бормотавшую старуху, но к весне освоилась, обвыкла. К немалому удивлению и некоей долей непонятной зависти самого Корнея,  его молодая жена прекрасно нашла общий язык с бабкой, и теперь, звонкий и щебечущий голосок Настёны сопровождал старую ведунью во всех походах за лекарственными травами.

А ещё Настена успевала обстирывать их немногочисленное семейство, поддерживала в небольшом домике идеальный порядок, ухаживала за двумя козами и десятком кур, а также ловко и умело управлялась с ухватами и чугунами возле печи.

- Злато тебе досталося, а не баба! - с нотками одобрения в дребезжащем голосе ворчала старуха. – За постройку дома теперь принимайся, варнак ты этакий! – кричала она Корнею в ухо, стараясь выбрать время, когда Настёнки не было в избе. – Да о детишках подумай!

Корней и сам понимал, что надо строить дом, потому что ютиться втроём в одной маленькой избе становилось уже невмоготу. О какой любви, о каких детях тут могла идти речь, когда они спали практически втроем на деревянных полатях.

Так, тайком прижмёт, приласкает молодую жену и всё…

Осенью, когда собрали урожай и заплатили налог, Корней решился. Собрав необходимые документы, он поставил магарыч управляющему, а затем запряг низкорослую и вислобрюхую лошадёнку и покатил в Ардатов. В уездном городишке Корней пробыл несколько дней, обивая пороги лесного ведомства, управы, и в конце концов добился своего. Через неделю в Кулебаки приехал  землемер, следом пожаловал  лесной смотритель, и теперь уже вольному крестьянину  Корнею Пилясову выделили вожделённый участок для постройки именно там, где он мечтал, - на оживленной развилке трёх дорог.

- Ну, Корней, самый лучший лес тебе для постройки выделяю, - сухопарый лесник широкими шагами расхаживал по звенящему осенней тишиной сосновому бору и специальным молотком метил стройные деревья. – Не знаю, чем ты так барыне Софье Юрьевне приглянулся, но приказала выдать тебе лес, на который твой глаз ляжет!

Корней собрал в «помочь» почитай всех работоспособных мужиков, благо, в селе стояло так называемое «предзимье», и в бору завизжали пилы вперемешку с перестуком топоров. Лес раскряжевали, а затем по первоснегу перевезли в село, на место будущей постройки.

- Ну, паря, с почином тебя! – добродушно рокотал его сосед и закадычный дружок Макар Снопов. – Ты давай, того, бражку вари, да поболе! А уж как снег сойдет, мы тебе избу вмиг сладим!
- Сам-то когда жениться удумаешь? – отшутился Корней.
- Да вот, как на лес  на такой заработаю, сразу и женюсь, - грустно ответил Макар. – Повезло тебе, - понизив голос, добавил он. – Не каждому такая фортуна подвертается.

Лесу было много, даже слишком, и практичный Корней, решив убить сразу двух зайцев,  построил большой дом под общей крышей сразу на две избы. В первой половине расположилось помещение почтовой станции, как именовалось оно в официальных документах, а во второй расположились они с Настёной. Звали с собой и бабку Пелагею, но та наотрез отказалась.

- Еще чего! – категорично кричала она. – Живите и делайте детишков, да поболе! А то я не видела, как вы по углам шоркались!
- Скажете тоже, бабушка! - смущённо шептала Настена, покрываясь стыдливым румянцем.

- Видала, видала, - уже добродушно ворчала старуха, которая превосходно читала по губам, а ещё… Она очень любила свою невестку, справедливо полагая, что её непутевому внучку досталась «самая наилучшая баба во всей матушке Расее». – Да и пора уже – три года вместях живёте!

А Корней вошёл во вкус. После постройки дома оставалось много лесу, так называемых отходов, обрезков и он принялся за постройку конюшни, а заодно и небольшой кузни, благо, Макарка Снопов слыл на всю округу заправским кузнецом.

Забот хватало. А тут еще нарочный привез указ, в котором говорилось, что содержателям постоялых дворов надлежало обустраивать пункты питания и помещения для ночлега путников и почтовых курьеров. Снова стройка, которая продлилась еще два года. А тут ещё на очередном сходе как ни отнекивался  Корней, его выбрали сельским старостой.

- Мужик ты правильный, нашенский, хотя и молодой! – гудела небольшая площадь возле церкви. И нужды холопские на своей шкуре испытал! Так что, Корней, не давай нас в обиду! Заступником тебя избираем! – слышались разрозненные выкрики.

За повседневными заботами и общественными хлопотами Корней не замечал, как мрачнеет его молодая жена, постепенно исчезает, стирается её первоначальные привлекательность и красота. На настойчивые расспросы мужа Настёнка предпочитала отнекиваться, ссылаться на усталость и ещё больше уходила в себя. Глаза Корнею открыла  бабка Пелагея.

- Ты что утворяешь, супостат ты этакий! – по обыкновению кричала она, когда внук заскочил к ней по каким-то делам. – Баба, жена твоя, которая тебе Богом дана, она тебе для чего? – сурово спрашивала она насупившегося Корнея и, не дождавшись ответа, отвечала сама себе:

- Правильно! Чтобы детишек рожать! А она у тебя проживает, как прислуга. Принеси, свари, подай! Когда я внуков увижу? Коль не могёте, не получается у вас,  так придите ко мне, может я чем подсобить сумею! – она бы долго еще возмущалась и причитала, но Корней, злой от стыда и негодования, выскочил на улицу и почти бегом углубился в берёзовую рощицу как раз за бабкиным покосившимся домиком.

«А мне и самому интересно, почему у нас детишек нет? – горестно размышлял он, сидя у кристально чистого родничка. – Живем без малого шесть годков,  дом построили, прибыль, хотя и невелика, но имеется, да и с Настюхой спим, как полагается мужу с женой. Может у неё хворь какая бабская? – внезапно подумал он и похолодел. – А вдруг у меня? Вот срамотища-то будет на все село! - неспешно и тоскливо текли в голове тяжёлые мысли. – К уездному доктору съездить? А толку? Ославит только и вся недолга. Нет, надо самому поговорить с Настёной!», – твёрдо решил он и, облегченно вздохнув, направился к дому.
Трудный и неприятный для обоих разговор состоялся в тот же вечер. Как только они легли в кровать, Настёна, словно предчувствуя надвигавшуюся беду, накрылась с головой одеялом и отвернулась к стенке.

- Насть, а Насть, - Корней осторожно потрепал жену за плечо. – Поговорить бы надо.
Настя  всхлипнула и, повернувшись к мужу, обхватила его шею руками.
- Я не знаю, почему у меня не получается, - обжигая шею Корнея огненно-жгучими губами, прерывисто шептала она. – Отмутузь меня, как следоват. Выгони меня, убей! – она тихонько заплакала. - Я просто не знаю, что мне делать и в чем я провинилась перед Господом!
- Может к доктору, в Ардатов съездим? Заплатим ему, чтоб молчал, - нерешительно промолвил Корней.
- Ни за что! – твердо произнесла Настя. – Я лучше руки на себя наложу, чем дам позволить, чтобы меня чужой мужик прикасался и телеса мои обнаженные разглядывал.
- Тогда завтра сходи к бабке Пелагее и  расскажи про свою беду! – голосом, не терпящим возражений, произнес Корней и прижал к себе жалобно, по-детски всхлипывавшую Настёну.

- Хорошо, - покорно выдохнула она. – Как скажешь.
На следующий день Настёнка никуда не пошла, так и не осмелилась сделать решающий шаг, несмотря на уничтожающие взгляды Корнея. Да и некогда было. С утра ввалилась артель угольщиков, получившая накануне расчёт. Настенка металась возле печи, с трудом успевая подавать на стол загулявшим мужикам закуску  и штофы с казенной водкой.
- Робею я, Корнеюшка! -  прерывисто дыша, шептала жена ночью и вытирала слёзы, обильным потоком стекавшие по её пухлым щекам. – Хоть бабка мне и не чужая, а всё одно, боязно!
- Хорошо, - Корней повернулся на спину и закинул руку под голову. – Завтра пойдем вместе.

Утром, едва за окошком забрезжил серенький рассвет, Корней, крепко держа жену за руку, огородами пробирался к домику бабки Пелагеи.

«Как лиходеи какие крадёмся! – мелькнуло в голове, когда он, толкнув дверь сеней, посторонился, пропуская Настёну вперёд. Молодая женщина стыдливо замерла возле порога, не решаясь переступить через него.

- И чего застыли? – послышался из комнаты скрипучий голос бабки. – Знаю я, нутром учуяла, пошто вы пожаловали. Ты, Корнейка, не входи пока в избу. Бабские енто дела, коих мужикам знать не потребно.

Корней облегченно вздохнул и, выскочив на улицу, дрожащими пальцами закрутил самокрутку.
«А я-то чего трясусь? – взволнованно думал он. – Будто бы это мне рожать придется!».

После довольно длительного ожидания дверь распахнулась, и на пороге появилась на удивление умиротворённая Настёна, а  следом послышался бабкин голос:
- Зайди, Корнейка!

С непонятным холодком в душе Корней пригнул голову и шагнул в избу. Бабка сидела на низенькой лавочке и, прищурившись, внимательно разглядывала вошедшего внука, будто видела его впервые.

- Вот что я тебе скажу, паря, - приглушенно начала она, чем немало удивила Корнея. – Обсмотрела я твою женушку, и вот что тебе скажу. И твоя вина здеся есть, что мало любишь её, внимания должного не выказываешь. Не пытай её ни о чём. Пройдёт время, попьёт отвару, травок разных и у вас всё наладится. А там уж и мне срок помирать. Ну, ты особо не радуйся, варнак ты этакий! - голос бабки Пелагеи внезапно потеплел, и уголки старческих губ раздвинулись в улыбке. – Пока внуков, детишков твоих на руках не потютюшкаю, в могилу вы меня не загоните. Ну, ступай с Богом, да помни мои слова!


Рецензии