Шоколатье Глава II

Июнь.
Ничего не меняется.
Из звеньев печали собрана цепь, коей дух мой обвит; а воля без духа крылами не машет.

Если каждое утро на входе в здание суда меня встречает Арам, то внутри здания меня всегда встречает Настя. Настенька. Я часто встречаю ее, направляющуюся в сторону выхода, так как она тоже курит. Правда, не так много и часто, как Арам. Да и курить она не сама начала, а попала под дурное влияние бестолковых псевдо-подруг, работающих с нею.
Настя работает в канцелярии суда. У нее маленькая грудь, но шикарные бедра. Бедра, отвести взгляд от которых – задача чрезмерной сложности. Не те, которые выставляют напоказ, обтянув их узкими брюками или джинсами, а те, которые, как правило, прячут под длинными юбками, почти что волокущимися полу за их владелицей, или же легкими платьями, скрывающими все сокровенные тайны ее фигуры. Женщина, в первую очередь, - загадка, разве не так?
Настя является представительницей самого, по моему мнению, лучшего вида женщин – она из тех, кто не до конца осознает, что привлекательна. Иными словами, она не эксплуатирует свою молодость и красоту. Она не мечтает быть роковой красавицей, соблазняющей все, что движется. Она не раб безмозглых журналов, стоимость которых всегда заканчивается на привлекающие глаз …9.99, и поэтому она мне нравится еще больше.
Сейчас Настенька как раз направляется к выходу из здания. Она идет навстречу мне, но меня не замечает. Я не знаю, есть ли у нее молодой человек, но мне кажется, что я ей также симпатичен – она всегда смотрела на меня столь ласковым взглядом, всегда прислушивалась к тому, что и как я говорил. Да, она простушка. Но и я ведь прост. Все мы просты! Особенно, когда на вашем пороге появляюсь я – судебный пристав – и рассказываю, что кое-что, чем еще вчера вы кичились пред соседями, очень скоро "уйдет с молотка" или отойдет обратно банку, который два года назад выдал вам кредит. В таких ситуациях походка смельчаков меняется, и все мы становимся намного проще.

- Привет, – говорю я Насте, привлекая внимание. Я сворачиваю бумагу, которую несу в руке, в трубочку. Не хочу, чтобы она видела ее содержимое. Не желаю, чтобы наши встречи омрачали извращенные богатства других.
- Привет, Марк, - отвечает Настя, оборачиваясь в мою сторону. Она смотрит на меня. Она улыбается. Это прекрасно. Из ее маленького сжавшегося кулачка выглядывает конец длинной и тонкой женской сигареты, а в другой – чашка с кофе.
- Как мама? – Спрашиваю я.
- Хорошо. Операцию наконец-таки сделали. Хоть видеть стала лучше. Узнает меня теперь. А ты как? – Пришел ее черед задавать вопросы. Она кокетливо – хотя мне это представляется безумно соблазнительным – посматривает в маленькую чашечку с недопитым дешевым кофе.
Все мы страдаем от каких-либо комплексов, не так ли? Тот не страдает – либо бесконечно глуп, либо является последователем Матери Терезы. Не могу сказать, чтобы я когда-либо страдал от патологической неуверенности в себе, но, общаясь с Настей, я обращаюсь к ней культурно, почти что с лаской, с жалостью. Раньше в русском языке не было слова "любить", было лишь слово "жалеть".
- Настя! – Противный прокуренный голос раздается у нее из-за спины. Это Маша. Она также работает в канцелярии. Та еще стерва! Чтобы все понимали, Мария как раз та сволочь, которая поднимает и тут же вешает трубку, когда вы пытаетесь дозвониться в суд. Она обосновывает свой поступок, отсутствием времени на "глупые" разговоры. Вы понимаете, о чем я, друзья? Все ваши звонки и судебные разбирательства являются откровенно глупыми. Знаете почему? Потому, что такие, как Мария, так решили. Ведь она уверена, что все рядовые люди все равно проиграют свое дело в суде. Ведь вы не владелец собственного футбольного клуба, так? Следовательно, и звонить в суд всем вам не стоит.
- Да? – Откликается Настя.
- Ну, ты идешь, или как? – Сигарета Маши уже поцеловала ее тонкие бледные губы.
- Да, да! Иду. Сейчас. – Настенька смотрит своими прекрасными карими глаза на меня. Я молчу – уже забыл, о чем именно она меня спросила. – Марк, я безумно тебе благодарна… - начинает она.
- Да брось, Насть…
- Нет, нет. Правда, я так тебе благодарна, за тот звонок. Если бы не ты, мою маму, наверное, никто бы так и не принял. Так бы и числилась в очереди на бюджетную операцию. А эти очереди по два года, ты знаешь. Так бы и мучилась с катарактой.
- Ничего страшного. Я был рад помочь. Это был всего лишь знакомый врач.
- Кстати, а как ты смог столь быстро к нему пробиться?
- Когда человек откусывает больше, чем на самом деле может ужевать, им нужны такие, как мы, которые помогут им все это правильно оформить.
- Понятно, - тянет Настя.
- Я не делал ничего незаконного. – Оправдываюсь я. – Ваш доктор ездил на машине, которую не совсем мог себе позволить, а когда после ряда неуплат в дверь его кабинета постучался я, то он сразу поинтересовался, не слепнет ли кто-либо в моей семье.
- Марк, я даже не знаю... Честно!
- Не беспокойся об этом, Насть. Я тебе говорю.
- Ладно. – Цвет ее глаз напоминает мне оттенок шоколада, и доля какао в них – 72%.
Она опять улыбается. Немного краснея, она смотрит в сторону ее фальшивых офисных подруг, которые к этому времени, наверное, подносят зажигалку к сигарете номер 2. А я начинаю вспоминать, что мне пора идти.
- Шеф на месте? – Интересуюсь я. Может быть, я жалок и банален, но тот факт, что отныне Настя моя большая должница, радует меня бесконечно. Может быть, я когда-нибудь этим воспользуюсь. Ведь я  никогда не страдал от неуверенности в себе. Но при условии наличия лишних денег на банковском счету я бы не медлил – тут же позвал бы ее на свидание. Хотя она, скорее всего, зарабатывает еще меньше меня, поэтому я вряд ли ее чем-либо напугаю.
- Ага, - теперь она смотрит на меня, я же не отвожу глаз от нее, - я видела Геннадьевича. Должен быть у себя.
- Хорошо. – Мне кажется, я начинаю ее смущать. – Мне как раз надо к нему.
- Он как всегда в скверном настроении.
- А я не за премией иду. Мне, - на мгновение опускаю глаза и медленно прячу свернутый листок бумаги у себя за спиной, - за подписью. Всего-то подписать кое-что надо.
- Понятно. – Настенька вздыхает. Ее голос еще не звучит прокуренным и грубым. У нее столь приятный голос, что я просто-напросто недоумеваю, и зачем она только начала курить?
- Пора бросать курить. Тебе это не к лицу.
Она улыбается и опускает взгляд. Прячет сигарету за спиной. Мне кажется, она действительно смущена. Я ей точно нравлюсь. Кроме того, сегодня я действительно обрел в ее глазах статус героя. Этот факт заставляет меня ликовать внутри. Пора прекращать нам вот так плясать вокруг да около.
- Да это я так… балуюсь.
- Не твое это, Настенька. – Твердо говорю я ей. Мой тон привлекает ее внимание, и она становится серьезной. – Пусть Маша курит. У нее уже глаза пожелтели. А от тебя должно пахнуть зефиром, а не табаком.
Женщина более продвинутое существо. Женщина знает все. Вернее она это чувствует. Чувствует сердцем. Она никогда вам в этом не признается, но она читает каждого из мужчин, словно книгу. Насте мой комплимент пришелся по душе. Она всегда знала, что я люблю сладкое. Что вся моя фрустрация и пессимизм от того, что я просто-напросто еще не нашел себя в этой жизни. И она сердцем чувствует, будь она десертом, я проглотил бы ее в одночасье.
Когда она меня оставляет, я продолжаю стоять на месте. Мой взгляд прикован к ее походке, к ее удаляющемуся телу. Ее фигура с дразнящим намеком плывет сквозь пространство, лукаво и дерзко взывая к моим инстинктам. Ее тело, прячущееся под длинным летнем платьем, кричит о грехах, и в моем заснеженном одиночеством мужском воображении распускаются цветы весны. Томление тел загоняет в уныние, и лишь телесный порок со своей хитрой улыбкой смотрит ей вслед вместе со мной.
Мое чувство чистое, но в то же время все-таки грязное. Оксюморон бытия! С мужчиной, который сохраняет чистоту разума в отношении привлекательной женщины, что-то не так. Вы меня понимаете. Вы прекрасно понимаете, о чем я, даже если не приемлете нечистых чувств. Мне бы не хотелось просто с ней переспать. Мне бы хотелось проводить с ней время, периодически увлекаясь и ее телом. Вот что я называю чистым/грязным. Может быть, это и есть то, что называют любовью.
Как и большинство мужчин, свои дерзкие мечты и грезы я прячу глубоко в себе. Я заворачиваю их в мягкую шелестящую конфетную обертку и прячу в каком-то из карманов своего нечистого и первобытного мужского подсознания. Если бы я был ей интересен, если бы я мог ей предложить что-то большее, чем плитку качественного горького шоколада, может быть, тогда эти соображения могли бы быть изъяты оттуда, но сегодня я все еще чувствую себя никем. И в моих висках что-то начинает пульсировать.

На краю своего рабочего стола я замечаю брошенную кем-то газету. Ее страницы заломлены – она перечитана десятки раз. Заголовок гласит о каком-то маньяке и его очередной жертве. Я слышал про него. Слышал что-то про яды, которыми он отравляет несчастных людей, волею судьбы оказавшихся на его пути. На его счету много смертей, и я давно перестал следить за их количеством. Заголовок гласит, что в этот раз это был крысиный яд.
Мой взгляд не опускается ниже заголовка. Я подбираю газету и отправляю ее в урну. Я сажусь за свое рабочее место, и мой порочный ум присоединяется к десятку других, столь же порочных, завистливых, немытых голов, не поднимающихся выше своих мониторов, в которых каждая из них вычитывает что-то, что может когда-то привести к повышению по службе.
Может быть, кто-то из них и любит себя. Может быть, кто-то даже любит свою работу. Но это не про меня. Мне совершенно не жалко людей, которых мы, приставы, порой принуждаем делать то или иное. Но мне откровенно жалко себя! Мне жалко себя, ибо тех, кому я порой приношу дурные вести, живут значительно лучше меня. Не могу сказать, что мне нравится отнимать что-либо у них, но это однозначно привносит некое равенство в общество. А это просто не может не радовать, не так ли?
Внутри старой тумбочки под столом я нахожу надкушенный кусочек нуги. Остался с прошлой недели.
Нуга изготавливается из сахара, меда и орехов. В этом кусочке – миндаль. Горечь миндаля прекрасно контрастирует со сладостью меда. Все знают, что это прекрасное сочетание. Но миндаль, как правило, дорог, поэтому в большинстве случаев ваша нуга содержит другой – более дешевый – орех.
Итак, я кладу его в рот и в последний раз кидаю мимолетный взор на просторный зал, в котором мы трудимся. Кабинеты более не в моде. Открытое пространство – open space – последний писк офисной моды.
– Так будет продуктивнее, – некогда сказал нам начальник.

Вячеслав Невзоров. Он – моя следующая жертва. У нас с эти газетным маньяком есть что-то общее. Мы не казним всех подряд, мы тщательно выбираем своих жертв. Я не наказываю, используя какой-то яд, но я наказываю сносками, напечатанными на ваших кредитных договорах мелким-мелким шрифтом снизу. Вы никогда не читаете их, поэтому всех вас, невнимательных, я наказываю ими. Я есть закон. Я есть правосудие, прокладывающее свою дорогу в общество по одной микроскопической буковке в день.

В графе "профессия" Вячеслав числиться некого рода предпринимателем. Щурясь в монитор, я вычитываю, что он когда-то заложил свою квартиру и вот уже более десяти месяцев не платит по кредиту. Банк на прошлой неделе сказал, - пора. Я не коллектор. Я не агрессивен. Я подмигиваю самому себе в зеркале каждое утро, напоминая, что я всего лишь судебный пристав. Я исполняю то, что велит мне суд, который слепо верит в непогрешимость своих действий и правоту. Все боги мертвы, остались лишь суд да банки. Их уставы, постановления, требования, оповещения, сроки, кондиции и прочая документация – вот наша новая Библия. Причем тут я? Я разве заставлял Вячеслава брать кредит? Я просто-напросто печатаю документы, в которых указываются сроки и условия выполнения того, что постановил суд. Я просто-напросто выполняю свой долг. Я просто люблю молочный шоколад. Какие ко мне могут быть претензии?



<- Шоколатье Глава I: http://www.proza.ru/2015/05/11/1287


Рецензии