Философ-странник

Глава из книги Игоря Гарина "Владимир Соловьев", Харьков, 1994, 240 с.

Пусть укажут мне философское учение, которое, признавая в полной мере результаты современного знания и его строгие методы, сочетало бы с ним умозрение столь возвышенное, широкое и смелое, столь враждебное всякому догматизму и вместе с тем непосредственно проникнутое положительными религиозными началами. Художеству мысли в его [Вл. Соловьева] творениях соответствовало и художественное совершенство ее выражения, и мы смело можем признать его одним из великих художников слова не только русской, но и всемирной литературы.
С. Н. Трубецкой

Характеризуя философию Владимира Сергеевича Соловьева, почти все пишущие о нем начинают с ее теоретической мощи, целостности, виртуозности синтеза, полностью растворяющего в себе идеализм и материализм, веру и знание, рационализм и эмпиризм, субъект и объект... Хотя идеи внутренней духовности существующего, абсолютного всеединства и Богочеловечества являются центральными в философском творчестве Соловьева, я начну не с них, а с тех человеческих качеств самого творца, которые, как мне кажется, всегда и везде определяют содержание и форму творения. Творчество — сумма влияний, но определяющим является влияние характера самого творца.
Какие черты личности определили мировоззрение нашего героя?
В книге  Ф и л о с о ф и я  с в о б о д ы  Н. А. Бердяев сетовал: «Как ужасно, что философия перестала быть объяснением в любви, утеряла Эроса, превратилась в спор о словах». Так вот, в мировой культуре трудно сыскать иную философию, которая была бы таким объяснением в любви, таким любовным трепетом перед таинственной и благодатной Софией, таким ожиданием встречи с небесной невестой, таким любовно-софийным отношением к миру и человечеству, какой явилась философия русского Данте. «Здесь открывается жизненный нерв его философии», — проницательно замечает Е. Н. Трубецкой.
Эрос есть именно то, чем она живет, откуда она черпает все свои краски, источник всего ее воодушевления и творчества.
С юных лет и почти до конца своих дней Соловьев провел большую часть жизни в состоянии эротического подъема. С этим подъемом безо всякого сомнения связано все положительное и отрицательное в его учении. — Его философия не была бы жизненной мудростью, если бы она не сплеталась корнями с самым мощным из его жизненных стремлений. С другой стороны, если бы его душевная жизнь в самой глубине своей не озарялась светом его философского и религиозного идеала, в его характере не было бы той цельности, которая составляет красу его духовного облика.
В мировой культуре имеется немного примеров мудрости, всецело исходящей из чувства любви. После Христа — это Данте и Соловьев! У того и другого философия неотделима от поэзии, мифологии, аллегории с их страстностью, впечатлительностью и восторгом. С. Н. Булгаков считал, что мировидение Соловьева определяли не только его философские произведения, сколько его стихи:
И всё определеннее напрашивается мысль, что в многоэтажном, искусственном и сложном творчестве Соловьева только поэзии принадлежит безусловная подлинность, так что и философию его можно и даже должно поверять поэзией.
Необыкновенно одаренная натура, страстный искатель «истин вековых», восторженный подвижник, требующий от истины добросовестности, нравственности и синтетичности, Соловьев был сначала поэтом и уж затем философом, но и философию пишущим как гимны любви, истине, красоте: «...если кто из вас захочет посвятить себя философии, пусть он служит ей смело и с достоинством, не пугаясь ни туманов метафизики, ни даже бездны мистицизма; пусть он не стыдится своего свободного служения и не умаляет его, пусть он знает, что, занимаясь философией, он занимается делом хорошим, делом великим и для всего мира полезным». Он и человека определял как животное поэтизирующее и метафизирующее. Я бы еще добавил: мифологизирующее, — ибо всё его творчество насквозь пронизано мифом. Главное здесь не в том, что он хорошо знал и критически осмыслил теории мифа Шеллинга, Куна, Мюллера, Риттера, Крейцера, Бунзена, Бенфея, но в том, что сам обладал мифологизирующим сознанием и считал невозможным понимание всемирной истории и христианства без проникновения в пещеры духа и человеческого подсознания, мифы порождающие.
Мистицизм Соловьева тесно переплетен с его мифологией: определяя предмет мистической философии, он, в сущности, говорит о том «внутреннем порядке», который открывается в структуре мифа:
Предмет мистической философии есть не мир явлений, сводимых к нашим ощущениям, и не мир идей, сводимых к нашим мыслям, а живая действительность существ в их внутренних жизненных отношениях; эта философия занимается не внешним порядком явлений, а внутренним порядком существ и их жизни, который определяется их отношением к существу первоначальному.
А. И. Введенский считал, что Соловьев не успел до конца разработать свой мистицизм и что последний остался у него в недосказанном виде — это же относится к его мифологии, пронизывающей все его работы и постепенно вытесняющей логически-категориальную систему.
На философии Соловьева лежит рельефный отпечаток его высокой духовности, человечности, духовной свободы. В своей лекции  И с т о р и ч е с к и е  д е л а  ф и л о с о ф и и  он определял философию как человечность, вечное искание духовной свободы, преодоление животного начала, то есть приписывал ей свои собственные черты.
Итак, что же делала философия? Она освобождала человеческую личность от внешнего насилия и давала ей внутреннее содержание. Она низвергала всех ложных чужих богов и развивала в человеке внутреннюю форму для откровений истинного Божества. В мире древнем, где человеческая личность по преимуществу была подавлена началом природным, материальным, как чуждою внешнею силою, философия освободила человеческое сознание от исключительного подчинения этой внешности и дала ему внутреннюю опору, открывши для его созерцания идеальное духовное царство.
Первое историческое дело философии — освобождение человека от рабства, от полной подчиненности природе, от всех форм насилия, в том числе насилия интеллектуального, властного, идеологического. Человек внутренне свободный, Соловьев считал недопустимым ограничивать дух никакими условиями, даже самыми высокими принципами.
И если теперь мы спросим: на чем основывается эта освободительная деятельность философии, то мы найдем ее основание в том существеннейшем и коренном свойстве человеческой души, в силу которого она не останавливается ни в каких границах, не мирится ни с каким извне данным определением, ни с каким внешним ей содержанием, так что все блага и блаженства на земле и на небе не имеют для нее никакой цены, если они не ею самою добыты, не составляют ее собственного внутреннего достояния. И эта неспособность удовлетвориться никаким извне данным содержанием жизни, это стремление к все большей и большей внутренней полноте бытия, эта сила-разрушительница всех чуждых богов, — эта сила уже содержит в возможности то, к чему стремится, — абсолютную полноту и совершенство жизни. Отрицательный процесс сознания есть вместе с тем процесс положительный, и каждый раз, как дух человеческий, разбивая какого-нибудь старого кумира, говорит: это не то, чего я хочу, — он уже этим самым дает некоторое определение того, чего хочет, своего истинного содержания.
Эта двойственная сила и этот двойной процесс, разрушительный и творческий, составляя сущность философии, вместе с тем составляет и собственную сущность самого человека, того, чем определяется его достоинство и преимущество перед остальной природой, так что на вопрос: что делает философия? — мы имеем право ответить: она делает человека вполне человеком. А так как в истинном человеческом бытии равно нуждаются и Бог и материальная природа, — Бог в силу абсолютной полноты своего существа, требующий другого для ее свободного усвоения, а материальная природа, напротив, вследствие скудости и неопределенности своего бытия, ищущая другого для своего восполнения и определения, — то, следовательно, философия, осуществляя собственно человеческое начало в человеке, тем самым служит и божественному и материальному началу, вводя и то и другое в форму свободной человечности.
Мы видим, философия эта глубоко экзистенциальна, свободна и человечна. Это прежде всего философия жизни, а не погоня за логическими схемами и категориями. Одну из своих работ — Ж и з н е н н ы й  с м ы с л  х р и с т и а н с т в а — Соловьев начинает с изображения жизненного хаоса и всеобщей борьбы за существование (взаимопоедания) с тем, чтобы в конечном итоге прийти к философии жизни, построенной на взаимной гармонии и любви. Здесь тоже проявлялись черты личности Соловьева — свободолюбие, свободомыслие, человечность. Соловьев сильно страдал от оков, наложенных на мысль в его стране, от догматизма, идолопоклонства, местничества, провинциализма.
Ничто так не раздражало покойного философа, как идолопоклонство. Когда ему приходилось иметь дело с узким догматизмом, возводившим что-либо условное и относительное в безусловное, дух противоречия сказывался в нем с особой страстностью.
Тот широкий универсализм, который мы находим у высших представителей философского и поэтического гения, был ему присущ в высшей мере; именно благодаря этому свойству он был беспощадным изобличителем всякой односторонности и тонким критиком: в каждом человеческом воззрении он тотчас разглядывал печать условного и относительного.
В вопросах исторических, церковных, общественных он часто колебался, быть может, заблуждался и обманывался... Но он был честный, пламенный, неутомимый искатель правды на земле, и он верил, что она сойдет на землю.
Он начинал с нигилизма и материи, но подвижническая ненасытность не позволила ему надолго задержаться: на реализме останавливаются лишь от избытка сил и здоровья — когда силы столько, что уже и ума не надо. Он же был ненасытен. Motus animi continuus. Он жаждал, вожделел, страстно желал идти все дальше и дальше и уже в юности преодолел то, что при недостатке энтелехии и эйдоса становится смыслом бытия, — грабеж, подлость, пошлость, полное отыквление. Философ — всегда творец духовности, или самоуглубленный созерцатель, или искатель путей к Богу, или величайший человеколюб, но не трублион материального экстремизма, не экспансионист, не глашатай. «Люди факта живут чужою жизнью, но не они творят жизнь. Творят жизнь люди веры».
Уже в магистерской диссертации Соловьев развенчивает позитивизм и рационализм. Даже не в  К р и т и к е  о т в л е ч е н н ы х  н а ч а л,  а уже в  Ж и з н е н н о м  с м ы с л е  х р и с т и а н с т в а  19-летний мудрец намечает грядущую философию жизни, которая существенно не изменится в дальнейшем. Уже здесь, отталкиваясь от картины жизненного хаоса и мирового зла, основанного на выживании одних за счет других, он живописует цельность жизни, основанную не на взаимоистреблении, а на гармонии и любви. Смысл жизни — принцип всеединства; божественное всеединство — живая личная сила, возвышающая жизнь до блага, добра и красоты, до всего того, чего всегда так не хватало в этой стране.
Категорийность, идеализм, склонность к теоретической философии не помешали молодому философу поставить жизнь в центр своей системы рядом с идеей о ней.
Так, редчайшим образом Вл. Соловьев сумел отождествить строжайшую систему абстрактных категорий с их чисто жизненным, всегда становящимся наполнением. Думается, что такого рода философов в истории было чрезвычайно мало; и если они были, то им редко удавалось делать это с такой яркостью и простотой, как это было у Вл. Соловьева.
Мне кажется, Розанов не вполне прав, говоря о Соловьеве как о застрельщике, духовном революционере или опрометчивом преобразователе. Мне в нем видится гораздо больше традиционалист, накопитель, фундаменталист. Не могу согласиться и с тем, что он много начал, но почти во всем или не кончил, или не успел, или вернулся назад. Так бывает именно с застрельщиками, но не с факелоносцами. Соловьев потому вечен, что не низлагал, а «нес факел» — факел, зажженный отцом идеализма и отцами церкви, факел Плотина и Оригена, Якоба Бёме и Сведенборга, факел Шеллинга, факел всех богоискателей и духовидцев.
Соловьев так необъятен, что до сих пор не утихают споры, какая часть его философии — онтология, космогония, гносеология, антропология — преобладает.
Называя Соловьева пилигримом, я, прежде всего, и имел в виду его неутомимые искания, духовную и жизненную непоседливость, экспансивность, жадность до перемен — всё, за что Е. Н. Трубецкой характеризует Соловьева как вечного странника, вроде некрасовского Власа.
Эта постоянная неустойчивость и подвижность, это неугомонное и бездомное искательство чистой истины должны отшвырнуть в сторону все традиционные ярлыки и неподвижные вывески, которыми часто сопровождается традиционное понимание Вл. Соловьева.
Характеристика, данная Е. Н. Трубецким В. С. Соловьеву, в полной мере распространяется и на его философию:
Своим духовным обликом он напоминал тот, созданный бродячей Русью, тип странника, который ищет вышнего Иерусалима, а потому проводит жизнь в хождении по всему необъятному простору земли, ищет и посещает все святыни, но не останавливается надолго ни в какой здешней обители. В такой жизни материальные заботы не занимают много места; у странников они олицетворяются всего только небольшой котомкой за плечами. Сам Соловьев сознавал себя таким.
Строго говоря, и философом-то Соловьев был лишь в промежутках между своими странствиями: в ранней молодости написал две диссертации и в конце жизни вернулся к проблемам теоретической философии. Всё его творчество — тоже странствие: поэзия, критика, журналистика, политология, теософия, проблемы конфессионального характера... И трагическое одиночество — результат «странствий». И отсутствие «концов»...
В своем духовном странствии Соловьев пришел к выводу, что даже Божественное откровение не есть нечто раз и навсегда данное и завершенное, что откровение продолжает существовать и развиваться и что Бог учит человечество постепенному восприятию открывающейся истины.
Я уже писал о том, что воспитанный на западной философии и воспринявший множество западных идей, Соловьев остался всецело самобытным и русским мыслителем. Причина тому — его российский менталитет, постоянная бездомность и неустроенность жизни, русская душа, грезящая о всемирно-духовном и материальном освобождении, русское сердце, нигде не находящее уюта, вечный крах идеалов, вечное отсутствие свободы, вечное одиночество, безразличие окружающих, травля...
Очень важная мысль: философия Соловьева возникла не как реакция на кризис западной мысли, на распыление, расщепление, несобранность мира, на пессимизм, материализм, нигилизм европейского миропонимания, а как острая потребность преодолеть российскую отсталость, понять фальшь несокрушимого единства и соборности, ликвидировать напыщенный провинциализм и выдаваемую за единственную великую истину тщедушную и ограниченную «правду». В этой книге не берусь судить — удалось или не удалось ему решить грандиозную задачу, я лишь констатирую: всё то, что обычно называют стремлением к цельному знанию, синтезу, всеединству, преодолением кризиса западной философии объединением всего истинного, что она в себе заключает, ликвидацией оторванности западной философии от богословия и естественных наук, — представляло собой гениальную попытку создать максимально плюралистическую и терпимую философию, обходящуюся без жертвоприношений...
Когда Соловьев писал, что мерилом истины является добросовестность — добросовестное желание достичь достоверности, — то для меня это означает признание всех срезов достоверности, всей совокупности «правд».


Рецензии
Безусловно - Эрос - начало и суть творения.

Абракадабр   05.06.2018 08:26     Заявить о нарушении
May the Force be with you!

Игорь Гарин   05.06.2018 08:33   Заявить о нарушении
Не взирая на лица!))

Абракадабр   05.06.2018 08:38   Заявить о нарушении