Запад и Восток

Глава из книги Игоря Гарина "Владимир Соловьев", Харьков, 1994, 240 с.

Поклонение своему народу как преимущественному носителю вселенской правды; затем поклонение ему как стихийной силе, независимо от вселенской правды; наконец, поклонение тем национальным односторонностям и историческим аномалиям, которые отделяют народ от образованного человечества, поклонение своему народу с прямым отрицанием самой идеи вселенской правды — вот три постепенные фазы нашего национализма, последовательно представляемые славянофилами, Катковым и новейшими обскурантами.
В. С. Соловьев

В дореволюционной России, еще не отвернувшейся от величайшего национального мыслителя, были исписаны горы бумаги для определения его принадлежности к одной из двух партий — славянофилов или западников. Это типичный пример сведения человека многомерного к примитивному. Дело, конечно, не в том, что Соловьев стоял над схваткой или менял свои взгляды, — дело в том, что во всеобъемлющем мировидении мудреца нет места крайностям: всеединство исключало партийность.
В текстах Соловьева мы найдем все самые лучшие и самые худшие слова о русском народе, апологию и развенчание Запада, уничижение православия и упование на третью силу — славянство и Россию, славословие католичеству и проклятые папизму, и всё это — не приписываемые ему противоречия, а естественное следствие свободомыслия, широкомыслия и глубокомыслия, антиномий и противоречий не страшащихся. Естественно, в иррациональной стране, вечно пекущейся о рационализме, такая позиция была наиболее уязвимой: для всех он был чужой...
Соловьев прекрасно понимал, что славянофильский шовинизм и идолопоклонство перед русским народом, даже перед аномалиями русского народа, ничего, кроме вреда, принести народу не могут. Патриотизм заключается не в прославлении кабака как великолепного дворца, а в чистке авгиевых конюшен.
Увлекаться фантазиями могут самые умные и почтенные люди, а их близкие по личному чувству, естественно, дорожат увлечениями своих друзей и наставников. Но для того, чтобы целая партия или школа (не говоря уже о всем обществе или о всем народе) постоянно закрывала глаза на действительность и вопреки самой полной очевидности пребывала в уверенности, что грязный кабак есть великолепный дворец, нужно, чтобы эта партия или школа состояла либо из умалишенных, либо из шарлатанов.
Гневные филиппики Соловьева были направлены не против Хомякова и славянофилов «первой волны», которые не столько отрицали Запад, сколько фантастически идеализировали все русское («это были западно образованные люди, которые даже критиковали тогдашнюю российскую действительность не хуже западников»), сколько против теоретиков национального эгоизма (Н. Я. Данилевский) и национального обскурантизма (К. Н. Леонтьев). Стоило появиться расистской книге Н. Я. Данилевского, прославляющей «высшую расу» — славяно-русский национальный тип, как Соловьев со всем присущим ему пафосом обрушился на теорию особого и притом наиболее совершенного типа русского народа, приведя многочисленные факты русской истории, убийственные для этой теории.
Узкоэгоистическое отделение русского народа от всех других народов унизительно прежде всего для самого русского народа, ибо человечество — живой организм, а отдельные народы и нации — живые части этого организма. А раз так, то убийственно механически разделять нации, заявляя «пустые претензии» о «нашей внеевропейской или противоевропейской преднамеренной и искусственной самобытности». Соловьев называет Данилевского реакционером, а его книгу  Р о с с и я  и  Е в р о п а  — катехизисом славянофильства, противопоставляя идее национальной исключительности вековой труд по «освобождению России от явных общественных неправд, от прямых противоречий христианскому началу».
Русские патриоты, вековой труд извечно недолюбливающие, не заставили себя ждать: на Соловьева немедленно обрушился огненный шквал. Чего тут только не было: и оскорбительная критика русского прошлого и русского настоящего, и удовольствие по поводу того, что история России «не имеет никакого содержания», что религия ее — «одно суеверие», что «русские даже не способны иметь ум и совесть, а всегда имели и теперь имеют одну подлость», и «извращение учения славянофилов», и навязывание им «культа силы», и отрицание национального сознания и великих идей...
Осуждали человека, видевшего в России — третью силу, призванную объединить Восток и Запад, а в русском народе — великую нацию, принявшую на себя подвиг самоотречения. В работе  Т р и  с и л ы  Соловьев представлял Россию как страну, в которой народ-страдалец стремится к истине единения, в самоотречении своем противостоящий бесчеловечному Востоку и безбожному Западу.
Глубокая любовь Соловьева к своей стране и своему народу легко обходилась без декларируемого патриотизма, слишком часто граничащего с идиотизмом или кровожадностью, без славянофильства и западничества. Он был равно беспощаден к язвам собственной страны и Европы, православия и католичества, но в душевных пристрастиях всегда отдавал бесспорное предпочтение «русской деревне», нравящейся ему «больше итальянской». Он ехал за границу «освежиться от русского чада и кой-что посмотреть», дабы тут же «поспешить в Россию, по которой уже давно тоскую».
Если в чем и можно было упрекнуть Соловьева, то не в недостатке любви к родине, а в избытке всё того же русского мессианства. А. В. Станкевич в статье с ироническим названием  Т р и  б е с с и л и я  так и сделал. Упования Соловьева на третью силу — славянство и Россию, — писал он, — беспочвенны: «Внешний образ раба нашего народа, бедность и беспорядок России — вот ручательства будущего великого призвания ее в глазах автора!!».
Впрочем, мессианство это было специфическое, чисто соловьевское, я бы сказал, уничижительно-самобичующее.
В московском государстве, как прежде в Византии, религиозные и нравственные начала были совсем исключены из области политических и социальных отношений. В этой области на место вселенского христианского идеала явились чисто языческие понятия и чувства. Собственной нации и национальному государству было возвращено абсолютное значение, отнятое у них христианством. В московской России, вследствие крайнего невежества и разобщения с цивилизованным миром, этого рода реакция против христианского универсализма проявлялась во всей силе. Признавая себя единственным христианским народом и государством, а всех прочих считая «погаными нехристями», наши предки, сами не подозревая того, отрекались от самой сущности христианства.
Соловьев видел в истории России два национальных подвига: «призвание варягов и реформы Петра» — «тут Россия была спасена от гибели не национальным самомнением, а национальным самоотречением». Именно эта национальная способность к христианскому самоотречению является той чертой, благодаря которой Россия может претендовать на роль «третьей силы», считал Соловьев.
Русская склонность к самоотречению, выразившаяся в призвании варягов и открытии «окна в Европу», максимально гармонирует с христианским смирением. Вот почему русский народ — органически народ христианский. Приняв христианство из Византии, где оно воспринималось формально и где вера не влияла на жизнь, русский народ во главе с Владимиром избавился от византизма и осознал, что христианская вера способна преобразовать жизнь.
Хотя в русской истории и были попытки пойти по пути Византии и повторить ее гибельные ошибки, например, укрепить государство за счет церкви (царство Ивана Грозного), но никакие силы не смогли отвратить народ от его христианского призвания. Ошибкой было и никоново стремление к другой крайности — клерикализму, московскому папизму. Роковыми последствиями реформ Никона стали церковный раскол, приписываемый Соловьевым антихристову началу и культурной косности Никона, и принятие царства церковного кесаря, ослабившее духовную сущность Церкви и позволившее царю в подходящий момент устранить патриарха.
Суд над Никоном выявил весь грех русской истории, он обвинил Никона в клерикализме, то есть присвоении духовным авторитетом функций светской власти, но оправдал в византизме, то есть подчинении Церкви светской власти (осудив раскольников, Никон вынужден был обратиться за помощью к светской власти, тем самым передав на суд и расправу светской власти духовные дела).
Реформы Петра — второй подвиг самоотречения русского народа: «В его лице Россия изобличила византийские искажения христианства, — самодовлеющий квиетизм». Именно Петр, по мнению Соловьева, избавил Россию от староверческой китайщины и от запоздалой пародии на средневековый папизм. «Упразднение патриаршества и учреждение Синода, — провиденциальная мудрость преобразователя». Удивительно, но Соловьева не смутила даже фраза Петра о необходимости учинить духовную коллегию под наблюдением офицера, как и награждение Петром архиереев генерал-адъютантскими аксельбантами и объявление самого царя духовным главой Церкви. Хотя Соловьев писал, что при Петре Церковь «одела государственный мундир», он свято верил в антивизантийскую направленность его реформ, считая, что они и освобождение крестьян — крупнейшие вехи на пути к христианскому царству.
Все лучшее происходило в России через самоотречение: таковым было принятие христианства, обретение государственности в результате призвания варягов, просвещение в результате петровского призвания европейцев (сегодня к этому можно было бы прибавить капитализацию в результате отказа от соборности). Каждый раз, когда русский народ не был готов к самоотречению, писал Соловьев, он уходил с истинного пути и терял свою самостоятельность. Так случилось в период самовозношения Московской Руси, кончившийся татарами, так, по мнению Соловьева, происходило в его время, ко¬гда подмена самоотречения ложным патриотизмом и национальным эгоизмом подготовила приход антихриста. Как бы ни относиться к этим идеям, ведь-таки подготовила...
По Соловьеву, Россия имеет в мире всецело религиозную задачу — службу христианскому делу, для которого и государственность, и мирское просвещение — лишь средства.
Для того чтобы понять эту задачу, необходимо отречься от церковной исключительности, необходимо свободное и открытое общение с духовными силами Запада.
Если мы верим во внутреннюю силу восточной Церкви и не допускаем, что она может быть облатынена, то мы должны желать общения с Западом.
Цель Соловьева как мыслителя — духовное примирение с Западом любой ценой, даже ценой отречения от собственной духовной исключительности. Любопытно, что он сам считал самоотречение отнюдь не актом подвижников и святых, а, наоборот, — преисполненных идеей национальной исключительности и национального эгоизма людей, подобных Петру, выразителей бессознательной воли народа. В этом смысл «русской идеи» Владимира Соловьева.
В единении Востока и Запада Соловьев значительную роль определял двум народам — полякам и евреям: евреям — как народу, давшему Христа, полякам — как «живому мосту».
Наступит день, и исцеленная от долгого безумия Польша станет живым мостом между святыней Востока и Запада. Могущественный царь протянет руку помощи гонимому первосвященнику.
Свидетельствует один из близких друзей мыслителя В. Л. Величко:
Стороннику вселенского объединения еще важнее был религиозный мотив сочувствия к полякам: он чуял и призывал всеми силами души возможность положить начало соединению церквей именно сперва в недрах славянской семьи. Он считал, с русской и общеславянской точек зрения, тяжкими преступлениями грубость и недомыслие, а тем паче предвзятую вражду по отношению к Польше.
Чуть ли не единственный из крупных русских мыслителей, Соловьев испытывал глубокую любовь к еврейскому народу. Достаточно сказать, что именно о нем он молился перед смертью. Его всегда волновала проблема появления Христа именно в среде еврейского народа. В работе  Е в р е й с т в о  и  х р и с т и а н с к и й  в о п р о с,  отмечая монотеизм древнееврейского народа, резко отличавший его от окружающих язычников, он высказывал мысль об окончательном торжестве еврейства, отвернувшегося от своего Сына с тем, чтобы в конце концов примириться с Богом через Христа. Трудно сказать, какие подсознательные импульсы определяли это его пристрастие, но, видимо, в иудаизме он обнаруживал лучший пример «всеединства» идеи и материи:
Для всякой идеи и всякого идеала еврей требует видимого и осязательного воплощения и благотворных результатов; еврей не хочет признавать такого идеала, который не в силах покорить себе действительность и в ней воплотиться; еврей способен и готов признать самую высочайшую духовную истину, но только с тем, чтобы видеть и ощущать ее реальное действие. Он верит в невидимое (ибо всякая вера есть вера в невидимое), но хочет, чтобы это невидимое стало видимым и проявляло бы свою силу; он верит в дух, но только в такой, который проникает всё материальное, который пользуется материей как своей оболочкой и своим орудием. Не отделяя духа от его материального выражения, еврейская мысль тем самым не отделяла и материю от ее духовного и божественного начала; она не признавала материю саму по себе, не придавала значения вещественному бытию как таковому. Евреи не были служителями и поклонниками материи. С другой стороны, будучи далеки от отвлеченного спиритуализма, евреи не могли относиться к материи с равнодушием и отчуждением и еще менее с тою враждою, которую питал к ней восточный дуализм. Они видели в материальной природе не дьявола и не Божество, а лишь недостойную обитель богочеловеческого духа. Между тем как практический и теоретический материализм подчиняется вещественному факту как закону, между тем как дуалист отвращается от материи как от зла, — религиозный материализм евреев заставлял их обращать величайшее внимание на материальную природу, но не для того чтобы служить ей, а чтобы в ней и через нее служить Вышнему Богу.
В отличие от других мыслителей, Соловьев не считал социализм с его тяготением к материи и капиталу еврейской идеей, причисляя коммунистический идеал к разновидности человеческого примитивизма. Приоритет экономической жизни над всеми остальными сферами бытия доводит мещанскую жизнь до ее логического конца:
То существенное обстоятельство, что социализм ставит нравственное совершенство общества в прямую зависимость от его экономического строя и хочет достигнуть нравственного преобразования путем экономической революции, ясно показывает, что он, в сущности, стоит на одной и той же почве с враждебным ему мещанским царством, именно на почве господствующего материального интереса... Социализм лишь проводит принцип плутократии с большей последовательностью и полнотой.
С присущей ему проницательностью Соловьев разглядел за обещаниями, даваемыми коммунистами пролетариату, демагогию и обман:
Главный грех социалистического учения не столько в том, что оно требует для рабочих классов слишком многого, сколько в том, что в области высших интересов оно требует для неимущих классов слишком малого и, стремясь возвеличить рабочего, ограничивает и унижает человека.
Приоритет материи над духом в коммунистической доктрине вульгаризирует ее тем более, что справедливый общественный правопорядок связан не с равенством неравных от природы людей и не с обобществлением, но со свободой самовыражения, наличием высших целей и уважением человеческих прав.
Поэтому, когда социализм ставит последнею целью деятельности материальное благосостояние и вместе с тем требует, чтоб это была цель общественная, то есть чтоб имелось в виду благосостояние всех, то это требование заключает в себе внутреннее противоречие, избегнуть которого социализм может, только выйдя из экономической сферы, то есть, перестав быть социализмом.
Благо других может быть постоянным мотивом моей деятельности, и, следовательно, сама эта деятельность может иметь нормальный характер лишь в том случае, если я признаю заботу о других для себя обязательною, то есть признаю, что другие имеют на меня некоторые права, ограничивающие мой материальный интерес. Но в таком случае этот последний уже не есть определяющий мотив и высшая цель моей деятельности, ибо высшая цель не может быть ничем ограничена, так как тогда явились бы две высшие цели, что нелепо; определяющим мотивом является здесь уже справедливость, заставляющая меня уважать чужие права, и высшею целью является правда, то есть осуществление всех прав, осуществление справедливости.


Рецензии
"...декларируемого патриотизма, слишком часто граничащего с идиотизмом или кровожадностью...", - Соловьёв и сейчас был бы диссидентом.
С уважением
Владимир

Владимир Врубель   08.06.2018 21:09     Заявить о нарушении
Так он и есть! Величайшего русского мыслителя одинаково травили при жизни и после смерти...

Игорь Гарин   08.06.2018 21:24   Заявить о нарушении