Крутой ченч. отрывок первый

     Основан на реальных событиях – провалиться мне на этом месте!
                                                                            1
Над белым судном, упорно тянущим  свой трал в глубинах темных вод, висела черная ночь. Белые чайки плавно парили в свете забортных прожекторов.

- Ребята, подъё-ом! На вахту…

Один мой знакомец – хирург, кстати, знатный –  как-то  сказал: «Я люблю в книжках  читать, где  действия и события.  А  где, там  – птички, поют, солнышко светит…». И пепел выразительно с сигареты стряхнул.

Эх, лекарь, лекарь: просто так и солнце никому не светит, и птички не поют, а уж строки и подавно задаром не пишутся! Символы «вкуривай»: ночь – черная, воды – темные, времена, угадывай  – мутные. Правильно из всего смекай: середина девяностых годов прошлого столетия. Где только чайки – да и то, в заморской стороне, – ангельски белокрылы и чисты.

А действий и событий дальше будет – закачаешься: и головой из стороны в сторону водить, и покачивать от увиденного ею ошеломленно.

- Ребята, подъё-ом! На вахту, - ночной глашатай, не дожидаясь ответа, поспешил закрыть дверь.

Коренной нетвердым  движением руки нащупал кнопку включателя надкоечной лампочки, и через мгновение замкнутое пространство переборок и шторки озарилось тусклым желтым светом.

Свет очень важен был сейчас. Свет – это жизнь! Свет – это хоть какая-то  гарантия того, что усталые веки не сомкнутся опять, и не впадет Леша Коренной в сладкое сна забытье, которое уж обязательно окончится громогласным ревом: « Лёха - мать твою, перемать! – там уже короба на транспортере стоят!».

Бывало и такое! Не в этом, правда, рейсе.

Хоть и насилу, но разлепил-таки Леша глаза, сразу увидав деловито ползущего по переборке таракана.

«Ну, тебе-то что не спится, черт усатый? Ты же – свободная тварь: спал бы себе еще! Это я – человек подневольный… Да, какой там человек: матрос просто!».

Удрученно вздохнув, Алексей пристукнул таракана кулаком и поднялся.

Через пять минут он уже одевался в тамбуре трюма, сосредоточенно напяливая шерстяной, порванный на пятке носок, на левую – первой! - ногу: чтоб спокойной, значит, вахта выдалась: «Без приключений!».

Напрасно, Лёша, нынче ты на то надеешься!..

А в это самое время двумя палубами выше, старший механик, сморгнув накатившую слезу, поднял трубку телефона на своем столе.

- Вахтенный механик? Стармех говорит. Серега, у тебя там кто свободен более-менее?.. Второй моторист с электриком?.. Слушай, пришли-ка их ко мне: пусть поднимутся!

Черная-черная ночь висела над белым судном. Загудели лебедки – трал поднимали на борт. Белокрылые чайки, почуяв свежую добычу, крича, вились за кормой.

                                                                           2
- Я люблю эту женщину! А эта скотина!.. Я убью его! – и старший механик, скомкав теребимую в руке салфетку, в сердцах швырнул ею об стол.

Безмолвные моторист с электриком, смиренно пригубившие уже по приказу начальника разведенного спирта и закусившие немало  обветренными, скукожившимися  кусочками сыра, терпеливо готовились слушать дальше – время их вахты в машинном отделении шло неумолимо.

Леша Коренной был в этот отчаянно ранний – половина четвертого утра – час несколько ниже той бури высоких стармеховских страстей: на две палубы, аккурат. И, облачившись в  тамбуре почти полностью в трюмную свою амуницию (свитер, ватные штаны, валенки с галошами), бросил рядом фуфайку с шапкой, суровые рукавицы с белыми перчатками в них,  и замечательный свой трюмный ремень – в последний момент он все это наденет, - и блаженно примостился полулежа на широкую лавку, неизвестного создателя которой не уставал мысленно благодарить: так широка, удобна, и по высоте в самый раз та была.

Оставалось еще несколько минут, чтобы отрешенно понаблюдать – как в телевизоре - сквозь узенький квадрат отверстия ленточной галереи, противоположный конец которой через два десятка метров выходил уже на упаковку рыбцеха, за привычными приготовлениями упаковщиков – Саньки и Гены. И пока они не встали по рабочим местам, есть еще время покемарить с открытыми глазами, думая ни о чем.

О чем вообще можно в сей час думать?..

Это маленькое помещение тамбура первого трюма было тихой для Леши заводью в суматошном водовороте судовой жизни. На натянутых поодаль концах (на судне нет веревок – здесь только концы!) сушились поочередно два комплекта трюмной «одёжи» - в один он облачался на первые четыре часа работы, другой одевал на вторую половину вахты: «В сухое переодёнусь – как чек!». В потаенном месте лежали две электрические лампочки, пара запасных перчаток, и книга «Тартарен из Тараскона», которую к концу рейса Леша намеревался одолеть: даешь глоток духовности в каждый день серой обыденности! С просвещением Коренной не гнал во весь опор – смаковал строки, гораздо чаще прикладываясь «дремануть» на замечательную, широкую лавку во время случайных остановок рыбцеха: он просто-таки обязан был беречь по ходу вахты драгоценные силы трюмного – для работы добросовестной.

Работать недобросовестно и без души Коренной не умел – к двадцати девяти годам не смогли  еще трудиться на совесть его разучить: как нынче не старались!

А удача, о которой Леша Коренной пока не ведал, еще била порой хвостом…

                                                                         3
Объемный электродвигатель, что вахта за вахтой исправно тянул резину черной ленты с вереницей коробов на ней, загудел натужно и мощно. И через полминуты первый продолговатый короб ухнул всей своей тридцатикилограммовой тяжестью в заиндевелое пространство трюмного лотка.

- Пора, однако! – делово скомандовал сам себе Коренной.

Он неспешно натянул белые перчатки машинной вязки – это можно было делать еще полулежа, -  после чего поднялся с почти старческим кряхтением, подпоясался ремнем, одел на голову шапку-подшлемник, всунул руки еще и в суровые рукавицы, и, подняв деревянную крышку трюмного лаза, ловко спустился по отвесному трапу вниз.

Мороз привычно ущипнул его щеки.

Кряхтенье старческое было данью береговому уюту, который с такой сладостью вспоминался в эти минуты сонной, человеческой слабости этого предрассветного, чертова часа. А рукавицы суровые поверх перчаток вязаных – чтоб кончики пальцев не стыли; а если, положим, короб разлетевшийся перевязать завязкой заново надо – снял их быстренько, за пазуху телогрейки заложив, да гибкими пальчиками, в перчатки белые одетые, узлов морских и навязал: чин-чинарем!

Алексей любил трюм. Всей душой – открыто, и не стесняясь. Любил его мужскую суровость, любил это ежедневное преодоление, когда всего лишь полчаса отделяют теплую постель от мороза под тридцать. Любил эти увесистые короба, что съезжали к нему по стальному лотку, а он – короб за коробом, как кирпичик за кирпичиком – городил из них неприступную стену. Любил и трюмное одиночество, в котором никто не стоял за спиной, никто не перебивал его мыслей.

Да, порой здесь приходилось напрягаться! Случалось на «дальняке» - дальних углах трюма, - метаться так, что и миг тяжело было улучить, чтобы сбросить с себя отсыревшую фуфайку. Но когда миг этот все же урывался, и распаренное от бешеного ритма тело чувствовало бодрую свежесть морозца, блаженство от этой маленькой победы было почти неземным… Или напротив, когда приходилось мерзнуть, как лисий хвост, обалдевая от мысли, что прошло лишь сорок минут вахты, а впереди еще семь с лишним часов такой каторги, согревала лишь мысль о горячем чае в получасовой перерыв. Но, знал Коренной верный, одним им только и знаемый, способ избавления от всех трюмных печалей. В любом случае – надо срочно романтизировать ситуацию! Представить, к примеру, что не трюмный ты матрос, швыряющий короба, а аляскинский старатель, день за днем в трескучий мороз намывающий золото в своем лотке. А что не сделал состояние пока – так ведь не сразу повезет! Джек Лондон, к примеру, тоже в этом занятии не преуспел. Но, у Коренного-то, как не крути, на этом плавучем прииске восемь-десять долларов зеленых в сутки щелкает. А удача – удача, твердо верил он, однажды улыбнется: как же иначе?!

- …Я люблю эту женщину! А этот! – не договорив, старший механик вновь уронил на грудь свою тронутую сединой голову.

Клевал уже носом и электрик на мягком диване стармеховской каюты, а курносый, с прямым и чистым взором, моторист вдруг осмелился вякнуть:

- Ну, это ваши, Михалыч, проблемы.

В машинное отделение, что ли, на вахту ему срочно захотелось?.. Вот и наливай, неблагодарным, вот и изливай им душу свою!

А в этот же самый час в капитанской каюте мерцала свеча, что зажгла романтичная прачка, и слов попусту здесь не тратили…

Тьма за бортом становилась кромешной.

                                                                           4
А самая кромешная тьма – она ж всегда перед рассветом!

Вот-вот!..

Коренной уже порядком разогрелся за полчаса работы, когда спиной вдруг почувствовал сквозь гул вентилятора и привычную уху гамму трюмным скрипов, уханий и громыханий  постороннее вторжение. А обернувшись, увидел рвущийся сквозь трюмный лаз теплый воздух.

- Леха!.. Ле-еха-а!

- Кого там еще черт принес? – с присущим уже задором гаркнул Коренной и широко зашагал к трапу у лаза. А задрав голову, увидал «второго номера» упаковки Серегу Зеликовского.

- Леха! Там масляной хапнули – полные чаны!

Глаза Коренного вмиг загорелись лихорадочным блеском.

- Так, майнайте ее по транспортеру мне сюда! Это ж живые деньги!

И понеслось!.. И зашуршали по трюмному лотку увесистые рыбины с фиолетово-серым отливом крупной чешуи – деликатесная «масляная» рыба, на которую горел глаз и у местных перекупщиков. Рыбины мягко съезжали по стали лотка, глухо стукаясь головами о буфер, и тут уж их подхватывали загребущие руки трюмного. Коренной раскладывал рыбины на короба – чуть подморозиться: чтобы не схватились они потом единой глыбой.

Изредка «приезжали» и короба с рыбой: как-то надо было и работу изображать: по ходу вахты дело делалось. Ребята в цеху шевелились, спешили, судьбу на сей раз за эту горячку не проклиная. Только обреченно вздыхал пенсионер рыбмастер Николаевич, замирая от одной мысли, что будет, когда обо всем прознает технолог. Но молчал – начальство было сейчас далеко, а бригада из девяти характерных и непокорных – вот она, и с ними еще полрейса старику работать и ладить. Утешился рыбмастер в конце концов мыслью, что от законно причитающейся доли добычи откажется решительно и бесповоротно.

Рассвет занимался под крики чаек…

Коренной, исходя седьмым потом, пыхтя, вовсю воевал с масляной, успевая разбрасывать еще и короба. Ухватив за хвост, он волок выскальзывающие из мокрых рукавиц рыбины, нисколько не сомневаясь в справедливости подарка Нептуна. Это бонус за труд их адский. Уж на эти копейки ты, хамовитая береговая бухгалтерша, лапу не наложишь - перекури! Вот она, долгожданная золотоносная жилка!

А работавшие в цеху мавританцы сыпали проклятия на головы иноземцев, испепеляли  взорами, но тревожить сладкий сон старшего инспектора не решались: проснется начальник, вот тогда!..

В половине седьмого утра Коренной показался на упаковке рыбцеха. Из-под шапки валил пар, фуфайка покрылась инеем, рукавицы впору было выжимать.

- Все, хорош: мне уже прятать некуда!

А беспардонный и бесчувственный моторист в каюте старшего механика говорил хозяину:

- Михалыч, может пойдем мы уже – вахту сдавать скоро!

- А , хорошо, хорошо! – моргал мокрыми от слез веками стармех. – Там, передадите – пусть с заступающей вахты кого-то пришлют.

Взошедшее солнце искрило золотую дорожку к белому траулеру по игривым в это свежее утро волнам.

                                                                              5
Рассветная туманная дымка развеялась с первыми лучами взошедшего над океаном солнца. А вместе с ней, казалось, канула – разве что-то было? – и ночная канитель.

Но это только показалось…

В половине девятого утра, когда технолог, водрузив на свой мясистый, в рытвинах, нос очки, только-только умостился за столом, намереваясь по обыкновению разобраться в сводках и справках, в каюту без стука влетел Сиди.

- Технологь! – губы мавританца побелели от гнева и особенно четко выделялись на смуглом лице. – Твой матрос украль семь тонн рыба! Я звонить фиш-патруль, у тебя быть проблем!

Хороший мой друг – такой же пробитый мариман, когда поведал я ему после того рейса эту историю, горячо усомнился:

- Да, стояли бы тебе мавры так – смотрели! Они бы такой хай подняли – за инспектором сразу бы побежали.

Прав тут, в общем дружище: чувствовали всегда мавританцы себя хозяевами положения на наших судах, и законы свои диктовать пытались (а то и диктовали!), и обижать детей песков было нельзя в любом случае.  А  уж чем их больше обидеть, как не дорогой рыбы из-под носа увести?
 
Но на этом судне изначально сложилась несколько иная ситуация. А все оттого, что арендовал его всемогущий Сидха – это имя почти с благоговением произносил каждый моряк траулера.

- Я его видел в Калининграде еще, - рассказывал капитан самому Коренному однажды, - но там он был в европейском костюме, при галстуке. А тут уже – в национальной одежде, в балахоне их в этом…

Сидха имел, кроме костюма, и европейское образование. Поэтому, и сотрудничество построил на свой манер. Коренного сразу поразило то, как приехали – а, главное, как уехали! – люди Сидхи, оформлявшие в каюте капитана необходимые бумаги. По словам того, они лишь скромно выпили кофе и поспешили откланяться. Одеты были все в те же европейские пиджачки, только что без галстуков, у одного на голове была кепка. Но самое поразительное – они не взяли н и ч е г о! Ни мешка лука, ни мешка картошки, ни коробки мороженых курей: верьте – не верьте! Когда здесь такое было?

- Нравится Мавритания? – с небольшим лишь акцентом спрашивал у Коренного тот самый мавританец – в кепке, когда теснились они в рабочем катере, что на всех своих скоростях вез делегацию с судна на берег.

Коренной, как особо продвинутый матрос, конечно был десантирован в катер.

- Да, - покивал головой он. – А вот, скажите – вы не устаете оттого, что постоянно песком веет? Или, уже привыкли?

Правда, интересовало!..

- Нет проблем! – патриотично заверил собеседник. – В столица – в Нуакшот – посадили вокруг деревья – теперь никакого песка не метет.

Коренной покивал уважительно и понимающе. Он и вправду уважал людей, живущих на этих берегах – живущих бедно и тяжело, ежедневно укрывавшихся от пыльных бурь, но пять раз на дню возносивших благодарность в молитвах своему богу, и не разучившихся озарять мир желтозубой улыбкой.

                                                                        6
- Технологь! Твой матрос украль семь тонн рыба! Я звонить фиш-патруль, у тебя быть проблем!

Сиди не первый уже год работал на наших судах, отчего и преуспел в русском, и это обстоятельство было безусловно решающим в назначении его старшим среди  своих мавританских «моряков» (такую формулировку, к смеху матросов, использовали командиры). Ревностно блюдя свои интересы и как рыба в воде ориентируясь во всех хитросплетениях морской жизни, он был в одночасье сегодня бессовестно обобран потерявшими страх иноземцами.

Не шибко смутившийся технолог деловито надел висящую на крючке за дверью фуфаечку, и уважительно – почти по-дружески – кивком головы пригласил внезапного заявителя следовать за собой.

Когда они, под легкий свист одышки технолога спустились в трюм, их взору предстали ровные ряды коробов под ногами и впереди, со стороны носа судна. Весь ушедший в работу трюмный, неся очередной короб, лишь рассеянно кивнул технологу на ходу.

Ему б в артисты пойти! А он, дурень, в моря подался…

- Ну что, - хитро улыбнулся технолог мавританцу, губы которого побелели от холода еще больше, - где они твои семь тонн? Ты хоть представляешь, сколько это места в трюме?

- Я видеть: картон, картон. Полиция ехать, искать – найти! – и Сиди птицей взлетел по трапу: трескучий мороз это не жар родных песков.

А технолог, тяжело ступая, приблизился к Коренному и, задерживая взгляд на крупной белой чешуе, предательски примерзшей к лотку и коробам, спокойно, хоть и с легким начальственным надрывом, начал:

- Алексей, сам знаешь: времена нынче не те! Если с этой рыбой влетишь, то сам откупаться и будешь: я буду не при чем.

 Шельма  лишь рукавицы в стороны развел: мол, о чем Вы, технолог?.. А если даже и о чем – сам он, трюмный, все знает – не «влетит» с этой рыбой, не «сумлевайтесь»: не пацан, чай!

Технолога Ивана Васильевича трюмный Коренной дюже уважал. Потому не перечил. И не врал сейчас. Но умалчивал – законы жанра хранить молчание дозволяли. А и время теперь такое было – противоречивое.

Васильевич дальше не пытал. Он лишь еще раз прошелся по трюму, со знанием дела   высматривая по углам возможные заначки.

- На вахте бы так работали! – задирая ногу на  перемычку отвесного трапа, промолвил он.

                                                                                  7
Технолога Коренной дюже уважал! Да, и было ему за что…

- Потому что ты – Х-хавно!

И капли падали с подволока (потолка) рыбцеха от громового того раската.

Нет, это не на Коренного гремел тогда в рыбцехе Васильевич – на Колю, второго номера упаковки смежной бригады.

- Вы  на сына своего так говорите, - хорохорился в ответ тот.

Не прав, по сути, был Николай в тот раз – не прав! «Заловили»  много рыбы – ставридки крупненькой! – и технолог попросил сделать смену вахт на рабочем месте – чтоб, значит, наверстать чуть-чуть время безрыбья. А Коля взъерепенился: мол, порядок есть порядок, и заканчивать работу надо без десяти минут – чтоб порядок – на рабочем месте - навести.

- Чего, мы мало сегодня заморозили: двадцать тонн?

- Мало, - гремел сквозь усы Васильевич, - мало!.. А ты – х-хавно!

Он  почти по-солдатски держал при этом  руки по швам, а на последнем слове яро кивал головой: словно «ура» выкрикивал.

- Вы на сына своего так говорите!

- А я не буду на своего сына так говорить, потому что мой сын – не х-хавно!

Логично, в общем.

Но, не за одно логическое мышление Коренной начальника уважал…

С виду Васильевич  был похож на большую ходячую бочку: казалось, шлепни ладошкой по пузу – гулко зазвенит. Усы имел обвислые, глазки поросячьи. А в молодости был… балероном!

- Точно, что ли? – не мог поверить тогда ошеломительному факту из молодости технолога Коренной.

- Точно говорю! – заверял поведавший эту тайну рыбмастер. – Балетные па на сцене крутил!

Эх, время, время - что ты с «людЯми» делаешь?!. И каково вот сейчас ему было – в прошлом человеку  такого высокого искусства – «х-хавна» нынче  среди!

Но главным Коренному было другое!.. Тот же Коля Всезнающий однажды и поведал в сердцах:

- Да у него три гаража, и две машины! Вторая – «Вольво»… Вор он!

Понятное дело, наличие толстозадой «Вольво» было приговором технологу в неприкрытом, считай, воровстве. И Коренной, проникшийся даже долей уважения к начальнику, тут  быстренько смикитил по ситуации: если оборотистый Васильевич ворует рыбу полными трюмами, то неужели ему, Коренному, рядышком, да с бока припека, не позволено будет каких-то жалких полтрюма умыкнуть? «По-тихому», да втихаря - за молчание его разумное:  плетью обуха не перешибешь.

Мудро прощелыга смекнул!

Ну, и лирическое отступление к портрету вора махрового: у Васильевича  тоже были здесь отношения. С высокой, мужиковатой внешности, но доброй сердцем  гренадер-буфетчицей. Но, происходило то  без оповещения всех по громкой связи: балет – искусство слов не требующее…


Продолжение следует.
                                                                      


                                       


Рецензии
Люблю читать о море. Вот и этот фрагмент прочитал сходу. Понравилось... Я, наверное, как ваш хирург - «Я люблю в книжках читать, где действия и события. А где, там – птички, поют, солнышко светит…». Удачи.

Александр Аввакумов   18.06.2018 08:28     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.