Православие и католичество

Глава из книги Игоря Гарина "Владимир Соловьев", Харьков, 1994, 240 с.

Поезжай в Рим и возвращайся оттуда Лютером.
Е. Н. Трубецкой

В конфессиональных исканиях Владимира Соловьева дотошный читатель обнаружит абсолютно всё: страшную хулу и страстную апологию православия, возвышение и развенчание католичества, гимны протестантизму. Не разобравшись в его религиозной сверхзадаче, можно говорить о двурушничестве, сомнениях, метаниях и т. д., и т. п. Но ничего этого никогда не было! Наоборот, трудно найти религиозного мыслителя, более последовательно отстаивающего идею единения церквей, более страстно жаждущего такого синтеза, так тяжело переживающего раскол.
Я всегда считал самыми страшными людьми примитивных фанатиков, патриотов-изуверов, экстремистов, которым их убогая идея застит весь мир. Слепота — тяжкая хворь, ослепление Великой Идеей — бич человечества. Нельзя любить человечество, нельзя любить нацию, нельзя любить свою Церковь — можно любить конкретных людей, землю, на которой родился, родителей, детей, друзей. Любовь же к человечеству или родине может быть только болью: Лорка болел Испанией, Джойс — Ирландией, Соловьев — Россией. Фанатичные патриоты не любят своей страны, они разрушают ее слепой яростью, уничтожением «врагов», беззаветностью, стадностью, инстинктами стаи. Патриот-Гитлер разрушил Германию, патриот-Муссолини — Италию, сегодня патриоты всех цветов и мастей разрушают Россию, Украину, Молдову и т. д. Для меня единственный патриотизм — дикая боль, та чисто физиологическая боль, которая спасает, сигнализируя о болезни. Может быть разная критика собственной страны, религии, национальной идеи — благодушная, злобная, человеконенавистническая, но любую критику, если она побуждается болью, я предпочитаю осанне, побуждаемой дурью или слепотой. Самые страшные беды «горячо любимому человечеству» и «великому русскому народу» принесли расизм, шовинизм, оголтелый экстремизм, фанатизм, философия «хорошая, плохая — моя страна».
Россия была той национальной, религиозной, исторической болью, которая делала любовь Соловьева вечным страданием, криком, проклятием. Именно потому, что Россия не слушала этого одинокого страдальца, крик своей раны, а всегда отдавала предпочтение доброхотам, пичкающим ее наркотиками, она и оказалась у разбитого корыта. И сегодня продолжает деградировать, отдавая предпочтение Жириновским. Удивительная страна! Казалось бы, столько преподано уроков: Ленины, Сталины, Брежневы, Хрущевы, Горбачевы и — вновь Анпиловы и Зюгановы... После коммунизма ей не хватает только фашизма. Соловьевы же по-прежнему мало кого интересуют. Вот до тех пор, пока мало интересуют, и будем в ...
2 августа 1873 года 20-летний Соловьев, еще не знающий «противоречий и сомнений», писал:
Спрашивается прежде всего: отчего происходит это отчуждение современного ума от христианства? Обвинять во всем человеческое заблуждение или невежество было бы очень легко, но и столь же легкомысленно. Причина глубже. Дело в том, что христианство, хотя безусловно-истинное само по себе, имело до сих пор вследствие исторических условий лишь весьма одностороннее и недостаточное выражение. За исключением только избранных умов, для большинства христианство было лишь делом простой полусознательной веры и неопределенного чувства, но ничего не говорило разуму, не входило в разум. Вследствие этого оно было заключено в соответствующую ему неразумную форму и загромождено всяким бессмысленным хламом. И разум человеческий, когда вырос и вырвался на волю из средневековых монастырей, с полным правом восстал против такого христианства и отверг его. Но теперь, когда разрушено христианство в ложной форме, пришло время восстановить истинное. Предстоит задача: ввести вечное содержание христианства в новую соответствующую ему, то есть разумную безусловно форму. Для этого нужно воспользоваться всем, что выработано за последние века умом человеческим: нужно усвоить себе всеобщие результаты научного развития, нужно изучить всю философию. Это я делаю и еще буду делать. Теперь мне ясно, как дважды два четыре, что всё великое развитие западной философии и науки, по-видимому, равнодушное и часто враждебное к христианству, в действительности только вырабатывало для христианства новую, достойную его форму. И когда христианство действительно будет выражено в этой новой форме, явится в своем истинном виде, тогда само собой исчезнет то, что препятствует ему до сих пор войти во всеобщее сознание, именно его мнимое противоречие с разумом. Когда оно явится, как свет и разум, то необходимо сделается всеобщим убеждением... то есть таким, по которому люди будут жить, осуществлять его в действительности, тогда очевидно всё изменится... Но до этого практического осуществления христианства в жизни пока еще далеко.
Не будем вступать в бессмысленный спор, какая вера лучше — абсурдная тертуллиановская или осознанная соловьевская, ибо главная мысль юного Соловьева в другом: даже религия — вечное обновление, без которого вера хиреет... Что до отношения веры и разума, то у самого Соловьева можно найти много мест, лучше которых не скажешь:
Полуистина состоит... в том, что сердечная вера и чувство противополагаются умственному рассуждению вообще. Сказать, что такое противоположение ложно — нельзя. Ведь в самом деле сердце и ум, чувство и рассуждение, вера и мышление суть силы не только всегда различные, но иногда и несогласные между собой. Но ведь этот несомненный факт выражает только половину истины, и какое доброе побуждение, какой нравственный, сердечный или религиозный мотив заставляет нас останавливаться на этой половине и выдавать ее за целое? Ведь согласие сердца и ума, веры и разума лучше, желательнее их противоречия и вражды, это согласие есть норма, идеал, то, что должно быть, а если так, то, значит, это согласие и есть настоящая цель нашего умственного труда и, значит, непозволительно нам успокоиться, пока мы не осуществили для себя и для других этой полной истины, пока она не будет проведена через ясный свет сознания.
Истина Христова Воскресения есть истина всецелая, полная — не только истина веры, но также и истина разума. Если бы Христос не воскрес, если бы Каиафа оказался правым, а Ирод и Пилат мудрыми, мир оказался бы бессмыслицей, царством зла, обмана и смерти.
Бог, спасение души, всеобщее воскресение совершенно достоверны, но их достоверность не есть принудительная для всякого ума очевидность, принадлежащая положениям математическим, с одной стороны, и прямо наблюдаемым фактом — с другой. Очевидным бывает только маловажное для жизни... А все то, в чем всеобщность и внутренняя необходимость соединяются с жизненной важностью, — все такие предметы лишены прямой очевидности и осязательности для ума и для внешнего чувства. Отвергать их на этом основании, то есть признавать истинным или достоверным только то, что имеет очевидность математической аксиомы или наблюдаемого чувственного факта, — было бы признаком тупоумия едва ли вероятного или, во всяком случае, крайне редкого.
Реальный синтез веры и знания Соловьева лучше всего характеризуется известной максимой: «Знание мое пессимистично, вера моя оптимистична». Никто не дал столь уничтожающей и убийственной критики православия и никто так не верил в его вселенскую роль. Критика была столь ожесточенной, что  Р о с с и я  и  в с е л е н с к а я  ц е р к о в ь  смогла быть напечатанной только за границей и на французском языке *.
Православная церковь, некогда бывшая живым телом, «умирает и разлагается». Это — «мертвая церковь», полностью утратившая духовную свободу и порабощенная светской властью. Православие стало «казенным», произошла «подмена идеала» и «замещение правды внутренней» «правдой формальной». Вместо духовного авторитета здесь господствует «малодушный клир» и бюрократизм чиновников Святейшего Синода, санкционирующих «насилие в делах веры» и «возводящих его в принцип». Соловьев полностью солидарен с часто цитируемым И. С. Аксаковым, что в русской церкви царит «мерзость запустения», а у ограды церковной стоят не ангелы, а «квартальные надзиратели — эти стражи нашего русского душеспасения, охранители догматов русской православной церкви, блюстители и руководители русской совести». Русская церковь «покинута духом истины и любви и посему не есть истинная церковь Бога». По ее требованию возведены в закон лишение гражданских прав, ссылка и тюрьма для каждого, кто отпадает от господствующей церкви. Таким образом, православная церковь «не осуществила [истину Христову] во внешней действительности, не дала ей реального выражения, не создала христианской культуры...», не сумела объединить веру и знание и тем самым достигнуть подлинной истины.
...в Православной Церкви огромное большинство ее членов было пленено в послушании истины непосредственным влечением, а не пришло сознательным ходом своей внутренней жизни. Вследствие этого собственно человеческий элемент оказался в обществе христианском слишком слабым и недостаточным для свободного и разумного проведения божественного начала во внешнюю действительность, а вследствие этого и последняя (то есть материальная действительность) пребывала вне божественного начала, и христианское сознание не было свободно от некоторого дуализма между Богом и миром.
В истории религии я знаю только один пример столь же бескомпромиссной, испепеляющей критики собственной церкви — протестантизм Лютера. В известном смысле соловьевство и было неудачной попыткой русской Реформации, но и в критике русский Лютер пошел дальше Тюрингенского августинца: тот требовал возврата к «чистым источникам» древнего христианства, этот выяснил, что всё зло православия унаследовано от его источников — православия византийского, отцов византийской церкви и ее ересей. Даже русский раскол XVII века, согласно Соловьеву, своими корнями уходит в практику византийской церкви IX—XI вв., когда произошло разделение Восточной и Западной церквей, предпочевших местничество и интересы владык христианским идеалам.
Восток всегда имел языческую религию, основанную на идее ничтожно¬сти человеческой личности и подмене ее соборностью, разглагольствованием о высотах духа и формальным обрядом. Византийство «в принципе было враждебно христианскому прогрессу» и сводило религию к «догматической формуле и литургическому обряду». Византия не выполнила своей миссии «основать христианское государство» и подорвала «историческое дело Христа». Она свела православие «на мертвую догму», подменила «закон Евангелия традициями языческого государства»: «Они не могли пожаловаться на свою судьбу. Что они желали, то и получили: догма и обряд остались при них, и лишь общественная и политическая власть попала в руки мусульман — этих законных наследников язычества».
Воспринявши христианскую идею Богочеловечества, в которой Бог и человек по самой своей субстанции отождествляются в одной личности Христа, Византия все время старалась подменить это Богочеловечество восточной, то есть чисто языческой, верой во внечеловеческое божество.
...все византийские ереси, возникавшие на этой вере во внечеловеческое божество, всегда поддерживались светской властью, и в первую очередь императорами, а также малодушным клиром.
Что такое арианство IV в.? Это есть учение о Христе не как о Сыне Божием, но как просто о сотворенном человеке, хотя и особенном, небывалом. И кто поддерживал это арианство? Императоры Констанций и Валент, и притом вопреки постановлениям I Вселенского собора (325 г.).
В монофизитской ереси тоже проявилось учение только об одной сущности Христа. Эта сущность Христа в данном случае исключительно божественная, растворившая в себе человеческую его природу, а значит, далекая людям, не вещающая непосредственно на них. Такой принцип сразу давал государству возможность усилить не духовную, а светскую власть и подчинить себе церковь, что и было сделано Феодосием II (V в.). Тот же Феодосий II был защитником и несторианской ереси, устанавливающей во Христе только внешнюю не субстанциальную связь между Богом и человеком, а значит, опять-таки выгодную для укрепления императорской власти.
Соловьев считал, что равновесие между церковью и государством существовало на Руси лишь при Владимире Святом, в дальнейшем же государство с молчаливого согласия клира полностью подчинило себе православие. Святейший Синод всегда рабски подчинялся царям, духовные же учреждения были не очагами духовной жизни, но рассадниками мракобесия и рабства. В статье  О  д у х о в н о й  в л а с т и  в  Р о с с и и  Соловьев беспощадно клеймит русскую православную иерархию за ее отпадение от вселенской правды, очерствение и неумение управлять народными массами духовно.
По мнению Соловьева, роковую роль в судьбах православной церкви сыграл патриарх Никон, поставивший власть выше души. Вместо любви он проявил антихристианское насилие, а отпавшие от церкви старообрядцы не стали протестантами в западном смысле с их личным убеждением, а «протестантами местного предания», поставившими отжившую старину на место живой правды.
Много написано о том, что, став в оппозицию православной церкви, Соловьев сделался апологетом католической и даже принял не то униатство, не то лютеранство. Всё это — чушь. Чушь не в бытовом, а в метафизическом смысле: даже если и правда, что у него были конфессиональные колебания, даже если он в 1896-м действительно перешел в униатство, важны не эти колебания и не этот переход, а его страстное, из самого нутра идущее желание примирить враждующие христианские церкви, преодолеть их историческую односторонность, соединить три основные христианские вероисповедания в одно цельное и неделимое христианство. Само это соединение он понимал не как поглощение родной церкви другой, но как «такое сочетание, при котором каждая сохраняет свое образующее начало и свои особенности, упраздняя только вражду и исключительность». Свидетельствует Л. М. Лопатин:
Он всецело примыкал к тому взгляду, что вероисповедные перегородки до неба не доходят, и думал, что спастись можно во всякой церкви, даже во всякой религии. Он верно говорил мне о себе: «Меня считают католиком, а между тем я гораздо более протестант, чем католик».
Вообще если Соловьев действительно менял вероисповедание, то не на католическое или униатское, а на лютеранское. Не только все близко знавшие его люди говорили о его реформистских симпатиях, но он сам часто подчеркивал их, а в  Т р е х  р а з г о в о р а х,  повествуя о конце истории, прямо намекал, что будущее — за протестантизмом: последними вождями христиан в глазах антихриста оказались старец Иоанн, папа Петр II и профессор Эрнст Паули, теолог. Под этими образами нетрудно узреть апостолов Иоанна, Петра и Павла, последний и есть глава евангелических протестантов.
Даже соловьевская философия конца насквозь проникнута протестантскими идеями: практический вывод из этой философии — не покой, а активность, творчество, творение себя, подвиг воли и веры.
Пока мир не совершился, человек должен всем своим существом содействовать его совершению. Чтобы осуществилась у нас целостная жизнь, мы должны предвосхищать ее в мысли, вдохновлять ею в подъеме творческого воображения и чувства и, наконец, готовить для нея себя самих и окружающий мир подвигом нашей воли. Ибо Царствие Божие совершается не в косной неподвижности, а в обоюдном подвиге свободы Бога и человека.
Что до католических симпатий Соловьева, выразившихся, в частности, в широком круге знакомств с католическими деятелями и посещении католических богослужений, то следует напомнить, что соловьевская критика католичества не менее остра, чем православия. В чем только не обвинял он папизм! В насильственной деспотии над народами и людьми, в политической направленности церкви, в казенном бездушии, в антихристовом предании: «Если всякое предание свято, тогда поклонимся и папе римскому, который твердо держится своего антихристова предания». Недаром же я говорю о русском Лютере!
Сохранились свидетельства современников об отказе церковников в отпущении Соловьеву грехов под предлогом то ли приверженности к католицизму, то ли смены вероисповедания. Надо сказать, что критика Соловьева православными теологами носила погромный, убийственный характер. Критика православия воспринималась в стране как «уродливое крайнее уклонение» — это при том, что поднимаемые Соловьевым вопросы объединения христианских церквей оставляли русское общество абсолютно равнодушным:
Нельзя сказать, чтобы поднятый или возобновленный г. Соловьевым вероисповедный вопрос как-либо особенно заинтересовал нашу публику, чтобы она видела в решении его свой жизненный или насущный вопрос. Для огромного большинства нашей публики он оставался и остается не более как новостью текущей литературы и не имеет никакого практического значения.
Соловьев был изгоем-одиночкой не потому, что «изменил вере отцов», но потому, что никто не слышал его страстных призывов к терпимости и любви. Я не думаю, что у него была потребность менять вероисповедание. Е. Н. Трубецкой писал: «Из печатных заявлений Соловьева мы знаем, что он признавал единоличный переход в римское католичество так же, как и внешнюю унию, не только бесполезным, но даже и прямо вредным». Да и мог ли человек кристальной души, ратующий за высокий идеал христианского единства, глубоко и восторженно верящий в грядущую Вселенскую Церковь, отдавать предпочтение тем или иным догматическим разночтениям христианских церквей, представляющим для него мелкую мышиную возню? Какая разница, к какой церкви принадлежать, если все эти вероисповедные различия со временем исчезнут бесследно и навсегда? Из всех точек зрения на конфессиональную принадлежность Соловьева мне всего ближе мнение расстриги Г. Петрова, писавшего в  Р у с с к о м  с л о в е,  что Соловьев не был ни православным, ни католиком, ни протестантом, но был «всехристианином», человеком над или сверхконфессиональным.
Даже люди, симпатизировавшие Соловьеву, считали его человеком «не от мира сего», а его идеи — романтическими и утопическими химерами, «висящими в воздухе».
Его цели чрезмерно отдалены, игнорирование всего условного, прозревание во всем абсолютного стирает краски с горизонта. Логическая формула высшего синтеза им обработана блестяще, но все еще остается сомнение, не висит ли она в воздухе.
Вся теократия превращалась у него в какую-то мечту о Вселенской Церкви при полной неизвестности и непонятности тех путей, на которых исчезали все конфессиональные и национальные противоречия. Теократия волей-неволей превращалась в романтическую утопию, которая в конце концов доставляла ему не искомую блаженную радость в связи с человеческим всеединством, а скорее невыносимое страдание вследствие неосуществимости всякого подобного утопизма.
Перед нами типичные примеры несовместимых типов сознания: визионерского, провидческого, вестнического — у Соловьева и рационалистического, логического, рассудочного — у его критиков. Дело даже не в том, что Соловьев был страстным искателем истины, нисколько не стеснявшим себя логическими противоречиями, — дело в том, что он мог изображать лишь то, что глубоко пережил и узрел в глуби себя, что чувствовал Словом, вложенным в него Богом. Утопия утопии — рознь: одержимые идеей Сен-Симоны, Оуэны и Фурье предписывают человечеству «строго и научно рассчитанные» регламенты, одержимые Богом Соловьевы и Тейяры де Шардены несут весть о туманном и неопределенном грядущем, ведущем к Богочеловечеству и Сверхжизни. В первом случае всё кончается казармами и плацами коммунизма, во втором — одухотворенной жизнью... К одним приходит антихрист, к другим — Христос...
Соловьева часто упрекали за рационализацию веры, преувеличение интеллектуальных построений в религиозной сфере, «исчезновение грани между логическим мышлением и положительным откровением», за попытку сделать тайны веры естественными и общепонятными. Не случайно его последняя работа  Т р и  р а з г о в о р а  оценивалась богоискателями как высшее достижение, как отказ от пустых умозрительных построений, ибо какая-то сила «понесла» его к юродству пророков и апостолов (Лев Шестов). Хотя всегда есть много оснований думать о мире апокалиптически, но катастрофы были всегда, а мир все еще цел. В мире всегда присутствовало много хаоса, но человечество находило средства противостоять ему. Страшен не хаотичный мир, страшен хаос в душах людей — хаос, рождающий истерию. У человека всегда есть чем жить, и хаос должен лишь повышать нашу стойкость, усиливать «мужество быть».
Отличительная черта всех примитивных утопий, особенно утопии коммунистической, — экстремизм, фанатизм, истерия, я бы сказал — исторический цинизм. Все они убоги, поверхностны и не только ничего не меняют, но раздувают пламя, сжигающее человека изнутри. Соловьев всегда пытался отстраниться от жизни, чтобы понять жизнь, пытался обходиться бережно с миром, дабы не «преобразовывать природу», но понять себя, заглянуть в собственную глубину. Он был максимально далек от национальной истерии, заставляющей рвать тельняшки на груди, бросаться на амбразуры или пускаться в дикий, первобытный пляс. Он действительно нес в себе черты русского Христа, так же отвергнутого русским народом, как еврейский отверг своего. Отсюда — бесконечное одиночество и ранняя смерть...
Показательно, что русское православие не приняло его точно так же, как и светская власть. Церковь, как и государство, более полувека замалчивало богословские поиски величайшего реформатора. Если до революции сторонники обновления православия, пытавшиеся придать ему «христианский динамизм», все-таки не забывали трудов В. С. Соловьева (работы Н. Булгакова, А. Введенского, С. Глаголева, П. Линицкого, Д. Миртова, П. Светлова, В. Экземплярского), то «торжество великих идей» стало гигантским скачком в первобытность и полным отказом от каких-либо проявлений духовности. Лишь в 1987 году митрополит Владимир (Сабодан) вспомнил, что «среди представителей русской философии... первое место, несомненно, принадлежит В. С. Соловьеву». К особым заслугам забытого философа был отнесен синтез теологического, философского и естественнонаучного знания.
В годы советской власти православная церковь, вплоть до Синода, не только подтвердила обвинения против Соловьева, но выявила далеко выходящую за рамки всякого приличия служивость и циничность, ни для какой церкви  немыслимую. Вот уж воистину церковь Христа стала церковью антихриста...
Лишь в самые последние годы, когда монстр чуть-чуть разжал свой удушающий жизнь кулак, начали вспоминать, что в стране, оказывается, был философ и религиозный мыслитель мирового значения, провидевший опускающуюся на страну тьму и первым предупредивший о катастрофе.
Консервативный провинциализм и полная покорность русской православной церкви после гибели патриарха Тихона, превращение церкви в один из отделов Лубянки, бюрократизация и гебизация церковной иерархии, противоестественный отбор привели православную церковь в состояние, близкое к тому, с которого начал свою Реформацию Лютер. Если в православии XXI века суждено случиться тому, что случилось в католичестве в XVI, то тогда-то не обойтись без Соловьева! Не обойтись без него и в экуменическом движении, выражающем самые сокровенные чаяния Соловьева об объединении церквей, и в модернизации православной догматики, и при формировании в сознании верующих новых категорий мышления и «космических перспектив».
Соловьев — задолго до Тейяра де Шардена — рассматривал творение мира как активный процесс с участием самого человека. Именно с творческой эволюцией и появился «богочеловеческий аспект» развития мира и сама идея Богочеловечества. Само появление религиозного эволюционизма и использование «разума во благо веры» — явления очень обнадеживающие. Именно Соловьев, включив эволюцию в понятие «положительного всеединства», дал возможность Тейяру де Шардену обобщить «основные принципы христианского понимания эволюции». Я не знаю, был ли знаком открыватель синантропа и сверхжизни с трудами Соловьева, но он лишь повторил соловьевский синтез теологии и науки, веры в Бога и веры в творческие способности человека, умозрения и откровения, как некогда Лев Шестов повторил экзистенциальные откровения Сёрена Киркегора.


Рецензии
С увлечением прочитал Ваши статьи, Игорь, разделяю Ваши взгляды.
С глубоким уважением
Владимир

Владимир Врубель   08.06.2018 22:32     Заявить о нарушении
Всегда рад встрече с единомышленниками. Увы, здесь их так мало...

Игорь Гарин   09.06.2018 09:23   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.