Оправдание добра

Глава из книги Игоря Гарина "Владимир Соловьев", Харьков, 1994, 240 с.

По сравнению с Царством Божиим, которое достигается жизненным подвигом,
все плотские интересы и удовольствия — сор и навоз.
Апостол Павел

Субстанций нет!
      Прогнал их Гегель
                      в шею,
Но и без них мы славно
                      заживем!
В. С. Соловьев

Каждый философ, сколь бы глубок и оригинален он ни был, жаждет, требует, вожделеет прозелитизма: все должны думать и поступать как он. Должен быть только один авторитет: Я. Следуйте за мной, и Я сделаю вас счастливыми. У Владимира Соловьева находим: «Нужно так устроить, чтобы все духовники говорили одно и то же...». И уже о себе: «Единое слово истины сказано и другого мы не услышим, потому что другого и быть не может...».
Экстремизм? — Нет! В предчувствии выхода на сцену «торжествующего зверя» мистическая интуиция подсказывала всем великим духовидцам — Толстому, Достоевскому, Соловьеву — одно: в шатком мире зла, где этика столь релятивна, необходимо, чтобы все Учителя твердили, как заклинание, только о том, чего почти не существует — о добре, любви, прощении, ненасилии, сострадании, милосердии, Боге...
Ибо «необходима убежденность в безусловной истине божественного начала».
Смысл жизни — в добре. Человек — безусловная внутренняя форма для добра. Предмет этики — добро. Добро само по себе ничем не обусловлено, оно всё собой обуславливает. В оправдании добра и лучших верований отцов Вл. Соловьев видел смысл своего творчества и всей своей жизни.
Этико-социальные взгляды Соловьева ориентированы на создание гармонии между личностью и обществом, но, вмещая в себе реализм и утопию, он видел, что этой гармонии препятствует эгоизм личности, группы, класса, нации, государства.
Этика Соловьева — неотъемлемая часть его учения о Всеедином, согласно которому Единое во всем присутствует и всё одухотворяет, хотя и в разной степени. С первого взгляда, это довольно чудовищное нагромождение мистики и рассудочного реализма, утопии и жизни, профетизма и диалектики, отрицания и надежды, логики и откровения. А. И. Введенский писал:
Мы прочитали ее, эту давно жданную книгу, — книгу со внушительным заглавием, трогательным посвящением и очень большим, объемом. Какое сложное и, так сказать, разнотонное впечатление! В ней есть всё: и глубокомыслие философа, и диалектика софиста; и искренность верующего, настойчиво ищущего истины, духа, и тенденциозность предвзятого мыслителя; и широкая терпимость, и узкий фанатизм; и сожаление, и пророчество...
Итак,  О п р а в д а н и е  д о б р а, — может быть, один из величайших трудов в истории этики после трудов Канта, после кантовской идеи об автономии нравственности.
Итак, стыд, сострадание, благоговение — три кита морали.
И другая триада: сознание моего несовершенства, наличие объективного, вне меня существующего абсолютного добра, мое стремление к нему.
Элементарное моральное переживание — жалость, сострадание (идея Шопенгауэра). Правильно, но одного сострадания для построения нравственности мало. Можно сострадать другим, но вести себя безнравственно — развратничать, пьянствовать и т. д. Необходим еще один регулятор поведения — чувство стыда. Это важнейший первоэлемент морали, человечности вообще. «Я стыжусь, следовательно, существую», — говорит Соловьев, перефразируя Декарта. «Долой стыд» значит «долой человечность». Стыд удерживает человека на стезе умеренности и порядочности.
Владимир Соловьев указывает и на третий важнейший компонент этического синтеза — чувство благоговения. Быть нравственным, творить добро я могу только будучи убежденным в его обязательности, если я благоговею перед ним, обеспокоен его судьбой. «Спокойная совесть — изобретение дьявола». Есть такой мудрый афоризм, требующий от человека постоянного нравственного беспокойства за свое поведение. Самоуспокоенный, самодовольный человек погиб для морали. Только постоянный суд над самим собой с позиций высшего авторитета, некоего абсолюта делает человека нравственным.
Как назвать этот абсолют? Соловьев называет его Богом, а чувство благоговения религиозным чувством.
Соловьев знал, что без признания морального абсолюта этика не работает, без него неизбежно возникает моральный релятивизм и конформизм, принципы приспосабливаются к обстоятельствам.
Всё произошедшее в его стране — наглядное свидетельство того, что всё исчезает, когда исчезает абсолют. Первичен в нашей деградации не дефицит материи, а утрата нематериального духа. Духовности у нас и раньше был недостаток — потому он и писал свое  О п р а в д а н и е, — но мы уничтожили и эту малость...
Потому-то Соловьев и испытывал благоговение перед людьми, которые веками — трудами и подвигами — выводили его народ из дикого состояния, потому-то и испытывал чувство неоплаченного долга перед «отцами» за созданную культуру, которую, как эстафету, передавали они друг другу, не зная, что придут варвары — и всё уничтожат...
Поскольку философская классика всегда есть, прежде всего, система, подробная, но легко обозримая, то «Оправдание добра» является у Вл. Соловьева вершиной его классического идеализма. Как идеалист-классик, он, конечно, хотел завершить свою систему учением о добре, истине и красоте, намереваясь посвятить каждому из этих разделов по большому тому. Об истине и красоте сказать в виде больших томов не удалось. Но написать «Оправдание добра» ему удалось, и в этом смысле его философская классика достигла своего завершения.
Цель любой философии — отыскание истины, но не истины всеобщей, тотальной, ультимативной, а личностной, глубоко пережитой, выстраданной и потому — действенной, активной, страстной,, заразительной, религиозной. Вся история человечества — это путь к правде, которая есть одновременно и всё многообразие истины, и величие веры. Отношение Соловьева к правде, истине, религии — само воплощение плюрализма: если человек хочет остаться животным — пусть остается, но тогда пусть не считает, что возвышается к добру и правде. Смысл жизни можно искать лишь на путях божественных, религиозных, то есть на путях правды и добра.
О п р а в д а н и е  д о б р а — вера Соловьева в конечное торжество истины и блага, но не истины и блага реально существующего, которое неистинно и несовершенно, а — божественного, идеального, я бы сказал, небесно-запредельного. За оболочкой земных несовершенных форм Соловьев как бы провидит конечный замысел Творца. Узрев красоту этого божественного здания, он не желает интересоваться уродствами мира, постигнув истину, отворачивается ото лжи. Видение Соловьева — идея художника, увидевшего в бесформенной глыбе мрамора идеальные формы своего будущего творения.
Предварительные условия, необходимые для воплощения истины и блага, для осуществления царства высших ценностей — это, по Соловьеву, эмпирическое несовершенство мира и потенциальное совершенство души. Залогом восхождения от реальности к идеальности является свобода выбора человека. Любимая мысль Соловьева, проводимая им во многих его трудах, заключается в непрерывном и прогрессирующем всесовершенствовании: если действительность материального и духовного бытия нераздельна, то и процесс всемирного совершенствования, будучи Богочеловеческим, становится и Богоматериальным. Эволюция есть приближение к божественному всеединству, постепенно захватывающее все космические явления и всю мировую историю. Постепенным совершенствованием и одухотворением движится мир.
В мировой истории Соловьев обнаруживает восхождение от минерального царства к растительному, животному, царству природного человека и, наконец, — духовного человека (последнее начинается рождением Христа). В животном мире цель — родовая бесконечность, строящаяся на выживании одних на костях других. С появлением человечества начинается поиск смысла и оправдания жизни. История человечества — постепенное воплощение доброго начала. Именно в этом состоит метафизический смысл существования истории.
Весь трактат «Оправдание добра» проникнут мягкой благожелательной и, мы бы сказали, человечной тенденцией привести человека и всю его историю к одному благополучному завершению. Человеческое влечение к правде и добру оправдывает собою то, что очень часто считается несовместимым противоречием. Так, нравственности свойственно аскетическое начало. Но оно вовсе не есть цель, а только путь к добру, да и то не единственный. Личность человека — на первом плане. Но этот план тоже далеко не окончательный. Вл. Соловьев дает целую теорию семьи, где личность хотя и на первом плане, но находится в согласии с целым рядом других личностей, или предков и потомков. Половая любовь вполне оправданна, но и она не довлеет себе, а содержит в себе и многое другое, выходящее за ее пределы. Деторождение — благо, но тоже не единственное. Личность есть полнота, но для завершения этой полноты она нуждается в обществе. Общество есть полнота, но завершение этой полноты не просто в обществе, а во всем историческом процессе, в человечестве. Экономическая жизнь, политическая жизнь, государство и право — это неотъемлемые моменты исторического стремления человечества к правде и добру. Но и самая общая нравственная организация человечества еще должна быть религиозной и завершаться во Вселенской Церкви.
У человечества есть два подлежащих преодолению соблазна: химера индивидуализма и химера коммунитарности, или общественной обезличенности. Муравейник коммунизма и экономический хаос мещанского царства противоречат общественному идеалу, поскольку в первом упраздняется человеческая личность, а во втором — человеческое общежитие. По Соловьеву, общество должно дополнять и расширять человеческую личность, а личность — украшать общество. «Общество есть дополненная или расширенная личность, а личность — сжатое или сосредоточенное общество». Поэтому становится ясным, почему Богочеловек явился не в конце исторического процесса, а в его середине.
Так как цель мирового процесса есть откровение Царства Божия или совершенного нравственного порядка, осуществляемого новым человечеством, духовно вырастающим из Богочеловека, то ясно, что этому универсальному явлению должно предшествовать индивидуальное явление самого Богочеловека. Как первая половина истории до Христа подготовляла среду или внешние условия для Его личного рождения, так вторая половина подготовляет внешние условия для Его универсального откровения или явления Царства Божия.
В своем развитии общество, считает Соловьев, проходит три стадии: родовую, национально-общественную и вселенскую (последняя начинается с появления христианства). Через христианство реализуется сверхнациональный и сверхпартийный универсализм. Утверждению конечных целей в семье, обществе и человечестве соответствуют родовая, национально-политическая и духовно-вселенская ступени нравственности. Смысл человеческой жизни — в установлении и укреплении связи между ней и совершенным добром.
Так как цель развития человечества — полнота и взаимопронизанность материальных и духовных сил, то в  О п р а в д а н и и  д о б р а  в конечном счете вырисовывается образ живого и прекрасного единства, открывающегося ему и во внутреннем опыте, и в космических мировых процессах, и в истории человечества. «Единый план мироздания, укорененный в творческой воле Отца и слитый с нею, — вот чего ищет Соловьев в своем творчестве».
Но что же такое — добро? Нет такой мерзости, которая где-нибудь и когда-нибудь не признавалась за добро, начинает он свой анализ. Все восточные этики в материальной природе человека, в его плоти усматривали зло. Но поскольку человек — не только животное, его животная жизнь должна быть подчинена духовной. Господство над чувственностью, солидарность с живым и добровольное подчинение сверхчеловеческому — таковы основы нравственной жизни человечества. Низшие силы — эгоизм, похоть, дикая страсть. Высшие — стыд, жалость, благоговение.
Казалось бы, пред нами еще одна философия вселенской любви. Да, но нечто отличное от толстовства. Благо у Великого Пилигрима — вселенская, безличная, даже беспредельная любовь: любовь вообще, любовь ко всем без выбора. Благо у Соловьева — принцип полного развития индивидуальности плюс сверхличная любовь. Соловьевское сверхчеловеческое — не физическая мощь, не презрение к большинству, не стремление к исключительности — всё это зло, — но высшее индивидуальное развитие и гармония всех. Добро — единство и синтез всех начал жизни, долг ко всему, что ниже и выше нас, самосовершенствование как процесс перехода от зверечеловечества к Богочеловечеству, построение Божьего Царства как высшей формы Всеединства и окончательной цели жизни (сверхжизни — в терминологии де Шардена).
Принимай возможно полное участие в деле своего и общего совершенствования ради окончательного откровения Царства Божия в мире.
Эта любовь не есть самоотвержение. Аскетизм — да, но в меру. Аскетизм не должен быть безусловным, но — умеренным. Власть над собственной плотью хороша в сочетании с благожелательностью к другим. Не самоистязание, а сострадание. Сострадание всегда выше сорадования и сонаслаждения.
Этика не должна и не может быть гедонистична. Эвдемоническое начало человека не может даже допустить вопроса, почему я должен стремиться к нравственному добру, если это противоречит моим естественным наклонностям и причиняет мне страдание. Стремление к удовольствию не может быть принципом деятельности, ибо оно бессодержательно. Благоразумный гонится за беспечальным состоянием, а не за приятным, вторит Соловьев Стагириту. Эвдемонизм — блаженное состояние благоразумности. Иными словами, наслаждение должно быть высшим — умственным, эстетическим, этическим, но не плотским, и именно это, высшее, обеспечивает максимум удовольствий (а как быть с теми, кто на это не способен?).
(Где-то глубоко в подсознании Соловьева сидел этот проклятый вопрос, ведь не случайно же и недаром вслед за сказанным выше прорываются в его книгу эти сказанные Ганди о Будде слова: сам основатель религии вегетарианства умер оттого, что неосторожно объелся свиного мяса...).
Если в двух словах попытаться передать суть учения Соловьева, то таковыми будут — любовь и соборность. Кант превознес долг, но в старости понял, что без оживляющей силы светлого чувства категорический императив работает не в полную меру. Соловьев создал всеобъемлющую философию любви как высшей духовной потенции человека. Мы слишком опошлили это слово, стыдимся произносить его даже в интимные минуты, а между тем нигде так не проявляется человечность, как в переживании любви. Любовь делает ненужными библейские заповеди — не устраняет их, а впитывает в себя как нечто само собой разумеющееся. Любовь, говорит Соловьев, — преодоление эгоизма, смысл ее — создание нового человека, его рождение и преображение.
Ратуя за Богочеловечество, Соловьев не приемлет сверхчеловека. Вопреки ницшеанскому Заратустре, он видит образование целой породы сверхлюдей, вопреки дарвиновскому хаосу, он ратует за телеологию, тем самым предвосхищая творческую эволюцию Бергсона, жизненную силу Батлера, сверхжизнь Тейяра де Шардена и  М а ф у с а и л а  Шоу. На светском языке соборность означает победу жизни и разума над массовостью, смертью и разрушением, торжество творческого начала на новом этапе эволюции.
В обширной критике  О п р а в д а н и я  д о б р а  преобладают оценки этой книги как философско-религиозной утопии, венчающей утопическую мысль универсальным идеалом Богочеловечества. Утопический элемент состоит даже не в движении общества к Богочеловечеству, а в значительной роли государства, трансформируемого по мере приближения к нему. В частности, рассуждая об отношении государства и церкви, Соловьев писал:
Итак, нормальное отношение между церковью и государством состоит в том, что государство признает за Вселенской Церковью принадлежащий ей высший духовный авторитет, обозначающий общее направление доброй воли человечества и окончательную цель ее исторического действия, а церковь предоставляет государству всю полноту власти для соглашения законных мирских интересов с этой высшей волей и для сообразования политических отношений и дел с требованиями этой окончательной цели, — так чтобы у церкви не было никакой принудительной власти, а принудительная власть государства не имела никакого соприкосновения с областью религии.
Почему-то никто не обратил внимания на то, что эта «утопическая» идея Соловьева абсолютно ничем не отличается от протестантской доктрины Лютера и Кальвина. Судя по всему, не подозревал об этом и сам Соловьев, в предисловии ко второму изданию книги заявлявший ее цель следующим образом: «Установить в безусловном нравственном начале внутреннюю и всестороннюю связь между истинной религией и здравою политикой — вот главное притязание этой нравственной философии».
То, что в России было утопией в конце XIX века, то в Западной Европе породило мощное духовное и реформационное движение XIV—XVI веков. Вообще говоря,  О п р а в д а н и е  д о б р а  — вполне протестантская книга, как и вся философия Соловьева — вполне реформаторская, с тем отличием, что Европа приняла Реформацию четырьмястами лет раньше, а Россия отказалась от нее и от Соловьева.
Критикуя  О п р а в д а н и е  д о б р а,  Б. Н. Чичерин интерпретировал реформационные идеи Соловьева как проповедь принудительного абсолютизма. Видите ли, Россия — свободная страна и «проповедь всеобщей инквизиции» ей не нужна. До какой степени зашоренности надо довести народ, чтобы даже высоколобые не могли разобраться, что речь идет о российской Реформации, пришедшей с опозданием в половину тысячелетия... Даже кантианец А. И. Введенский, хорошо знакомый с духовными движениями Запада, называл Соловьева «типично русским подвижником мысли». В целом высоко оценивая  О п р а в д а н и е  д о б р а,  он, тем не менее, находил в нем и «тенденциозность предвзятого мыслителя», и «узкий фанатизм» — даже слова взяты из арсенала критики Лютера и Кальвина многовековой давности.
Отмечая грандиозный размах мысли в  О п р а в д а н и е  д о б р а,  А. И. Введенский коренную ошибку и противоречие находил в порочном круге: у Соловьева нравственность основывается на религии, а религия на нравственности... В высшей степени примечательно, что даже мыслители, не скупившиеся на высокие оценки творчества Соловьева, такие как А. И. Введенский или Е. Н. Трубецкой, не заметили реформаторско-протестантского пафоса этого произведения. Е. Н. Трубецкой, посвятивший шесть глав второго тома  М и р о с о з е р ц а н и я  В л. С. С о л о в ь е в а  критике его этического трактата, не уяснил, что главные объекты его критики — «соединение несоединимого» и «крайне туманные» рассуждения Соловьева о «нравственном отношении человека к земле» — это и есть русский вариант протестантизма, одухотворяющего материю и заземляющего дух. Этика европейской Реформации — тоже лишь часть протестантского варианта учения о Всеедином, неотрывная от протестантской теологии.
По сравнению с великими этическими системами соловьевская поначалу казалась малооригинальной. Иногда ее даже считали близкой к малоизвестным у нас этикам Паульсена и Липпса. И все же в ней есть нечто принципиально новое: цельность взаимоисключительного. Все великие этики едины своей последовательностью, эта — единством противоположностей. Здесь мистика вырастает из самых что ни на есть жизненных реалий, добро — из зла, мир — из войны, Богочеловечество из человекозверства.
И еще: всегда важна среда, в которой взросли идеи. Чтобы понять их до конца, надо знать их истоки и качество социума. Достоевский, Соловьев и Толстой — при всех их различиях — могли быть порождениями только такой трагической культуры, как русская. Их сила — в мощи отрицания антикультурных начал путем жизнеутверждения и вселенских масштабов любви. Количество зла можно измерить пронзительностью вопля о добре...
Если мы не уничтожим себя, то сотни миллионов и миллиарды лет, которые нам предстоят, вполне способны наполнить смыслом эти хрупкие, ненадежные, утопические символы: Богочеловечество и сверхжизнь. И сколь бы далек ни был этот смысл от соловьевского или шарденовского, Богочеловечество и сверхжизнь будут помнить их, а не нас, зверочеловеков.
В соответствии с термодинамикой, порядок закономерно разрушается хаосом. Согласно синэргетике, из хаоса постоянно образуются критические зародыши порядка. Они могут исчезнуть, но в благоприятных условиях растут и совершенствуются. Так возникают сложные атомы тяжелых элементов, соединения, жизнь. Всем этим мир, или природа, или Бог — как вам нравится — хаосом и порядком — опробуют свое многообразие, свои возможности, свой потенциал. Идея сверхжизни, сверхчеловека, Богочеловечества привлекательна тем, что она есть прямой результат понимания этой эволюции порядка.
Но первозданный хаос силен! Его нельзя преодолеть раз и навсегда — без осознания этого нельзя понять жизнь...
Пройдет время и кто-то из «реалистов» скажет: «Учитывая эволюцию и ее последствия, надо уповать не на сверхжизнь или Богочеловечество, а на то, что никакого нового человека уже не будет и что никаких неприятностей в этом плане с человеком не произойдет».
Но прозорливцы XIX века еще далеки от этого скептицизма, у них еще были хоть какие-то основания ждать, что наступит... и не когда-нибудь в вечности, а вот-вот, на пороге XX века...
Однако прозрение все-таки наступило...


Рецензии
Самодовольный человек погиб для морали. Только постоянный суд над самим собой с позиций высшего авторитета, некоего абсолюта делает человека нравственным.

За оболочкой земных несовершенных форм Соловьев как бы провидит конечный замысел Творца. Узрев красоту этого божественного здания, он не желает интересоваться уродствами мира, постигнув истину, отворачивается ото лжи. Видение Соловьева — идея художника, увидевшего в бесформенной глыбе мрамора идеальные формы своего будущего творения.

Соловьев создал всеобъемлющую философию любви как высшей духовной потенции человека. Мы слишком опошлили это слово, стыдимся произносить его даже в интимные минуты, а между тем нигде так не проявляется человечность, как в переживании любви. Любовь делает ненужными библейские заповеди.
Спасибо Игорь, достаточно ознакомиться с вашими текстами чтобы даже не читая эту работу Соловьева ясно иметь представление о его творчестве.

Александр Воронцов 7   17.06.2018 23:30     Заявить о нарушении