Балкон судьбы

О. Камов

Балкон судьбы

«Павлову, Пав-ло-ву, Паавлоовууу!» – на выдохе ору я вниз – в тёмную долину далёкого партера. Одновременно я громко хлопаю в ладоши, бесполезно бью локтем в мягкую спинку кресла, топаю пудовыми гэдээровскими ботинками «Fick das Wetter» по балконному паркету...

И, наконец, просыпаюсь – надо же нового воздуха заглотнуть, так и помереть недолго – вон как сердце колотится.

– Ты живой там? – интересуется спросонья жена из соседней спальни – разбудил всё-таки, видно вещал «нипадецки» из глубин памяти, обычную мою ночную бормотуху она мимо ушей пропускает.

– Живой, живой, приснилось, прости.

– Павлову какому-то, – шепчет она, шуршит одеялом, гасит лампу, медленно переворачивается на другой бок, – что же ты ему передать забыл, дурачок дёрганый?..

***

– Ты музыку любишь? – неожиданно спросил мой всегда весёлый друг-приятель, когда мы, распаренные после душа, вышли из тренировочного зала  на зимний бульвар.

Я подумал, вспомнил «Ленин всегда живой» и «Танец маленьких лебедей» из городского ретранслятора на кухне. И промолчал.

– Вот и я то же самое. А она: «Вова, это ведь очень интересно. И неужели ты родную тётку не поддержишь? Это же не вой под гитару во дворе, а настоящее искусство, оно всем необходимо, ещё благодарить потом будешь, поверь»... Может сходим?

Так я стал клакером. По факту. Или клакёром, ударяйте сами. Редкое французское слово я узнал гораздо позже. А тогда просто взялся помочь товарищу, ну заодно и его тётке-солистке Павловой, которая хоть и была «заслуженная», но страстно желала стать «народной» и громко пела свои арии и дуэты на ослепительно сверкающей сцене Московского Театра Музыкальных Зрелищ в шаге от дыры оркестровой ямы – «загреметь ничего не стоит», – подумал я в первый раз. И не вспоминал почти шестьдесят лет.

Теперь довольно часто просматриваю эти ночные ретроспектакли. Персоналии приходят с трудом,  исключая корифеев – этих попробуй забудь – от А. Никеева до Я. Рона. Вот и тёткину фамилию помню неточно, может она вовсе и не Павлова была, а Пашина. Или Прошина – те же три слога: Про-ши-ну! А Гугл терзать нет охоты, боюсь драйв потерять, без подсказки интересней. Даже имя не отпечаталось: Павлова – и Павлова. Ещё Тётка.
Я её вообще ни разу в жизни не встретил, исключительно из-под потолка на сцене наблюдал. Несколько раз – в сильный трофейный бинокль. Но мне не понравилось, при таком увеличении все лица неестественно напряжены. Мне она, признаться, и без оптики не особо приглянулась: крупная, пожилая женщина, вроде своей сестры, тёти Кати, Вовкиной матери. А ведь ей тогда и сорока не исполнилось, абсолютно уверен.

А нам с приятелем – каждому по пятнадцать, может и неполных, я – майский, а он... В общем, где-то недалеко, мы же в одной команде выступали, строго по-возрасту.

Сейчас-то я бы сказал, что она выглядела как спелый розовый персик, её тугая сибирская плоть прямо-таки рвалась наружу изо всех её нелепых нарядов, презирая унылые фантазии театральных художников по костюмам на темы ихней богемы или наших богатеющих колхозов. Я в бинокль заметил, как на неё партнёры глазели, тот же А. Никеев – будто съесть хотел. Я. Рон – он поспокойней был, поэкономней в движениях и репризах, ему немало лет настучало. Как мне сейчас примерно. Только давно не подпрыгнуть мне невесомо и игриво, не ударить в полёте одной блестящей в лайм-лайте лакированной туфлей по другой, не поцеловать, немыслимо элегантно изогнувшись, протянутую ручку в белой – или чёрной? – тётка и вдов изображала – перчатке до локтя. А о том, чтобы заодно и смешно спеть, попадая в ноты: «Любовь такая – Глупость большая» – с рождения не мечтал.

Хотя мы уже начинали догадываться, какая большая эта любовь. Но  нравились нам совсем другие обольстительницы, наши сверстницы, у меня тоже такая имелась, молчунья с тонкой шейкой и перемазанными чернилами – от школьного усердия – пальцами на обеих руках. Даже когда обнимались-целовались-пальцы сплетали неразлучно  – ухитрялась глядеть флегматично в сторону, будто ей вовсе неинтересно. Словно ищет в потёмках кого-то – как из радиоточки круглый день лилось. Однако моих поползновений не прерывала, тем не менее.
Вовке в этом смысле намного больше повезло, его девушка в десятый перешла, оказалась прекрасным инструктором по романтике, а он по-дружески пытался передать опыт мне, но я ему ни на грамм не поверил, и очень зря – он всю правду говорил, потом-то я оценил его откровенность. А тогда лишь тщательно руки отмывал после каждого свидания, ничего страшного.

Но несмотря на очевидные задержки в культурном развитии, звучали мы уже действительно не по-детски: два уверенных, особенно после новогодних каникул, баритона, которые скорее подходили разболтанным длинным студентам-первоходам, восторженным поклонникам Мельпомены или одной из её более легкомысленных сестёр, а не московским школьникам-подросткам в серых форменных брюках. Вот что, думаю, определило выбор  Павловой.

И мы её не подвели.

В самый первый раз трудно было, хоть приблизительные телефонные указания у нас имелись. Робели. Не могли определить подходящий момент. Наконец поняли: пора. Тётка заканчивала эффектную арию с качелей, украшенных бумажными розами, медленно уменьшала амплитуду колебаний. Её неперекормленный юный партнёр в  белом фраке заметно волновался на сцене около точки равновесия, сжимал бутафорный букет, готовился принять обожаемый по либретто нелёгкий груз. В зале – полнейшая благоговейная тишина. Друг взглянул на меня, мы до предела заполнили наши лёгкие тёплым театральным воздухом с ароматами пудры, помады, духов и прочей парфюмерии, и с последним её звуком заорали одновременно не за страх, а за совесть: «Павлову!», и просто «Уууу!», и «Браво-Бис!». Помню и оглушительные, как выстрелы, аплодисменты в четыре наши сильные ладони. Вовка даже вставил, от себя лично, традиционное стадионное: «Динамо – дави!»...

И мы сделали это, подняли огромную, застенчивую зрительскую массу, раскрепостили молоденьких, ищущих большой любви девочек-девушек-женщин, сжимающих-разжимающих пальцы, сдавленные в выходных туфлях, заботливо привезённых по московской слякоти в обёртках из партийных газет. Раскочегарили всех осчастливленных опереттой дорогих наших соседей, оттаивающих потихоньку от жуткого холода прошлых лет среди сладких сказок венского леса. Нас благодарно поддержали с первых же хлопков, за всю свою некороткую жизнь я никогда не услышал овации близкой силы.

Не ожидавший небывалого по теплоте приёма тёткин вздыхатель в белом слегка растерялся в финальной фазе, казалось оба солиста рухнут на пол. Но чувак упорный был – удержал и мягко приземлил.

Упал лишь букет.

Павлова сама подняла его, без слов прижала наверняка пыльный реквизит к лицу, а потом к груди. И получилось так безыскусно, так трогательно, что до окончания спектакля аплодисменты вспыхивали непрерывно, без нашей помощи. А я может впервые увидел, как мелкая деталь внезапно освещает волшебным сиянием всю картину – вот и Моне Лизе не понадобилось улыбаться в тридцать два зуба, чтобы свести с ума мир.

И ещё отметил скромную пожилую пару рядом с нами: с первых наших криков старички мгновенно снялась с мест и стали протискиваться с извинениями к незанятым креслам на самой верхотуре. «Ну да, некоторым шум не нравится, некоторых он раздражает. А вы спросите большинство простых людей – им так интереснее?» – думал я, окрылённый первым успехом.  Что ж, демагогией классового подхода я к тому времени достаточно овладел, основы-то ещё при Сталине в ребёнка закладывали.

На следующей разминке в спортзале Вовка меня удивил: тётка звонила с восторгами, благодарностями и воздушными поцелуями. Умоляла продолжить. Деньги предлагала. Но он послал её с её деньгами. Я понял: что-то его зацепило.

А вот насчёт себя такой уверенности не было. Колебался – как она на качелях. Но не поддержать друга – не мог, он бы там один никогда не справился.

Короче, мы начали ходить в Театр почти каждый день – как на работу, даже вечерние тренировки приходилось пропускать. Неподкупные билетёрши признавали нас без бумажки администратора и сами усаживали на свободные места на балконе, редко и пониже – по-возможности, говорили: «Ааа, павловские пришли, – и добавляли со смешком,  – шебутные вы ребята».

Наш строгий тренер сразу стойку на ушах сделал, подумал: либо запили, либо закурили – другими словами, отбились от рук – он сугубо практического склада ума был человек, многое на свете повидал, понимал как важно контролировать жизнь подопечных в пубертате. Слава богу, о колёсах или баянах в те благословенные годы в Москве обычные люди и слыхом не слыхали, а то бы нам от него так просто не отделаться.
 
Сказать по-честному, Вовкина судьба его волновала гораздо сильнее, чем моя, мой друг очень способный к спорту был, его огромная ладонь  с крепкими длинными пальцами спокойно обнимала сверху баскетбольный мяч, вам сейчас не представить, как этот мяч выглядел в  те годы. Плюс координация, скорость, и наконец прыжок прямо как у нашего ровесника, знаменитого Брумеля Валерия, ещё не известного никому, кроме его тренера. А наш говорил при свидетелях: «Трудись упорно, Володя, три-четыре года – и ты в команде мастеров, стипендию получишь, а потом форму с погонами, тебя все вокруг уважать будут».

Конечно я немного завидовал таким явным успехам товарища, моя ладонь уверенно обнимала только расширяющуюся с каждым днём, как Вселенная, замечательную грудь подружки, да и то хозяйка старательно делала вид, что имущество вообще не её. Хотя для неё и я был авторитетный спортсмен, даже без стипендии и погон с мелкими звёздочками – жизнь разнообразна: кто оперу любит, кто оперетту, а для кого и две хмельные бабёнки, весело горланящие в электричке похабные частушки, – милее Аллы Пугачёвой вместе с дочерью Кристиной.

Худо-бедно за несколько месяцев мы ухитрились прослушать весь театральный репертуар, некоторые вещи по три-четыре раза глядеть приходилось – будто мы критики музыкальные. Хотя кому-нибудь может показаться ну что там особенного? – ори себе и ори. Но мы и на большее претендовали: сравнивали составы, и настроение каждого Павловского партнёра и вообще кураж каждого артиста, замечали слабое дрожание тёткиного голоса в верхнем регистре и киксы оркестрантов, понимали, что осветитель установил пляшущей с полудня рукой не тот фильтр – и всё стало вокруг голубым и зелёным...

И я уже смог кое-как пробурчать в нос, возвращаясь ночью домой по Кольцу в пустом десятом троллейбусе:
«Карамболина, Карамболетта!
Ты пылкой юности мечта!
Карамболина, Карамболетта!
Моя любовь тобой навек взята!»,
– никогда не ожидал.

А однажды сразу за тёткиным дуэтом мы услыхали звонкие крики: «Мишкина! Миш-ки-на! Брааво! Бисс!» В пяти метрах от нас вопили пылкие поклонники тёткиного партнёра – две барышни и два паренька неатлетического вида, трое из четырёх – в очках, типичные студенты, видимо к стипендии подрабатывали, или такие же как мы волонтёры. Наши конкуренты.
Мишкин – тоже условно, по слуху, может Машкин или Мышкин, мы ведь его знали – тот самый тонкий чувачок, который тётку не уронил из объятий в оркестр, он вообще невообразимо обаятельный был. Очень мне нравился, я бы сам за него покричал недолго. Тоже бесплатно. Но пришлось опять реветь по-бычьи: «Пааввлоовуу!». Мы слегка напугали Мишкинскую клаку.
Потом-то мы весело улыбались друг другу, профессиональная солидарность – не миф. Узнали – он о «заслуженном» хлопотал, недоброжелатели распускали о нём по Москве слухи, будто голубой или вообще двуствольный – нам наплевать было на все экзотические моральные облики и сексориентации, мы по дорожкам любви первые неуверенные шаги делали с нашими Карамболинами...

Я не осознал вначале, какие изменения произошли в моём музыкальном образовании. Слышит, например, мама из радиоточки на кухне: «Иду к Максиму я, там ждут меня друзья...», – и говорит мечтательно:
– До чего же всё-таки Имре Кальман талантлив. Был.
А я ей: – Конечно, но это не Кальман, а Легар, «Весёлая вдова», а Х. – не лучший граф Данило.
Мама так и застывает с мешалкой в руке. А меньше полугода назад я по тому же поводу только и сказал бы: – Умер Максим, ну и... худ же он был.
Да и то не при маме.

А уж что с Вовкой случилось  – наверняка не подозреваете. Сразу после первой нашей сессии он снял со стены дешёвую гитару, на которой тётя Катя в праздники романсы исполняла, и принялся дёргать непослушные струны своими длинными пальцами. «Мне приснился сон о счастье наяву», Легаровский вальсок, по слуху – как вам нравится? И совсем не в руках дело, у одного вора-карманника, ушедшего с прибором в биологические эксперименты, пальцы, как известно, были длиннее, чем у Ойстраха. Секрет – в ушах. Вся их семья по материнской линии музыкальная. Была.

Обратил внимание на эти бесконечные «были» всех родов, самые популярные слова в рассказе. Но как их избежать, достигнув таких лет?
А был бы молодым – написал бы: «Вот вырасту, заделаюсь известным музыкантом, писателем... в общем, медийной персоной – все красавицы длинноногие – мои будут. Частица чёрта в нас – Заключена подчас!

Через месяц он уверенно сыграл мне весь романс, и ещё прибавил от себя пару аккордов – вот вам и первая импровизация, отсюда и до джаза один шаг. И он его тоже сделал. Хотя о баскетболе ему пришлось забыть. Навсегда. Наш тренер пальцем у виска крутил в  ошеломлении. Но быстро остыл, он всегда уважал убеждённых трудоголиков. Одновременно мои спортивные акции начали чуть подниматься в цене, и я услышал, при свидетелях, о стипендии в команде мастеров. Только о форме с погонами речи не шло ни разу.

А через год с небольшим мой друг исполнял выученные по слуху джазовые композиции в самых горячих московских точках – он настоящий гений оказался.

Пару лет он отшлифовывал мастерство в Гнесинке, надолго там не задержался – он новую задачу себе поставил. Когда мы с неизменной спутницей приходили на его концерт в КМ, и толпа на входе неохотно расступалась, чтобы пропустить приглашённых счастливчиков, моя Карамболинка смотрела на меня как на полубога.

Вскоре легендарный Виллис Коновер приехал в Москву, записал с Вовкой большое интервью, прокрутил его по «Голосу Америки» – и про моего приятеля узнал конкретно весь мир.

Потом друг с квартетом уехал на джазовый фестиваль в Финляндию, накануне отъезда мы выпили с ним литр водки на двоих, простились на неопределённый срок, я чуть не умер, и с тех пор киряю символически. Он потрясающе отыграл, тихо свалил на пароме в Швецию, и так же тихо переместился в Нью-Йорк. Но об этом мне мистер Коновер рассказывал по радио позже. И про то, как Вова ухитрился сыграть пару композиций в Blue Note в перерыве концерта самого Оскара Питерсона. И Тот-Которого-Все-Знали, сказал Тем-Которые-Всё-Понимали: «Поприветствуем нового Джанго», – и первым зааплодировал моему другу.

Немного спустя Вован уже стоял на сцене рядом с Тем-Которого-Все-Знали.

Попутно, по словам Виллиса, русский гитарист успел приобщиться к богатой местной музыкальной жизни: познакомился с Марией Хуановной, посмотрел Off-Broadway знаменитые «Волосы» – может сравнил впечатления с нашими детскими, поорал чуть-чуть по старой привычке – у них в таких аудиториях никто от тебя не шарахнется в испуге...

Всё бы хорошо, да попал мой Вова в адское музыкальное окружение, с тяжёлой наркотой и всей прочей, якобы креативной, дрянью. Надеюсь, он был счастлив, занимаясь любимым делом до самой скорой своей кончины от передоза.

Моя жизнь сложилась, к сожалению, не столь ярко. Но и не трагически, к счастью. Протекла удивительно быстро, виляя как тонкий ручеёк, так и не успев превратиться во что-то полноводное. Иногда мне кажется, она развивалась как раз по законам жанра, в котором Вовина тётка упорно трудилась. Но ведь формально – по Земным пируэтам считая – продлилась, за что искренне благодарю всех причастных.

Думаю, в работе и в поисках пути я не дошёл до самой сути. Хотя с подругой мы испытали настоящую романтическую любовь, почти ту идеальную, о которой пела Павлова. В завершение того клакерского сезона она символически подарила нам по дорогой китайской авторучке с золотым пером и гравировкой на колпачке «Спасибо. В.П.» – вот и гадай: Вера? Валентина? Василиса Прекрасная?
Я письменную принадлежность сразу чуве передарил, пора было заканчивать с этими чернилами. Презент произвёл магический эффект: с тех пор она стала смотреть мне прямо в глаза и я ощутил себя богаче Великого Гэтсби. Счастье продлилось вплоть до окончания школы. К выпускному балу мисс К. превратилась в первую красавицу микрорайона и вскоре бросила меня посреди моей сердечной смуты.

Не могу закончить, не припомнив один, так сказать, «афтершок» наших с Вовкой школьных балконотрясений. Уже закончив институт и аспирантуру приехал я однажды в тогда ещё город Ленинград на научную конференцию.  За завтраком в гостинице к нашему с Шефом столику подошёл один выдающийся учёный, мы его между собой Гришкой звали за язвительный стиль дискуссий, впрочем, всегда в рамках корректности. Поздоровавшись с Шефом, Гришка спросил: – Иван Константинович, сегодня вечером в Музкомедии «Вдову» дают, Сибирский Театр, знаменитая постановка, я в Москве её пропустил, сходить не желаете? – обожаю опереттку.
Шеф в замешательстве повернул голову в мою сторону, я ни слова от него о музыкальных спектаклях, тем более, облегчённого типа, вообще не слыхал, но рекомендовал автоматически: – Сходите,  Иван Константинович, стоит, классика, Легар, а если ещё и Ганна с Данило хорошие – лучше не бывает.
Гришка впервые посмотрел на меня как на одушевлённый предмет и сказал: – Коллега, я слышал ваш вчерашний доклад, очень недурно прозвучало.
Я сказал: – Спасибо, Григорий Исаевич.
Шеф сказал: – Значит договорились, вечером идём все втроём.
И добавил, когда корифей физ-мат наук, тепло попрощавшись с каждым из нас за руку, отвалил: – Вот тебе и готовый оппонент, ну ты везунчик.

Признаюсь, что после нашей балконной серии в театры я иногда захаживал, но в оперетту – ни разу, наслушался. А увидел, как Шеф протягивает в окошко администратора красную лауреатскую книжечку, чтобы получить три билета – и в груди что-то шелохнулось.
Партер, где я ни разу не был, удобнейшие места, приличная постановка, одарённые молодые солисты. Гришка в соседнем кресле ловит кайф, улыбается, тихонько губами шевелит, видно – знает материал. Даже Шеф не выказывает дискомфорта, полубодрствует-полудремлет.
А мне всё нет покоя.

И тут я понял чего не хватало: тихо в зале!

И как только кавалер Данило подхватил на руки красавицу-вдовушку, я набрал в лёгкие воздуху поболе, и заорал диким голосом, следуя бумажной программке: «Ивановууу! Петровааа! Ляпкина-Тяпкинааа! Браввааа! Биссс!» – всё как в далёкой молодости, включая аплодисменты в две ладони плюс лихой казачий посвист – импровизация, от полноты ощущений. Бесплатно.

И я.
Как прежде.
Но без Вовы бедного.
Завёл весь огромный зал!

Один Гришка с первого же моего звука с нескрываемым отвращением на чисто выбритом лице выскочил из нашего привилегированного ряда как пробка из бутылки тёплого шампанского и тут же скрылся за портьерой выхода. Будто я не любовь героев прославлял, а намеренно громко воздух испортил.

Шеф очнулся окончательно и в грохоте продолжающихся оваций прокричал мне в ухо:
– И нахера я здесь с тобой-дураком время тратил?

Так бесславно закончилась моя клачная-клоачная карьера. Если помозговать – ничего особенного, типичный случай: Шура Балаганов per se.

Я не долго расстраивался: началась новая интересная работа, защиту я отложил на время, а потом вовсе о ней забыл, кандидатов-докторов вокруг кормилось, как наверное постояльцев свиноферм около городка Вараздин, где герой симпатичного Мишкина был господином всех этих полезных животных – в оперетте Марица в постановке Я. Рона – устал вспоминать.

***

Вот задумался: а что же всё-таки осталось в моей душе от тех балконных прослушиваний? Может быть, постоянное ожидание идеальной взаимной любви, сентиментальная потребность заботиться о слабом близком человеке? – что ж, гипотезу нелегко опровергнуть: за прошедшие годы познал я четырёх жён своих, окружавших меня, как Галилеевы луны Юпитер. И если последняя, самая замечательная и терпеливая, тихо посапывающая в соседней спаленке, не бросит меня неожиданно, как когда-то Карамболиночка на пике чувств, – она мне глаза и закроет, на новые попытки нету сил.

И ещё попытался прикинуть: а если бы Вовина тётка представляла не в таком весёлом месте, а в серьёзном храме Мельпомены вроде Большого Театра? Или соседнего Малого? Сильно бы изменилась моя рядовая судьба?

Увы, убедительного ответа я найти не смог.

Думал, что закончил, а о самом главном-то: Павлова тогда вручила нам китайские сувениры и укатила на летние гастроли.
А в Москву вернулась уже «народной» – выходит, мы с другом тоже неплохо потрудились на балконе.

Только в столице тётка ненадолго задержалась, новый сезон пришлось ей открывать в родной Сибири: настоящее искусство всем необходимо – она права. Была.

Теперь всё.


Рецензии