Школьные годы

(Вместо предисловия: Школьные годы - восемнадцатая глава книги, сборника автобиографических историй-воспоминаний, которую я начала писать полтора года назад, чтобы прервать молчание длиной почти в 20 лет. Прошлое затягивало меня всё больше в страшное болото боли и неразрешённой злобы, и однажды я поняла, что не смогу жить счастливо, пока не разберусь, не разрешу всего, что копилось так долго внутри. Люди, пережившие насилие в семье и школе часто настолько задавлены и сломлены репрессиями и чувством вины, что боятся делиться своими историями - они покорно, как и я, приняли на себя роль беспомощной жертвы, они боятся назвать имена своих истязателей, точно за это, в наказание, их может настигнуть злой рок. Но храня молчание, мы лишь потворствуем тем, кто превратил нашу жизнь в кошмар и, возможно, продолжил издеваться над другими людьми. Я начала писать книгу, чтобы помочь себе, но, чем больше людей узнавало о моей работе, чем больше сочувственных и поддерживающих отзывов я получала от друзей и знакомых, тем яснее становилось, что моя история может помочь и другим людям, пережившим подобное. С этого момента я писала и для них, чтобы они знали, что не одиноки в своей боли...)



А в это время другие ребята тоже нарядились
в маски зверей, и меня уже плотным кольцом
окружили морды волков, медведей, крокодилов.
Они прыгали, рычали, наскакивали на меня и рвали из
рук копилку. А какой-то медведь – по-моему, это был
Попов – крикнул, как Шмакова:
«Зайка серенький, зайка беленький… Мы тебя перехитрим!»
В. Железников
«Чучело»


Начинался урок чтения в третьем классе и вдруг нам сообщили, что вместо обычного занятия состоится проверка скорости чтения. Когда в дверь вошла незнакомая серьезная женщина, представившаяся завучем начальных классов, села на свободное место и открыла большую тетрадь, похожую на школьный журнал, мои одноклассники стали тревожно переглядываться между собой. Все недоумевали, что же это такое – чтение на скорость – неужели оно подобно соревнованиям по бегу или плаванью – кто первый – тот и молодец? А как же выразительное чтение, которому нас всегда учили, с интонацией и расстановкой – разве можно было выполнить его быстро, да ещё без подготовки?

Нас стали по одному приглашать к доске и просили громко назвать своё имя, а потом каждый ученик садился за стол учительницы и по её команде читал вслух отрывок из книги, лежащей перед ним. Многие запаздывали, запинались, произносили одни слова вместо других, останавливались и после нерешительного бормотания начинали всё сначала. Лишь нескольким ученицам удалось прочитать бойко и чётко, словно они знали этот текст наизусть. Ровно через минуту учительница говорила «Стоп!» и тут же оценивала прослушанное чтение, благостно отмечая тех, кто хорошо справился, и укоряя незадачливых читателей за несерьёзное отношение к учебе и позор, выпавший в их лице на её голову. И с каждым новым замечанием в адрес моих взволнованных одноклассников, силы и уверенность покидали меня. Я боялась читать перед всем классом, мне казалось, что я буду хуже других ребят.

Когда подошла моя очередь, я, словно в тумане, не касаясь ногами пола, подплыла к столу классной руководительницы и бесшумно опустилась на стул. Я чувствовала, как она стоит за моей спиной, и я дрожала, ожидая секунды, когда мне придётся начать. Я пыталась схватить глазами отдельные строчки и слова текста, чтобы запомнить их, а потом лишь повторить из своей головы и не запнуться. Пошел отсчет времени, а я никак не могла произнести правильно ни одного слова. После второго предложения, я стала делать паузы между словами, чтобы прочитать их хотя бы верно, пусть и медленно. Когда я закончила, учительница с досадой произнесла: «Восемьдесят пять слов, Вера! Не плохо, но я ожидала от тебя большего. Садись!» Я знала, что прочитала хуже, чем могла бы, потому что страх парализовал меня. Все эти слова оценки, стыдившие других моих одноклассников, сказанные так громко и отчетливо, словно приговор, зародили у меня в душе ужас. Переводя дыхание, я всё ещё чувствовала волнение, как после грозы, миновавшей меня только чудом, и слёзы навернулись мне на глаза. Я тихо вернулась на свое место.

С тех пор уже никогда я не могла читать быстро и тратила несколько минут на прочтение одной страницы, тогда как другим было достаточно лишь минуты. Мне было страшно читать при посторонних, или по ролям в классе и, даже в старшей школе, когда учителя начинали урок с прочтения новой главы учебника по абзацам, я высчитывала номер своего отрывка и, не уделяя никакого внимания тому, о чём читали остальные, торопливо репетировала про себя. 
   

В начале первого класса мне исполнилось восемь лет. Я пошла в школу на год позже своих сверстников по причине болезненности, как часто говорили обо мне дома. Мама всегда повторяла, что я была слабенькой и нуждалась в заботе и медицинской помощи на случай внезапного астматического приступа – она, казалось, никогда не хотела бы отдавать меня в школу. И когда годом раньше решался вопрос, в какую школу меня всё-таки следовало бы определить, мама, остановив свой выбор на той, что была ближе всего, сказала: «А я могу устроиться учителем в ту же школу и тогда буду всегда рядом с тобой». Мне, маленькой, очень понравилась эта идея. В то время мне казалось, что мама – самый близкий мой человек, и что же могло быть лучше, чем всегда оставаться вместе, даже в школе – мама поддерживала бы меня и помогала – как замечательно это было бы!

Тогда ещё я не могла знать, что моя жизнь будет предопределена этим решением. Но решалась и мамина судьба – в профессии учителя она нашла свое второе призвание. В тяжёлые дни после Перестройки, когда закрыли предприятие оборонной промышленности, на котором работали мои родители, и сократили сотрудников, мы оказались в трудном положении: мама не могла найти работу, я – всё время болела, а бабушка была на пенсии и, чтобы всем нам выжить, мама обратилась к увлечению своей молодости, которое могло бы спасти нас. Она прекрасно шила и скоро занялась выделкой кожи, из которой стала делать великолепные сумки, каких нельзя было тогда найти в обычных универмагах. Оставалось лишь отыскать покупателей. Какое-то время для этой цели мама даже продавала свои изделия на местном рынке, а позже стали появляться частные заказчики, мечтавшие иметь авторский предмет гардероба. Так мы продержались до начала моей учебы в школе. И тогда мама решила оставить недавнее занятие и стать учителем английского языка.


Моя школа была самой обыкновенной средней общеобразовательной школой и находилась в десяти минутах от дома. Летом, перед началом учебного года, меня отвели на отборочное испытание, чтобы определить в сильный класс, который занимался по системе некоего Занкова. Что это была за система я не знала, и, как оказалось, не знали этого и сами учителя, внедрявшие её на своих уроках. Вместе с умными и способными детьми в наш сильный класс «А» попали и те, кто учился с трудом и страдал от непосильного объёма программы, дожидаясь окончания школы, как завершения долгой ссылки. Одного такого мальчика, по фамилии Котылев, я особенно запомнила. К окончанию начальных классов он еле-еле научился читать по слогам и перебивался с тройки на двойку, а иногда и вовсе производил впечатление умственно отсталого ребенка. На уроках он не мог развернуто отвечать на вопросы учителей и вместо этого начинал угрожающе мычать. Неудачи в учебе, однако, не сломили его дух и он, не стесняясь, грубил учителям, затевал драки и бил девочек – тогда его голос вдруг вырывался откуда-то из глубин и был уверенным и звонким. Ушёл Котылев сразу после девятого класса, а ещё несколько лет спустя я встретила его у станции метро, облаченного в милицейскую форму – он с азартом гонял бабушек, которые торговали цветами и яблоками. Ни плохая успеваемость, ни отсутствие совести не помешали этому человеку стать достойным защитником общественного правопорядка.

Школьную комиссию по приёму учащихся восхитили рисунки, которые я сделала для творческой части испытания, и меня зачислили в первый класс. Я была интересующимся и быстро схватывающим ребенком, но мои успехи в учёбе оказались скорее обусловлены амбициями моей мамы, нежели моим стремлением во что бы то ни стало стать лучшей в классе. Я хотела учиться, но всегда знала, что рисование было для меня на первом месте перед другими предметами. Меня же увлекали науки, которые ещё не преподавали в начальной школе, и дома я часами изучала старые советские энциклопедии, а когда мама подарила мне детскую энциклопедию об окружающем мире, моя радость была безграничной. Я вставала на небольшую табуретку и с чувством, воображая себя то Марко Поло, то Коперником или даже Эйнштейном, зачитывала вслух заметки о географии и астрономии, называя себя профессором маленьких наук, конечно же, понимая, что науки были великими, а я – маленькой, но так мне нравилось. Все это, тем не менее, было до злосчастного урока проверки чтения, после которого любые публичные выступления стали наводить на меня ужас.
 

Моя первая классная руководительница, Ирина Владимировна, была совсем не похожа на других учителей, а больше на манекенщицу – высокая, голубоглазая, с волнистыми волосами пшеничного цвета, которые доходили ей до самого пояса, изящными руками пианистки и длинными худыми ногами. Она меняла наряды почти каждый день и одевалась намного лучше своих коллег. Сплетни, которые каким-то непостижимым образом доходили и до нас, учеников, объясняли это тем, что муж нашей первой учительницы был телохранителем одной важной персоны и много зарабатывал. Наверное, другие учителя и ученики обсуждали изысканный вкус Ирины Владимировны из природой зависти людей перед достатком и успехом других, тех, кто был с ними рядом. В своей профессии, Ирина Владимировна, к сожалению, не столь ярко блистала. Она честно следовала предложенной программе обучения, но никогда не стремилась сделать что-то большее, проявить воображение, выйти за рамки необходимого. Она также была лишена злого умысла или хитрости, как и особой душевной чуткости – по своему характеру она напоминала то, что представляла собой вареная рыба.


Я с тяжёлым чувством вспоминала свои школьные годы. Как и дома, там у меня ничего не заладилось с самого начала: я боялась учителей, как боялась маму и бабушку, мне было трудно найти общий язык с одноклассниками, потому что я не умела общаться с другими детьми, не имела возможности развить этот навык в раннем детстве, так как совсем недолго посещала детский сад, не умела постоять за себя, так как меня обучали лишь послушанию, и могла легко расплакаться от внезапной обиды. Я отчаянно хотела иметь друзей и верила всему, что мне говорили, и поэтому сильно обжигалась из-за своей доверчивости, за которую меня потом жестоко высмеивали.

Мое отделение из общности одноклассников усугубили частые болезни, превратив в ненавистного для всех изгоя: почти каждый месяц по две недели я не появлялась в школе, и ребята, конечно же, думали, что невозможно было так много болеть, и потому завидовали мне, полагая, что я просто прогуливала уроки и мне это почему-то сходило с рук. Предписания врачей распространялись не только на постельный режим и приём лекарств – регламентировалась и остальная часть моей жизни – как больной бронхиальной астмой мне нельзя было заниматься спортом, иметь дело с бытовой химией или пылью, поэтому мама сразу договорилась с классной руководительницей об освобождении меня от всех вредных занятий. Мое отсутствие на уроках физкультуры и во время уборки класса скрыть было невозможно, и очень скоро дети ополчились против меня. Я часто слышала их возмущенные возгласы: «Она что, особенная что ли?! Почему ей можно не убираться и не ходить на физру, а нам – нет?!!» Я пыталась оправдываться перед ребятами, но мои собственные аргументы казались мне пересказом чужих, плохо запомнившихся слов. Я не понимала смысла этих оправданий, потому что искренне не верила, что бег или прыжки могли бы навредить мне, и, таким образом, я вообще почти ничего не могла сказать в свою защиту.


Когда я пошла в первый класс, учащиеся ещё носили школьную форму. Мальчики всегда выглядели элегантно в тёмно-синих костюмчиках, но на форму девочек у советских модельеров-конструкторов фантазии не хватило, и в итоге на свет появились невзрачные коричневые платья с воротниками-стойками, белые фартуки и банты, похожие на огромные безе. Фартучки были двух фасонов: повседневный белый и кружевной – на праздники – но и то и другое выглядело безнадежно старомодным. Казалось, что учениц наказывали за то, что они родились девочками. Но в свой первый школьный год я, конечно же, так не думала, и мне, как и всем моим одноклассницам, хотелось носить банты из белых лент и иметь фартучек с самым красивым кружевом. И вышло так, что даже в вопросе своего внешнего вида, я не могла оставаться частью большинства. Грубая, ворсистая ткань платья, вызывала у меня сильный зуд и жжение. Я постоянно расчёсывала кожу до крови и приходила домой с воспаленными пятнами на руках и спине. Аллергия не проходила, и мама решила, что больше я не буду одевать обычную форму – её заменили белая блуза и строгая юбка на лямках, которую мама сшила сама. Мне очень нравился этот наряд, но в школе к нему отнеслись презрительно и меня стали впервые открыто высмеивать. Девочки всё чаще, ехидно интересовались, не от того ли я носила самодельную одежду, что жила в бедной семье и у нас не хватало денег, чтобы купить настоящую школьную форму, какая была у всех. Другие говорили, что у меня всё никак у людей, а самым тяжёлым было то, что надо мной стали подтрунивать дети из других классов. Они, вместе с моими одноклассниками, были дружны между собой, так как знали друг друга ещё с детского сада, или жили в одном доме. Их родители тоже были в добрых отношениях. И так, даже не зная меня, моего имени, они выкрикивали обидные слова о том, что я выглядела как нищенка или бедная сиротка. Насмешки всегда заставали меня врасплох. Замешкавшись, я не знала, что отвечать, и только отводила в сторону или опускала глаза и старалась скорее скрыться от своих обидчиков. Когда же некоторые из детей совсем осмелели и перешли к более дерзким нападкам, мне не оставалось ничего, как рассказывать обо всём маме, прося её защиты, но это только усугубило моё положение, и вскоре за мной закрепился образ ябеды. А позже, в старшей школе, грубое прозвище стукача. Я плакала, не понимая значения этого слова. Ведь доносчик был человеком, который подсматривал, подслушивал, выслеживал других людей, совал нос не в свои дела и докладывал обо всём кому-то постороннему, но я же рассказывала о том, что происходило со мной, что непосредственно касалось меня и моей жизни. Я была маленьким, худеньким ребёнком, который не мог постоять за себя, и что же тогда мне оставалось – безропотно сносить все удары, подставляя себя для новых издёвок и насмешек? У кого-то были кулаки, у других – зубы или острые языки, но я была полностью безоружна, и защита матери, которою я искала, как любой другой ребенок, была моим единственным шансом на спасение и этого мне не могли простить, навсегда записав в предатели.

Мне придумали обидные прозвища, образованные от моей фамилии. Она и так мне никогда не нравилась – в ней было слишком много букв и неприятная резкость, даже грубость звучания. Её никто не мог правильно прочитать или написать, и находчивые одноклассники быстро наделали от неё производных. Как меня только ни называли: карга, кочерга, коряга, кочерыжка – я шла по коридору, и дети выкрикивали всё это мне в след, бросали в лицо, называли за глаза, словно у меня никогда не было имени. А за мою худобу, острые колени и локти, тонкую шейку ребята прозвали меня ещё и скелетом.


Вожаком нашего класса была девочка Ира, необыкновенно развитая физически для своего возраста, активная, яркая, звонкая – она всегда громко разговаривала, громко смеялась, но потому, что она отлично училась, ей прощали её шумное поведение, совсем не похожее на поведение прилежной девочки, а, скорее, мальчугана-сорванца. Ира одной из первых, сначала невинно, а потом всё более и более обидно стала подтрунивать надо мной. Моя слезливость и совершенно безыскусная отчаянна реакция маленького загнанного зайчика ещё больше раззадоривали её пыл, и остановиться моя одноклассница уже не могла. Она называла меня плаксой и ябедой, трусихой, которая не умела за себя постоять. Остроумная и находчивая Ира быстро подхватывала прозвища, которые мне придумывали мальчишки. Она подговаривала других девочек не дружить со мной и несколько раз даже прижимала к стене в школьном коридоре, грозя расправой. Рыдая и вырываясь, я бежала жаловаться учительнице, а дома рассказывала обо всём маме. И моя мама неоднократно разговаривала с мамой Ирой, но девочка-одноклассница была настолько дерзкой и смелой, что, казалось, не боялась никого на свете. 


Моя мама выполнила своё обещание – её приняли учительницей в мою школу. Ещё с института она прекрасно знала английский язык, и он стал её предметом. Когда мама начала работать, то получила свой первый класс – тот, в котором училась я. И как снежный ком, захватывая все новые снежинки, катится по крутому склону горы, превращаясь в лавину страшной разрушительной силы, так с одного этого решения началась череда моих школьных несчастий.

С первых дней маленькие первоклассники не видели в моей маме учителя, они лишь удивлялись, почему мама их одноклассницы, обычной девочки, вдруг стала обучать их новому непонятному предмету. И вдруг неожиданно, как правдивость ночного кошмар, они осознали, испугались, что будет с ними за то, что так часто они смеялись надо мной. Вперед знакомства с новым вдохновленным учителем, ребята испытали страх от возможного возмездия и каждый день они отыгрывались на мне, вымещая всю свою злобу, которую не могли удержать внутри и скрыть. Одичавшие, как встревоженные зверьки, они не умели остановить своих желаний, справиться с удушающим чувством угрозы, исходящей от меня. В одно мгновения я превратилась для них в посланца от стана неприятеля, хитрого и продажного, который, наверное, затаившись, намеревался обманом выведывать все их секреты и сделать на них доносы. Одно то, что у всех на глазах, на уроках английского я называла свою маму, как учительницу, по имени-отчеству, вызывало негодование среди ребят, точно я только притворялась одной из них, когда на самом деле это было с точностью до наоборот. В моих словах им навязчиво мерещилось двуличие, а я не могла решиться назвать маму «мамой» у неё на уроке.

Моя мама мечтала стать талантливым, необыкновенным учителем, который вдохновлял бы своих учеников, разжигая в них подлинную страсть к познанию. Она с самого начала стала придумывать новые, увлекательные способы преподавания, вспоминая, наверное, о том, как скучно учили её саму, и хотела быть лучшим учителем для своих первых и всех последующих учеников. Она уговорила завуча школы выписать новые, современные учебники, которые вместо русскоязычных авторов были написаны настоящими носителями языка, придумывала игры, создавала красочные цветные презентации, включала весёлые песенки для разучивания новых слов, а иногда даже мультфильмы на английском языке, которых никто раньше ещё не видел – новая учительница лучилась идеями, жаждой знания и надеждами на успех своего дела. И все, наверное, так и сложилось бы, но моей маме не хватало терпения в отношениях с маленькими учениками. Те неизменные принципиальность и категоричность, которые я знала в своей маме дома, перешли с ней и в работу учителя. Как великий и честный труженик-учёный мама справедливо не признавала лени, расхлябанности, ученической хитрости в попытках облегчить процесс познания, а то и вовсе избежать его, и поэтому с самого начала жёсткость её высказываний, чрезмерная строгость и наказания за проступки учеников ополчили против неё некоторых из них с такой невероятной силой, что их отношение к предмету и учителю превратилось в открытую неприязнь.

Однажды двое моих одноклассников, Таня и Вадим, записали в своих тетрадях английские слова русскими буквами, чтобы легче запомнить их произношение. Когда мама проверяла эти записи, то в яростном пылу негодования поставила ученикам двойки за грубую и непростительную ошибку. Сделанного не вернёшь, и дети, не запомнив строгого урока, захлебнулись от обиды и злобы. Я помню, как они подошли ко мне сразу после и стали возмущенно донимать вопросами: «Почему твоя мама нам поставила двойки?! Так теперь всегда будет?! Какая же она злая! Что мы сделали? Это нечестно! Тебе она всегда хорошие оценки ставит!» Я ничего не могла ответить и стояла, потупив взгляд, беспомощно моргая, подыскивая слова оправдания, и не находила их. Я видела ненависть и призрение в лицах моих одноклассников – они не могли противостоять своему учителю, и поэтому задевали меня. И с тех пор все, кто не хотел хорошо учить английский язык у моей мамы, вымещали на мне свою злобу, не зная пощады. 

Мои сверстники всё больше ополчались против меня, а я наивно и начистоту рассказывала об этом маме, потому что не могла скрыть слёз от постоянных издевок и преследований. И страшный круг стремительно замыкался. Мама никогда не смешивала личные взаимоотношения с профессиональными обязанностями, и всегда разбиралась с моими обидчиками после уроков, вызывая через классную руководительницу их родителей или в телефонных разговорах с ними – и никто не замечал, что положение моё делалось только хуже день ото дня.

Подлила масла в огонь и моя классная руководительница. По незнанию или глупости, она не умела справляться с разногласиями и ссорами, которые возникали между её маленькими подопечными. Ирина Владимировна всегда нехотя, неловко подбирала слова примирения, и точно тяготилась своей миротворческой миссией. И, наверное, она чувствовала себя по-настоящему бессильной в той накалившейся до предела ситуации, причиной и центром которой оказалась я. Не найдя лучшего решения, Ирина Владимировна просто запугала учеников: «Если вы не будете дружить с Верой, у вас не будет уроков английского языка, не будет учителя, а вы же сильный класс! Так нельзя! Тогда всем нам придется не сладко! Кто будет вас учить?» - передавали мне слова классной руководительницы взбешённые и загнанные в угол ребята, которые были бы рады не дружить со мной, только чтобы больше никогда не учить английский, но это решение за них уже приняли другие.


В конце третьего класса я перешла в параллельный класс «Б». Все-таки, как бы дружны не были дети вне школы, новые ребята не знали меня лично и, возможно, приняли бы теплее, чем прежние одноклассники. Но было уже поздно, потому что слухи о ненавистной ябеде распространялись среди учеников слишком быстро, передаваясь из уст в уста, дополняемые всё новыми деталями, искажая правду и приписывая мне ещё более ужасные заслуги. Слава обо мне и моей непримиримой, суровой маме-учительнице шла впереди нас. Меня воспринимали как выскочку, учительскую дочь, которой всё дозволено, которой неведомы наказания, а в действительности я лишь представляла собой жалкое создание, вечно притворно хворающее, неспособное, ничего не умеющее, кроме как плакать и жаловаться взрослым.

Дети стали старше, ожесточаясь соответственно своим новым силам, совершенствуя свои издевки. Меня дразнили и подначивали по каждому поводу: что я носила, какие книги читала, какую музыку слушала, что ела и как разговаривала. Меня называли доходягой, белой вороной и чудом в перьях. Когда я поднимала с пола свою сумку или наклонялась, чтобы подобрать упавший карандаш, мне кричали: «Смотри не сломайся пополам! Тяжести не поднимай, а то плохо будет!». А когда я проходила мимо, мальчишки наперебой орали: «На неё дунешь, она и сломается! Как она ещё ходит на своих тоненьких ножках?!» И если мама вступалась за меня перед пойманными обидчиками, на следящий день весь класс гудел, обсуждая невероятные зверства, которые чинила над несчастными беззащитными учениками «мать карги».


Когда я пошла в пятый класс, моей маме, уже отлично зарекомендовавшей себя как учителя в других классах, дали свой собственный кабинет. Больше не нужно было бесконечно скитаться по всей школе, перенося за собой учебные материалы, тетради с домашними работами учеников и книги. Теперь мама могла сделать кабинет английского языка своей мечты. И как раз в то время в школе начались случаи мелких карманных краж в ученическом гардеробе, а поэтому было решено, что я стану оставлять свои вещи и переодеваться в мамином новом классе. И снова на зависть и злобу всех своих обидчиков, я получила незаслуженные привилегии, а мой вход в мамин кабинет олицетворял собой то зло и вопиющую несправедливость, которые виделись в нашем с мамой союзе.

Не смотря на успехи в своей работе, и совершенно особенный стиль преподавания, который стразу обратил на себя внимание родителей талантливых учеников, новая учительница никак не могла влиться в тесный коллектив школьных учителей, которые знали друг друга с сотворения времен и волновались только о том, что их тихую, невозмутимую заводь, все больше напоминающую маленькое болото, никто не потревожил. Они не могли полюбить свою новую коллегу, которая взбаламутила их привычный мир своим страстным темпераментом, идеями и перспективой перемен, которые она мечтала осуществить, чтобы по-настоящему научить детей иностранному языку. Только немногие учителя-мужчины были поначалу приятно взбудоражены появлением в их коллективе ещё достаточно молодой учительницы.

По соседству с маминым новым классом находился кабинет труда для мальчиков, из его приоткрытой двери часто доносились металлическое лязганье, удары молотков и громкие голоса школьников, смех и шутки. Учитель труда, по прозвищу бобер, был грузным, уже не молодым мужчиной, с животом, который напоминал огромную бочку, спрятанную под толстым свитером. Мясистое, точное вспухшее, лицо учителя всегда имело сочный красный оттенок, и поговаривали, что виной этому было чрезмерное употребление спиртных напитков. Правды я, конечно же, не знала, но ребята обожали своего учителя как раз за веселый и пьяный нрав, грубоватые повадки милостивого вожака, который был с ними на короткой ноге, всегда добродушный, но только лишь для того, чтобы заручиться верной поддержкой своих подопечных, их стадным послушанием и преданностью, но вовсе не из любви или уважения к ним.

Познакомившись с моей мамой, учитель труда тут же начал за ней ухаживать, оказывая всяческие знаки внимания, читал стихи собственного сочинения, и уже вскоре обещал сыграть для неё на гитаре, которая хранилась у него в классе. Мама была приветлива с коллегой, но совершенно не разделяла его симпатий, и когда однажды она вежливо, но твёрдо, отказала настойчивому поклоннику, он, рассвирепел, отвергнутый самец в нем в мгновении ока заглушил музыканта и поэта, и, не мешкая, он назвал предмет своего восхищения крысой и стал мелочно вредить и пакостить ей, как только для этого предоставлялась возможность. То он включал громкую музыку, то с двойным усердием заводил синхронную работу тяжёлых станков, оставив дверь класса открытой пошире, а каждый раз, покидая или возвращаясь в свой класс, он, что было мочи, хлопал дверью так, что у мамы в кабинете начинали звенеть и вздрагивать стекла в оконных рамах. И от прежнего почтения и галантности не осталось и следа: между учителем труда и новой учительницей английского языка теперь началась открытая вражда. Руководство школы, как это часто бывало в прошлом и продолжилось в настоящем, бездействовало, нисколько не заботясь о добрых отношениях и сохранении мира в рабочем коллективе, точно любая новая потасовка только радовала их и развлекала.

Задела ли других учителей более молодая соперница, которая не только была независима, как человек и учитель, но и привлекательна как женщина пусть даже и в глазах стареющего грубияна, но мама раздражала их своей непохожестью – она не хотела засиживаться в скучном бездействии, чтобы все дни её новой профессии были похожи, как две капли воды, один на другой. В то время для учителей среднего школьного образования существовала система разрядов, от которой зависела зарплата, нагрузка в часах и общий профессиональный статус учителя, и мама, не успев отработать в школе и двух лет, равноценно подгоняемая вечной нехваткой денег и амбициями, всегда стремившаяся к большему, подала на новый, более высокий разряд. Она серьёзно и упорно готовилась к показательному уроку и успешно сдала его. Ей присвоили следующий разряд, а почти через год – ещё один.

Помню, как мама рассказывала, что после получения тринадцатого разряда (а начинала она с девятого или десятого), часть учителей ополчилась на неё, обвиняя новую коллегу в том, что ей не сидится на месте: «Мы вот по пятнадцать лет на одиннадцатом разряде и ничего!». «Вот и сидите дальше!» - отвечала им моя мама. И её не любили за смелость, прямоту, правду, которую она говорила, не стесняясь, людям в глаза.


Мама почти с самого начала стала писать статьи для образовательных журналов, а позже книги, разрабатывала инновационные методики преподавания, первой заговорила о возможности внедрения во всей школе новых типов учебников, чтобы и другие её коллеги - учителя английского языка (их было двое) – могли развиваться и совершенствовать свои умения. На уроках она разговаривала только по-английски, справедливо полагая, что активное использование языка, как в речи, так и восприятие его на слух, способно вывести ученика на новый уровень знаний. Подобные перемены не могли быть восприняты с радушием в самой обычной, захудалой общеобразовательной школе, и мама добивалась всего с боем, постоянно находясь в конфронтации с упрямым и ленивым школьным руководством, которое не хотело затруднять себя лишней бумажной работой и переговорами с вышестоящими инстанциями. Но мама была непреклонна, и я всегда восхищалась её целеустремленность и смелостью, ведь она делала это во благо не только себе.

И с такой же силой, с которой двоечники, троечники, а также их друзья, никогда не переступавшие порог маминого класса, ненавидели её, другие дети – умные, талантливые, способные, обожали нового учителя, который самоотверженно помогал им каждый день преодолевать трудности и совершенствовать знания. Эти ребята души не чаяли в моей маме, они навещали её после уроков, иногда даже приходили к нам в гости на чай, они были необыкновенно добры ко мне, и если и не стали близкими друзьями, то просто - хорошими приятелями. На все праздники у нас дома было некуда ставить цветы, которые дарили маме в школе, а конфетами и другими сладостями можно было наесться на всю оставшуюся жизнь. Спустя годы ребята помнили маму как своего лучшего учителя, звонили ей и рассказывали об успехах в дальнейшей учёбе и первой работе. «Нас так никто не учил, как вы!» - с теплотой говорили они. И пусть этих страстных и благодарных последователей было меньше, чем клеветников и нахалов, мамин успех среди сильных учащихся радовал далеко не всех её коллег. Именно это очень скоро и стало причиной ожесточения против неё многих, более посредственных учителей – они завидовали её успехам самой чёрной завистью, на какую только способна озлобившаяся человеческая душа. Зависть и злоба со страшной силой разъедали их умы, потому что они уже не верили ни в собственные силы, ни в науку, которую преподавали, и могли лишь бессмысленно и беспомощно источать свой яд во вне. И осознание этого безнадежного внутреннего состояния заставляло их ненавидеть эту проворную выскочку, какую они видели в моей маме, так же как мои одноклассники видели выскочку во мне. И подобно тому, как легко дети ополчались против меня, потому что я была дочерью «свирепого» учителя, так же и некоторые учителя, пользуясь неприкосновенностью своих положений, переносили на меня неприязнь по отношению к моей маме.

Одним из таких учителей стала моя новая классная руководительница в пятом классе «Б» - Светлана Сигизмундовна, желчная учительница математики, с тяжелой походкой и мощным торсом, расширяющимся к низу. Это была умная и хитрая, как лисица, но холодная женщина, которая не умела прощать и не знала пощады к провинившимся даже в мелочах ученикам. Она считала вполне достойными и действенными методы скрытого террора, когда, подлавливая свою жертву исподтишка, она набрасывалась на неё и начинала с упоительной сладостью в голосе позорить беднягу перед всем классом, меча язвительные и обидные колкости, вызывавшие неизменный смех остальных учеников. Оплёванный и освистанный таким образом ребёнок с дрожащими руками и потупившимся взглядом под всеобщее улюлюканье возвращался на своё место и старался быть незаметным до конца урока. А Светлана Сигизмундовна торжествующе садилась за свой стол, делала глубокий вздох и её тонкие, всегда покрытые жгуче-красной помадой, губы, искривлялись змеиной ухмылкой. Наверное, эта учительница тратила немало свободного времени на сочинение своих изощренных словесных пассажей, потому что каждый раз они звучали так гладко и чётко, словно были отрепетированы заранее.

Для нашей новой классной руководительницы все ученики делились на две категории: те, кто знал математику – это были её немногие любимчики, которых она восхваляла и возносила, не жалея сил, и тех, кто не мог, в силу лени или отсутствия искреннего интереса, понять точную науку – их место, если бы только это стало возможным, было в пламени костра, обречённых на вечные страдания. Наблюдая ежедневно поведения учительницы математики, я начинала ненавидеть её и предмет, который она преподавала, за ту немыслимую жестокость, которая разворачивалась на её уроках. Я возненавидела математику, потому что она ассоциировалась в моём сознанием с обезумевшей мегерой, ошибкой судьбы, допущенной в человеческое общество. Но моё положение как ученицы не было таким же однозначным, как моё отношение к математике. Если бы только могла, я бы никогда не учила этот предмет, чтобы от души досадить Светлане Сигизмундовне, и пусть бы она словесно уничтожала меня каждый день, я бы всё равно стояла против неё до конца, но это были только мечты. Моя мама, которая превосходно знала математику, не могла допустить, чтобы дочь опозорила её своей неуспеваемостью. И дома мама заставляла меня каждый вечер учить ненавистный предмет, решая всё новые и новые задачки, а, если я сбивалась с мысли и пропускала что-то важное, мама в мгновении ока теряла самообладание и кричала на меня с такой безудержной злобой, что мне хотелось умереть, не сходя с места. И вот так, презирая математику и тех, кто терзал меня ради познания этой науки, я невольно попала в категорию учеников, которые всегда делали домашние задания и хорошо отвечали на уроках. Но отчужденность, с которой Светлана Сигизмундовна, тем не менее, неизменно относилась ко мне с первого дня, безразличие, с которым она воспринимала мои успехи, наводили меня на мысль о её скрытой неприязни ко мне. И очень скоро учительница математика нашла выход для своего утомительного раздражения – она стала снижать мои оценки на контрольных работах за ошибки в пунктуации, при развёрнутом словесном описании решения задачи.

Среди моих одноклассниц была одна девочка, которая, наверное, сама того не осознавая, имела незримую власть над Светланой Сигизмундовной. Против неё жестокая учительница была бессильна – она совершенно переставала владеть собой, забывая приготовленные колкости, и безнадёжно срывалась на крик, когда похорошевшая к седьмому классу, с игривым взглядом, пухлыми губками и удивленно приподнятыми бровями, как у актрисы Вивиен Ли, девочка по имени Наташа выходила к доске. Это было кокетливое, полное бесхитростной женственности создание, мысли которого всегда уносились далеко-далеко в мир волшебной романтики, свиданий и бесчисленных ухажеров, сердцами которых Наташа хотела обладать как можно скорее. Она могла без устали рассказывать, как привлечь внимание мальчиков, как придать бровям безупречную форму, как выбрать губную помаду и какие народные средства были полезны для полного объёма девичьей груди, но уроки, учёба – были чем-то противоестественным для её натуры. Всем своим волнующим существом она противилась самой мысли об образовании и только мечтала скорее закончить девять классов, найти своего избранника, стать доброй женой и матерью. И в своей безобидной милой глупости моя одноклассница была самым далёким от учебы человеком, которого только я знала. Её лучшая подруга – тоже красавица, любимица учителей и мальчишек, сообразительная и амбициозная, напротив, мечтала стать отличницей и потому старалась в учебе изо всех сил. Что связывало две эти противоположности, было невозможно представить, но обе – такие разные – девочки были дружны с раннего детства и от того ещё разительнее казался контраст в отношении к ним учительницы математики. Умную подругу всегда вызывали первой к доске, чтобы потом с особым усердием и ожесточением приводить в пример нерадивой Наташе, которая не могла решить ни одного уравнения. Лицо Светланы Сигизмундовны багровело, а тело точно трясло от негодования: «Вот, твоя подруга – и красавица, и умница, а ты – бестолочь!» - вопила учительница математики. – «Только мазаться горазда! Твою пустую голову хоть мажь, хоть ни мажь – всё едино! Стоит тут куколка! Да я тебя сейчас в туалете вот этой меловой тряпкой умою, чтобы только всю твою штукатурку смыть! Вырядилась! Что за юбка такая, еле задницу прикрывает?! Завлекать мальчиков она в школу пришла!» О! Это было настоящее представление. Класс даже не смеялся, а наблюдал, затаив дыхание и выпучив глаза. Но Наташа, стояла у доски, с выражение ангела на нежном личике – она была выше всего творившегося вокруг неё – она наклоняла свою прелестную головку немного на бок и загадочно смотрела мимо учительницы большими небесно-голубыми глазами – её совершенно не трогало происходящее. Что-то божественное переполняло девочку изнутри и от того, непроницаемая для брани и оскорблений, она доводила своим молчанием и безразличием Светлану Сигизмундовну до полного исступления. Внутри же меня всё ликовало!


В начале пятого класса произошло событие, изменившее мою жизнь и ещё больше усугубившее отношения с одноклассниками. В середине октября, кажется, это была пятница, до конца дня оставалось всего два урока: естествознание и литература. Учительница естествознания должна была неожиданно и срочно уехать в связи с неотложными делами, как сообщила нам завуч школы, и четвёртый урок отменялся, а нас, школьников, оставили одних в пустом классе тихо дожидаться последнего урока. В каждом из трех рядов учащихся был назначен ответственный за порядок. К несчастью, в ряду, где на первой парте сидела я, выбрали именно меня. Какая грустная ирония была в этом назначение. Ученица, которую презирали и с которой не считались, должна была следить за соблюдением тишины и хорошего поведения в классе и, возможно, донести о нарушениях дисциплины. Может быть, от усталости или пасмурной погоды, но в тот день мои одноклассники были необыкновенно вялыми, их молчание то ли объяснялось осенней сонливостью, то ли скукой, но все сидели, уткнувшись в свои тетради или учебники, лишь по временам негромко переговариваясь. В моём же ряду, на последней парте, одна ученица не знала покоя: она громко смеялась, обращаясь через весь класс к своим подружкам или затевая беседу с соседом по парте. Звучный, чистый голос моей одноклассницы был отчётливо слышен и казался ещё более громким в тишине класса. Дверь в коридор оставалась открытой, и я боялась, что учителя из соседних классов станут жаловаться и тогда виноватой во всем окажусь только я. Несколько раз я окликнула громкую девочку, у неё была настоящая царская фамилия, но одноклассница не обращала на меня абсолютно никакого внимания. Я начинала всё больше нервничать и терять терпение. Взяв со стола тетрадку, я подошла и обратилась к ней ещё раз.  Девочка окинула меня быстрым взглядом надменных карих глаз, и что-то ужасное показалось мне в них, презрительное и злое, точно немое предупреждение. Она имела нечто хищное и одновременно болезненное в чертах своего лица, её глаза никогда не улыбались, не лучились внутренним светом, они смотрели прямо и безжалостно, словно хотели пронзить насквозь, словно невидимо совершали допрос, пытаясь застать врасплох и раскусить. Редко возникавшая улыбка не скрашивала неприятного выражения её лица, но наоборот, делала его ещё более отвратительным, неестественным – это была улыбка страшного клоуна, который радовался только на публику, но никогда не знал искренней, светлой радости. Смерив меня быстрым взглядом, девочка отвернулась, продолжая, точно на зло, громко говорить с соседом по парте. Я не выдержала, и чтобы в последний раз привлечь к себе внимание неугомонной одноклассницы, я шлепнула её тетрадкой, которая была у меня в руках, по макушке и потребовала немедленно прекратить так безобразно вести себя. В мгновении ока, точно мой противник всегда был готов к долгожданному ответному удару, девочка с царской фамилией резко обернулась на меня – что-то мутное и не различимое взметнулось передо мной вверх, фигура, необыкновенно высокая и костлявая, выросла надо мной, точно образ смерти, и сильная тупая боль грохотом отозвалась в моей голове. Я не успела опомниться, как моя одноклассница, размахнувшись ещё раз ударила меня по голове двумя учебниками. Инстинктивно закрываясь руками, я бросилась прочь по проходу между рядами парт, настигаемая сзади всё новыми ужасными ударами по голове. Упав на свой стул, зажмурившись, я получила последний шестой удар по затылку и рукам. Больше я ничего не помнила, только ужас перед другим человеческим существом, безжалостным, яростным, способным на всё, и обжигающие взгляды немой толпы, которая точно наслаждалась развернувшимся зрелищем, как цирковым представлением – безразличная и немая, тихо ликующая от расправы надо мной.

Много раз позже я жалела, что связалась с этой озлобленной дикой тварью, но я и завидовала ей: будь в моей голове и руках столько же бесстрашия и жестокости, я бы давным-давно только с помощью пары увесистых учебников усмирила бы всех и каждого, кто издевался надо мной школе.
 

Прошел год после того трагического случая, и как-то на перемене перед началом урока математики девочка с царской фамилией подошла ко мне и, неприятно улыбаясь своим огромным клоунским ртом, сказала: «Почти год назад всё случилось! Не повторить ли нам опять?» Она испытывающее и зловеще смотрела на меня, не моргая, парализуя выражением своих глаз. Сама не зная от чего, я нервно хихикнула, недоумевая от того, как реагировать на эту странную шутку. Не дождавшись ответа, девочка отошла от меня, а я опустила глаза, уставившись в центр парты перед собой. И в следующее мгновение меня оглушил сильный удар в затылок. Раздался грохот, что-то тяжелое навалилось на всё моё тело сзади, и я по инерции подалась вперед под этим невыносимым грузом. Край парты больно врезался мне в ребра, в ушах зазвенело, и всё потемнело вокруг. Это была девочка с царской фамилией – она толкнула на меня другую одноклассницу, невысокую, но толстенькую, которая, споткнувшись о ножку стула, потеряла равновесие и со всего размаха ударилась своим лбом мне в голову. Я лежала на парте, не двигаясь, схватившись за голову, точно защищаясь от новых возможных ударов, скрывая слёзы, которые стали неудержимо катились из глаз. Я не могла пошевелиться. С урока вызвали мою маму, которая забрала меня домой.

На следующий день я вернулась в школу, надеясь, что болезные ощущения были только временными, но что-то случилось с моей головой: я стала постоянно слышать звон в ушах, чувствовать головокружение, слабость, у меня началась бессонница и после того, как в школе я несколько раз потеряла сознание, меня отвели к врачу. Мне поставили диагноз двойного сотрясения мозга. Первая травма, случившаяся год назад, не проявляла себя достаточно выраженно, но именно из-за неё у меня всё чаще было повышенное внутричерепное давление, вызывавшее временами ухудшение зрения, появление блестящих маленьких искорок в глазах или тёмных пятен. Меня подвергали новым неприятным процедурам обследования, счёт которым я потеряла. Доктор, назначивший мне лечение, настоятельно рекомендовал моей маме, как можно скорее, перевести меня на домашнее обучение, потому как состояние моего здоровья больше не позволяло выдерживать обычный объём школьной программы. 

После объявления новости о необходимости моего домашнего обучения в школе разразился скандал. Мама выгнала из своей группы девочку с царской фамилией. Ее мать вызвали для серьёзного разговора с классной руководительницей Светланой Сигизмундовной, но все эти меры казались лишь показательным карательным ритуалом. Классная руководительница упрекнула мою маму в непедагогическом отношении к учащейся, которая всего лишь неудачно пошутила. А ребята стали саркастически говорить, что нужно сделать мне ещё сотрясения мозга, чтобы гарантированно уйти из группы моей мамы.

Мать девочки, даже если и отругала её за глупый поступок, не разделяла мнения об ответственности и вине своей дочери, но самое главное, моя одноклассница, причинившая мне столько боли ни в чём, и не раскаивалась. Она молча пережидала разыгравшуюся бурю, зная, что, когда всё уляжется, её станут считать героем, и все будут поддерживать и восхищаться ею. Она не сожалела – я видела это в её глазах. Она бы повторила всё снова и снова, если бы только могла. Девочка с царской фамилией ненавидела меня той необъяснимой, безосновательной ненавистью, какой ненавидят чужаков или пришельцев только потому, что они – другие, и это вселяло страх в её сердце, чудовищный, уничтожающий, перерождающийся в чувство неприязни, злости и жестокости. Иногда мне казалось, что она и вовсе не была человеком. Когда я играла со своими немногими подругами, мы всегда представляли, что эта девочка была инопланетной колдуньей, принявший вид человека, чтобы вершить на Земле свои тёмные дела. Мы смеялись над ней, придумывая истории, как она питалась горьким ядом и никогда не спала по ночам. 


Травмы головы создали мне репутацию сумасшедшей, у которой было что-то непоправимо плохо с психикой. И в разговорах между собой мои одноклассники использовали это удобный аргумент для искажения действительности, которую, я воспринимала якобы отлично от них только по причине своего безумия.


В конце первой четверти шестого класса меня перевели на домашнее обучение. «Домашним» новый режим учебы назывался только потому, что я не посещала уроки вместе с остальными ребятами, а приходила на индивидуальные занятия с каждым педагогом в специально отведённое для этого время. Я продолжала ходить в школу каждый день, но количество уроков сократилось в два раза. И хотя отвечать я была теперь обязана на каждом уроке, что требовало от меня более тщательной подготовки, наконец-то, впервые за время учебы в школе я почувствовала себя спокойнее и в безопасности – никто, кроме учителя не слышал моих ответов, никто не передразнивал меня и не смеялся надо мной. Мои ошибки исправлялись ясно и четко, без лишних эмоций и переживаний, потому как отсутствие аудитории больше не возбуждало в моих учителях желания, потакая толпе, блистать остроумием, произнося колкости и делая обидные замечания. Ещё одной радостью моего нового обучения стали уроки математики. Моя классная руководительница, изворотливая Светлана Сигизмундовна, наверное, приложила немало усилий, чтобы избежать уроков со мной один-на-один. Вместо неё я стала ходить к новой, совершенно незнакомой, молодой и красивой учительнице, которая работа в школе только по совместительству, то есть не полный день и, возможно даже, не все дни недели. Она была добра ко мне, внимательна и говорила необыкновенным певучим и мягким голосом. С её помощью я начала делать огромные успехи в математике: все мои ответы вдруг стали верными, в тетради перестали мелькать алые чернила, и я даже подумала, что могу от всей души полюбить математику. Проучившись так почти весь год, справедливо гордясь собой, однажды я решила похвастаться перед мамой своими чистыми, аккуратными тетрадями, где были только стройные красные пятерки. Мама с улыбкой умиления и ответной гордости взяла тетрадь и стала перелистывать страницы, как вдруг её лицо необъяснимо омрачилось. Она нахмурилась, стала скорее переворачивать страницы, и вот уже они бежали под её пальцами. Потом она медленнее, но с каким-то странным выражением недоверия и озадаченности на лице, возвращалась назад на несколько страниц. А дальше, я даже вздрогнула от неожиданности, мама бросила тетрадку на стол и закричала: «Да тут же все неправильно!!! Учительница что не проверяла твои задачи? Тут одни ошибки!» Я стояла, как громом пораженная, не понимая, о чём говорила мама и почему она ругалась на меня, ведь я честно выполняла все задания и отвечала на каждом уроке. Я не знала, что сказать… Неужели моя новая добрая учительница только делала вид, что учила меня, а на самом деле она даже не заглядывала в мои тетради? Разве могло так быть? Но ведь и мама же не стала бы всё это выдумывать?

Мама продолжала ругаться, а немного успокоившись сказала, что я немедленно должна начать проходить заново весь упущенный материал и заниматься с удвоенной силой, чтобы успеть подготовиться к итоговой контрольной и не опозорить себя. Не взирая на предписания врачей о покое и размеренном режиме труда и отдыха, мама была настроена очень серьёзно. И теперь, каждый день, почти до полного изнеможения, я учила предмет, который снова стал мне ненавистен.

Неполный год домашнего обучения был единственным временем настоящей, сосредоточенной учебы, когда для меня школа выполняла те свои функции, ради которых детей и отправляли учиться. Но, оглядываясь назад, окидывая взором все годы, я с грустью поняла, что школа не оправдала моих надежд на хорошее образование. Учеба не оставила ярких воспоминаний, и, если бы на уроках нам позволяли спать, я бы выспалась на всю оставшуюся жизнь. И я была старательной и честной ученицей, но не от того, что любила школьные занятия, а потому как иначе было нельзя. Все знания, полученные мной без интереса, без воодушевления, исчезали, улетучивались быстрее, чем откладывались внутри. В классах всегда царила угнетающая атмосфера страшного ожидания приговора или исполнения наказания. Монотонные голоса учителей, перемежавшиеся по временам с грубыми окликами, обращёнными на учеников, которые не могли усидеть на своих местах – время тянулось бесконечно долго, а скука от бесцветного, пресного, бездушного преподнесения нового материала казалась просто невыносимой. Учебники, целые главы которых нас заставляли заучивать почти наизусть, были написаны бедным, невыразительным языком, слишком сухим и академичным, чтобы тронуть воображение и разбудить мысль. И мы учили страницы текстов, кто мог осилить многочасовые, лишенные смысла повторения, когда от усталости мысли уже путались, оставляя без понимания того, что только минуту назад запомнил с таким трудом. А потом мы отвечали, как попугаи, отчеканивая каждое слово, проклиная учебник и того, кто его написал. Из урока истории про быт и уклад русской народной жизни мне в память въелся, точно кислота, прожигающая насквозь, обрывок одной только фразы: «Артамоны едят лимоны, а мы молодцы едим огурцы» - она настолько выбивалась из общего однообразного повествования, что осталась со мной, наверное, навсегда. И если что-то и запомнилось мне после школы, то это были знания, полученные вне классных занятий, но дома, собранные по крупицам, бережно сохранённые, когда я оставалась наедине с другими, особенными, необыкновенными книгами из домашней библиотеки, которые я знала и видела с раннего детства, лишь дожидаясь момента, когда бы научилась читать и смогла бы изучать их самостоятельно.


Учителя, долгом и призванием которых стало вести своих подопечных, вдохновлять их своим примером, разжигать страсть к познанию, были давно поникшими, безрадостными и безжизненными людьми, точно коротавшими дни в стенах школы. Потухшие, как старые угли, они не могли больше источать тепло или разгораться огнем – они тлели, медленно и печально. Как мог кто-то, потерявший всякий интерес к своему делу, к самой жизни, оставаться открытым для новых идей, делиться новыми впечатлениями, побуждать к развитию? Замкнутые, упрямые, помешанные на формальном соблюдении дисциплины, они сосредотачивали внимание только на том, чтобы устанавливать абсолютную власть своих авторитетов, упиваться мелочным господством, заставлять, принуждать, повелевать ни умами, ни душами детей, но их низменными инстинктами, вызывая уважение к себе лишь через страх. Сколько сил было брошено на обуздание, подчинение, подавление личности вместо того, чтобы, обращаясь к разуму, к скрытым способностям, помогать молодым людям обрести себя, раскрыться через знания и собственные успехи, учась на своих ошибках, но не оправдываясь за них. Категоричные и озлобленные, или вялые и равнодушные – мои школьные учителя давно позабыли, что когда-то тоже были детьми, забыли о чувствах и стремлениях, о впечатлительности юного сознания, когда так легко увлечься чем-то, следуя лишь природному любопытству, когда мир в своей новизне безграничен и расцвечен всеми красками, когда одна незабываемо рассказанная история может определить судьбу, когда добрые слова похвалы и поддержки в тяжёлую минуту способны вернуть силы и веру в себя – как многого можно достичь, используя лишь открытость, чистоту детского восприятия. Но нет, с самого начала, в нас, в несмышленых, растерянных школьниках видели только негодяев, пропитанных ленью и хитростью –бездельников, которые представляли собой угрозу для священного храма знания. Нас не воспитывали и не учили, а дрессировали и наказывали, как цирковых зверей. Злоба и обида в детских сердцах от несправедливых нападок и оскорблений учителей, накапливаясь, ещё больше отдаляла их от познания. Само это слово становилось тождественным всему плохому, что каждый день происходило в школьных стенах.  И всё чаще казалось, что учителя просто ненавидели детей. Волей судьбы, случайностью или по злому стечению обстоятельств эти люди, истинное место которых должно было находиться далеко от человеческого общества, оказались в самом его эпицентре. Они уже не знали, не помнили, что принесло их сюда и не могли смириться с тем, что на спасении больше не осталось надежды, что жизнь не обещала им ничего удивительного и волнующего, и потому они унижали своих учеников, считая долгом превращать каждый день жизни маленьких подопечных в сущий кошмар, каким жили сами. Это была игра искалеченного, ущемленного тщеславия, разбившихся надежд молодости, не воплотившихся амбиций – неистовая битва за безоглядное и несомненное уважение слабым сильного, только в отместку. Дети не были людьми, но – рабами, заключенными, подневольными. И в итоге осталось лишь горестное чувство потерянного, потраченного зря времени.


Единственным лучиком надежды в этом болоте мракобесия была учительница русского языка и литературы – Людмила Леонидовна – строгая, требовательная, горячо преданная своей профессии. Как вихрь знания и вдохновения, как свежий ветер, она наполняла класс радостным, волнительным воодушевлением. Умная, целеустремлённая, никогда не равнодушная, эта учительница была замечательным рассказчиком и педагогом – со стороны могло показаться, что её методы и приёмы обучения не отличались от традиционных подходов, но искренняя любовь к своему предмету была той удивительной силой, которую с годами потеряли другие учителя. Людмила Леонидовна горела своим делом – оно было её настоящим призванием, и ни один предмет после окончания школы я не помнила и не знала так, как русский язык и литературу. Выдающаяся не только в работе, она обладала прекрасным вкусом и была элегантной женщиной. Наверное, необыкновенно красивая в молодости, Людмила Леонидовна даже в зрелом возрасте сохранила стройную фигуру и чистые выразительные черты лица. Она всегда одевалась просто, но изысканно, и тогда не только слушать, но и видеть её на уроках было для меня удовольствием – в ней была целостность, гармония внешнего и внутреннего. Она учила своих воспитанников думать, анализировать и глубоко проникать в самую суть художественного произведения. Не было достаточным, как на других уроках, выучить, запомнить к экзамену пройденный материал – от него в итоге ничего не осталось бы внутри, только головная боль и раздражение. Но проникнуть в смысл, понять идею, разобрать и снова сформулировать её для себя было залогом того, что нечто большее сохранялось после. Мысль, чувство, возникавшие от самостоятельной и вдумчивой работы, прочтения, запечатлевались в сознании на долгие годы. Но оценить этого талантливого учителя могли только те из учеников, кто стремились к знанию всей душой, а таких детей было немного, и все остальные – бездари, лентяи, троечники, хулиганы – неистово боялись и ненавидели Людмилу Леонидовну также, как боялись и ненавидели мою маму те, кто не хотел учиться, и только занимал свободное место в классе. Они отлично знали, что строгая учительница не упустит ничего и каждый раз она выводила их на чистую воду, беспощадно и обличительно, ведь своей ленью, своим безразличием к какому-либо знанию все эти незадачливые мальчики и девочки только отнимали её время и мешали, нарушали тонкий баланс, который был необходим для сосредоточенной работы тех, кто хотел учиться. Да и разве могла Людмила Леонидовна как настоящий труженик и мыслитель оставаться равнодушной к бездействию, грубому невежеству тех неблагодарных, недалеких ребят, кто воспринимал её уроки, как наказание? Они жалели себя, разжигая в собственных сердцах и сердцах других страшную неприязнь по отношению к ненавистному учителю в то время, как кроме них самих, больше никто не был в ответе за неприятности, настигавшие этих бездельников на уроках русского языка и литературы. Но они, как истинные трусы и лицемеры, не могли признать собственные слабость и поражение, вместо этого, тыкая пальцем во все стороны, они отчаянно искали виноватых.


В седьмом классе мама перевела меня обратно в «А» класс. Тогда нам обеим казалось, что это было хорошее, верное решение, что мои бывшие одноклассники из начальной школы повзрослели и стали бы иначе относиться ко мне, но в итоге всё это оказалось бессмысленной переменой мест: мое появление в старом классе, разогретом не прекращавшимися сплетнями и скандалами, лишь придало сил моим прежним обидчикам в их неутомимой борьбе с ненавистной одноклассницей. После истории с травмами головы, нанесёнными мне девочкой с царской фамилией, во мне видели подлое, не дремлющее исчадие ада, которое одним только взмахом руки направляло гнев своей могущественной и грозной матери-учительницы на ни в чём неповинного и несчастного школьника.

Мальчишки преследовали меня на переменах, выкрикивая мне в лицо или спину: «Стукач! Позорный стукач! Дятел! Ну что, мамочке пожалуешься, расскажешь ей все?!» Они громко щелкали языками, имитируя удары птичьего клюва о дерево. Хохоча и переглядываясь между собой, они бежали за мной по коридору, стукая и причмокивая: «Тук-тук-тук! Тук-тук-тук! Дятел идет!!!» В классе те несколько минут, которые учителя медлили, не заходя, завершая свои дела, казались мне вечностью, когда со всех сторон до меня доносилось злобное цоканье языков и одобрительные смешки тех, кто не умел цокать. Я боялась поднять глаза и оглянуться на своих обидчиков. Я могла бы умереть на месте от той звериной злобы, которой были перекошены их лица.



Я много рисовала – это было мое единственное утешение. И я старалась занять себя своим любимым делом, дожидаясь начала урока. Если у меня не оказывалось с собой альбома, я рисовала на последних страницах тетрадей, стараясь отвлечься, забыться, только чтобы не слышать и не отвечать на все оскорбления, которые раздавались вокруг меня. И моё молчание, моё притворное равнодушие доводило одноклассников до настоящего бешенства. Мою сумку мазали мелом и какой-то ещё чёрной грязью, каждый мальчишка, проходящий мимо, со всей силой пинал её ногой, и я только и успевала отнять руки, чтобы не получить новую травму. Учителя бездействовали, их совесть молчала – они считали, что всё происходящее – всего лишь невинные детские шалости.

Девочки-одноклассницы, которые казались во всех отношениях старше и умнее мальчиков, оставались слепы и глухи к тому, что творилось в классе. Они не поддерживали меня и не осуждали моих обидчиков, что последними воспринималось как неоспоримый знак доверия. Те же из учениц, кто испытывал ко мне открытую неприязнь, предпочитали тихую, скрытую травлю, используя всю свою девичью изощренность и смекалку – они распускали про меня всевозможные обидные сплетни, за спиной поливая меня грязью, а в глаза – лицемерно улыбаясь. Я не могла найти в них сочувствия.

Единственная отличница нашего класса – маленькая рыжеволосая девочка Оленька, которая на год раньше пошла в школу, была младше своих одноклассников и безобидна, как плюшевый пасхальный кролик. Её все уважали и не осмеливались портить с ней отношения, потому как в каждом лоботрясе теплилась надежда, что однажды дружба с отличницей могла бы им пригодиться, что девочка позволит списать своё домашнее задание или контрольную работу. Оленька никогда никому не грубила, никого не обижала, не вмешивалась в споры или ссоры, как бы оставаясь выше низменных противоречий, всегда дружелюбная, солнечная, источающая только радость – она олицетворяла собой девочку-мечту, которая нравилась всем ученикам и учителям. А её поступки и решения были правильными без исключений и всегда оправдывали ожидания, возложенные на неё как родителями, так и педагогами. Но я не могла поверить, как кто-то мог быть столь безупречен и знать выход из любой ситуации, живя по правилам, как раба в воде. Оленька, кроме отличной учебы, никогда не придерживалась неудобных или двусмысленных взглядов на жизнь, не совершала рискованных поступков и любила всё, что было положено любить примерным девочкам её возраста. Она всегда поздравляла учителей с праздниками, выбирая самые подходящие слова пожеланий. А когда однажды на уроке граждановеденья в седьмом классе, учительница попросила нас нарисовать, как аллегорически каждый представлял себя, Оленька, с улыбкой, застывшей на губах, изобразила цветочек: его серединка улыбалась так же ясно, как и сама художница, а лепестки, обрамлявшие личико-сердцевинку, были всех цветов радуги. Я же нарисовала девочку, смотревшую в окно, повернувшуюся спиной к зрителю. Учительница долго и грустно разглядывала мой рисунок, а потом сказала, что не может принять такое виденье меня – слишком печальное и равнодушное было мое восприятие себя – не очень хорошее по отношению к другим людям. «А вот у Оленьки… - сказала учительница, - радостный цветочек, потому что она и сама такая». Девочка от этих слов скромно потупила взор и засияла, как утренняя заря.

Годом позже, на уроке литературы, когда мы проходили Евгения Онегина, и Оленька часто сидела за мной, я как-то раз обернулась к ней и взволнованно воскликнула, что мне безумно понравилась поэма, и я никак не могла дождаться мгновения, когда меня попросят прочитать вслух отрывок, который я выучила. А понравилось ли ей произведение – вот что мне хотелось узнать. Моя одаренная одноклассница, улыбаясь ещё светлее, чем обычно, ответила, как бы мимо меня: «Ааааа! Я это читала ещё в детстве. Пушкин – придурок!» От таких неожиданных слов я опешила и больше ничего не добавила.

Да, наверное, живя по уставу, слепо следуя предписаниям других, совершая лишь правильные поступки, теряется всякое ощущение хорошего и доброго, и от того, глядя на такого человека невозможно увидеть тонкую грань, отделяющую его истинные мотивы, от тех мнимых, которые продиктованы ролью, навязанной обществом. Как заманчиво и легко было жить ложной благодетелью, не той, что ощущается в сердце, а той, о которой шепчет напуганный разум, спасая себя от тяжёлого выбора – ужаса быть непринятым, когда бы все увидели истинное лицо человека, его самого, каким бы он ни был. От этого в облике Оленьки было что-то обезличивающее, универсальное, удобное для всех и каждого – черты, которые нельзя было запомнить и описать.



Чем старше я становилась, тем тяжелее мне было, тем острее я ощущала унижение каждого дня в школе, которое превращалось в настоящую пытку и наполняло меня все большим страхом. Я не могла ничего.

Однажды, после очередной злобной выходки своей одноклассницы – крошечной девочки-сплетницы, у которой всё время, когда она приближалась ко мне, чудовищно пахло изо рта – я выбежала из класса и переводила дыхания, собираясь с силами. Ко мне подошел мальчик Кирилл, один из немногих, кто оставался в стороне и не преследовал меня.

- Почему ты, Вера, ушла? - спросил он.
- Чтобы грязью не поливали… – раздосадовано ответила я.
- Я бы её так обложил, чтобы она не опомнилась! – воскликнул мой одноклассник.
- И как бы я это сделала, неужели матом?
- Ну, не матом, а например: «Ну ты, Гнома! Заткнись!!!»
- Нет, я так не могу. – не поднимая глаз, тихо сказала я.
- А зря… – добавил Кирилл и пошел по своим делам.

И в этом моём «не могу» было больше, чем просто неверие в собственные силы, больше, чем сомнение. Я считала ответную агрессию грехом, меня учили, что это грех, иначе, как могла бы я так долго сносить все издевательства дома. Как там я не могла защитить себя от произвола бабушки и тирании мамы, так и в школе я была безоружна, окруженная со всех сторон стервятниками, которые оглушали меня своим омерзительным визгом и жаждали моей крови. Меня учили не сопротивляться, не отвечать злом на зло, и от того я не могла даже на словах, при помощи брани или ответных оскорблений, заткнуть глотки своих истязателей. Вместо этого я давилась от обиды и боли, накапливая лютую ненависть, мечтая о возмездии. И чем больнее мне было, тем ожесточеннее я рисовала в своем воображении картинки страшной расправы над этими извергами. И каждый раз после стыдилась своей злости, своей ярости, которые никак не могли вырваться наружу, и в молитвах я постоянно просила бога простить меня.


Единственный человек, с которым в седьмом классе мне все же удалось наладить добрые отношения после трехлетней ожесточенной вражды в начальной школе, была девочка Ира. Вот она-то действительно повзрослела и стала серьезно настроена по отношению к жизни и решениям, которые она принимала. Однажды Ира подошла ко мне на перемене и очень просто, без объяснений и оправданий сказала, что поскольку мы стали старше, пора бы и примириться. В мгновении ока я забыла все прежние обиды, и мы горячо пожали руки. Ира, в отличие от меня, была по-прежнему девочкой с боевым характером, громким голосом и цепким умом, она всегда могла постоять за себя, но в седьмом классе что-то переменилось в воздухе, окружавшем её: выделяясь своими силой духа, стойкостью и каким-то необыкновенным, почти философским, пониманием жизни, Ира стала ощущать отчужденность других девочек – это невозможно было бы описать словами – это было неуловимое дуновение, остатки других чувств, послевкусие, которое она улавливала в интонациях своих прежних подруг. Многие из них, превращаясь в девушек, всё чаще вслух фантазировали о будущем замужестве, детях и разных проблемах взрослой женской жизни. Ира же, с присущим только ей королевским достоинством, заявляла, что никогда и не от кого не будет зависеть, что замужество не интересует её, что предназначение мужчин для неё заключалось совершенно в других функциях. Эта независимая девочка вызывала своими смелыми разговорами искреннее недоумение у традиционно воспитанных одноклассниц.

Моя новая классная руководительница, женщина с истерическим нравом и слезящимися глазами, преподававшая кройку и шитью, а также домоводство, относилась к Ире настороженно и откровенно осуждала её взгляды, точно свободолюбивая ученица подрывала своим мировоззрением всю систему ценностей, на которой учительница труда строила педагогическую деятельность. Ко мне новая классная руководительница тоже не испытывала тёплых чувств, благодаря той славе, которая ходила обо мне в школе, и, конечно же, не нравился ей властный и независимый характер моей мамы, приходившейся ей коллегой. И, наверное, вот это самое ощущение чуждости нашему окружению, сблизило меня с Ирой – всё-таки противостоять течению было легче вдвоём.

Мои одноклассницы любили уроки труда из-за той особой домашней атмосферы, которая так отличалась от организации всех остальных уроков. Девочки садились в кружок и начинали шить: сначала кухонные прихватки, потом фартуки, потом юбки – и кружок рукоделия походил на сбор воспитанниц пансиона благородных девиц. Щебечущие хохотушки, кривлялись, старались вести себя, как молодые женщины. Все недостатки, все отрицательные черты женского пола неизменно проявлявшиеся, когда слишком много женщин собирались вместе, невозможно было сосчитать: увлечение и следование приметам, суеверность, граничащая с невежеством, дотошная мелочность, жадность, зависть к успехам своих подруг, слащавый сентиментализм, заменявший доброту и чуткость, хвастливость и наигранное кокетство. С позволения учительницы, которая чувствовала себя королевой муравейника, они сплетничали, обсуждая мальчишек, других учителей и знаменитостей, о жизни которых узнавали по телевизору. Многие говорили, повторяя манеры и тембр голосов взрослых женщин, хвастаясь опытностью в том или ином житейском вопросе. Часто среди них звучали те самые, присущие только женскому лексикону, выражения, которые не осмелился бы использовать ни один другой человек, если только не хотел бы, чтобы в нем заподозрили девочку в кружевном платьице: «деваньки», «дочурки», «лапуленьки», «красотуленьки», «хорошули», «женское счастье», «колдовать на кухне», «хлопотать по дому» и так далее и тому подобное. В этот момент мои одноклассницы становились больше похожими не на изысканных юных леди, а на холеных купеческих дочерей, которые, гадая при свечах, наперебой обсуждали своих суженных, будущую супружескую жизнь и выбирали имена деткам. По временам я вглядывалась в лица девочек, уже тронутых цветом помады или румян, взятых из косметичек их матерей, и гадала, зачем вообще было нужно им образование. Не успев переступить порог выпускного класса, многие из них станут переваливаться утиной походкой, вынашивая своих первенцев, а после успешного разрешения и вовсе потеряют интерес к каким-либо сферам жизни, кроме забот о доме и ежегодно увеличивающимся потомстве. Для таких девиц вполне достаточным было бы обучение грамоте, основам счёта до ста и приготовлению праздничного застолья – никогда и ни в чём больше они не проявляли своей заинтересованности. Разве хотели они стать учеными, врачами, археологами, исследователями дальних уголков планеты, космонавтами, писателями или художниками? Нет, до мозга костей мои одноклассницы были тем посредственным воплощением женского пола, который, не оставляя после себя ничего, отбрасывал длинную грязную тень даже на тех женщин, которые стали выдающимися личностями. Я чувствовала себя безнадежно чужой в этом царстве пестрых фартуков и прихваток. Мне не было дела до гаданий, гороскопов, магических амулетов и тайных заговоров, которыми я могла бы приворожить своего будущего избранника. А когда смолкали девичьи голоса и начинала говорить учительница труда, воздух вокруг нее наполнялся торжественным и загадочным молчаливым трепетом, словно вместо секретов смёточных стежков или жарки котлет нам вот-вот должны были раскрыть тайны Вселенной. Я не ценила, не уважала и не боялась эту женщину – для меня она была ничем не примечательной домохозяйкой.


И я помню один единственный школьный день, когда восторжествовал мой дух и я смогла постоять за себя. Маленький, забитый всеми зверёныш внутри меня наконец-то поднял голову и издал рык, от которого ему самому сделалось страшно.

Был снова урок шитья, и чтобы хоть раз не казаться, как обычно, белой вороной, я старалась учувствовать в общем разговоре – мне хотелось ненадолго перестать чувствовать себя изгоем и чужаком. И я изо всех сил пыталась быть веселой и остроумной и, кажется, мне даже удались несколько шуток. А когда я меньше всего ожидала, учительница труда неожиданно с раздражением сказала:

- Ну что, Жириновским записалась вместе с Ирой? Клоунами нравится работать? Посмешищем себя выставляете? Лучше бы делали, что нужно, молча!

Мы с Ирой переглянулись и дальше какая-то неведомая силы охватила нас, я почувствовала огромное облегчение внутри и свободу – я могла все! Я была полна решимости и впервые в жизни меня не беспокоило то, что могло случиться со мной. Не говоря ни слова, Ира и я начали собирать свои вещи, а учительница завизжала противным высоким голосом: «Что ты делаешь, Вера?» Кровь ударила мне в голову, сердце сильно забилось где-то очень близко в груди, и я ответила: «Собираю вещи».

- Что?!! – вскочив со стула воскликнула классная руководительница, но я не обратила на это никакого внимания и направилась к двери.

- Иди, иди!!! – послышалось из-за моей спины. – Я посмотрю, как ты на других уроках заговоришь!

Придав лицу достаточно серьезности и равнодушия, выдержав короткую паузу, я многозначительно парировала: «На других уроках нас не оскорбляют!» - и мы с Ирой вышли вон из класса. Никогда в жизни я не чувствовала в себе такой смелости и такого облегчения. Мне казалось, что я оторвалась от земли и летала высоко-высоко. Невероятное, непередаваемое чувство восторжествовавшей справедливости наполнило меня всю. Я смогла, я постояла за себя!

После одноклассницы рассказывали мне, что учительница труда, упав на свой стул, начала хвататься за сердце и стонать, жалуясь на свою нелёгкую учительскую долю и безобразное неуважение некоторых учащихся, с которым ей приходиться иметь дело. И я гадала, как повел бы себя взрослый человек, к которому эта истеричная женщина обратилась бы с теми же словами, какие она сказала Ире и мне – какой бы тогда ответ она получила? Для меня оставалось непостижимым, что давало право взрослым разговаривать с учениками грубо и бесцеремонно, надеясь, что в ответ к ним по-прежнему будут относиться с уважением.


Но этот случай так и остался единственным, больше никогда страх перед нападавшими на меня учителями или учениками не оставлял меня, беспрестанно подогреваемый ими. На переменах я шла по школе, затаив дыхание, вздрагивая, не зная, какой новый удар приготовила для меня судьба. Я словно смирилась со всем, что творилось вокруг и не могла больше надеяться на спасение. Я принимала все нападки, лишь незначительно и, наверное, смехотворно для своих врагов, огрызаясь, но чаще ничего не отвечая, как учила меня мама. «Будь выше этого!» – многозначительно говорила она мне. Но я была в самом низу и меня безжалостно топтали. Где могла я найти столько внутренней силы, чтобы противостоять каждый день своей жизни? Мне казалось, что все мои попытки были тщетны, потому что потоки злобы лились на меня без конца. Как мог один человек выстоять в этом безбрежном океане ненависти? Я шла по коридорам школы и свирепая стая кричала мне в спину, раздирая глотки: «Дура!!! Карга! Слышь, карга! Что не отвечаешь?! Куда ты так спешишь, подожди!» В классе меня парадировали мои одноклассники, изображая удушье, потому как после продолжительного ответа я делала паузу, глубоко вдыхая через рот, точно всплыв на поверхность из морской глубины, чтобы набрать как можно больше воздуха, и они – эти сильные и здоровые дети – высмеивали мою одышку, мою слабость. «Аааааааааааааааааххх!» - Громко вторили они и смеялись. А однажды мальчишка, сидевший позади меня, Ануфриев – протеже завуча старших классов – так прижал своими мощными ногами мой стул, что я оказалась в западне, сдавленная, между партой и спинкой стула. Я задыхалась и мои рёбра давило с такой силой, что ещё немного и они сломались бы. И, как всегда, смельчаки нашего класса вершили свой суд надо мной в отсутствие учителей – как доблестно это было! Все повторялось – мы сидели одни в классе, потому что учитель биологии в тот день заболела. Я закричала, я забилась, размахивая руками, как пойманная птица беспорядочно размахивает своими крыльями, оказавшись в зубах хищника, но ничего не помогало. За мной только раздавался грубый смех, и мальчишка, потешаясь тем, что я барахталась, но никак не могла вырваться. В следующее мгновение, хватив со стола учебник, я размахнулась и неуклюже, не видя куда, кинула его наугад в сторону обидчика. От неожиданности Ануфриев отпустил стул и я, подобрав свою сумку, выбежала в коридор.


Троечник по фамилии Фролов, с маленькой головой, телом в форме гигантской груши и длинными конечностями, не оставлял меня ни на секунду в покое. В его сознании постоянно зрели навязчивые идеи тайных заговоров, в которых моя мама, бесчестно используя свое служебное положение, подговаривала или подкупала учителей, чтобы те завышали мои оценки, прощали всевозможные проступки и давали первые места в школьных конкурсах. Когда я отвечала на уроке, Фролов, надрываясь, выкрикивал с места: «Она все списала, она подсмотрела, не ставьте ей хорошую оценку!» На уроках английского, который в группе, где училась я, преподавала не моя мама, а другая учительница, её молодая коллега, Фролов бился с особым отчаяньем. Он подозревал, что мои домашние задания делала за меня мама – как удобно это было бы для меня, да и кто мог доказать, что этого не происходило? А однажды, на мой устный ответ с места теряющий от несправедливости свой рассудок мальчик воскликнул: «Да, вы посмотрите! У неё, наверное, под партой магнитофон с записью, которую дома ей мать записала! Вы загляните, загляните!» - указывал рукой в мою сторону Фролов. Молодая, красивая, но несколько взволнованная и нерешительная учительница, пытаясь придать своему звонкому голосу более строгое звучание, просила бесновавшегося ученика взять себя в руки и прекратить мешать ей вести урок.

Апогей деятельности Фролова, направленной на разоблачение моих незаслуженных успехов, случился в тот день, когда в школе проходил конкурс рисунка эмблемы школы, в котором я принимала участие. Как только работы участников выставили на стенде в школьном коридоре, я застала своего одноклассника в тот самый момент, когда он булавкой прокалывал глаза учёному совёнку, изображённому на моей эмблеме школы. Я остановилась, как вкопанная, не зная, что сказать и как вести себя. У меня перехватило дыхание. Фролов вздрогнул от моего неожиданного появления, резко отпрыгнул в сторону и побежал прочь. А я осталась стоять на месте, глядя на свою работу, сдерживая подступавшие слёзы: из глаз совенка торчали две булавки.

Сподвижником Фролова было омерзительное существо – Щербанёв – мощный, как боров, пустоголовый и лишённый каких-либо чувств недочеловек. Он с трудом закончил девять классов и выводил учителей из терпения своим тяжёлым взглядом исподлобья. Что бы ему ни говорили, как бы ни отчитывали за то, что он не хотел учиться – никакой пользы усилия эти не приносили. Щербанёв точно немел и становился слепым и глухим, стоя перед учителем, который в изнеможении требовал упрямого ученика ответить урок или же объяснить причину своего молчания, но с него была, как с гуся вода. Старшая сестра Щербанёва училась в классе, где преподавала моя мама. Девочка эта была женским воплощением своего младшего брата. Она точно так же смотрела исподлобья и отказывалась отвечать на вопросы учителей. И, конечно же, безразличие к учебе заставляло её до смерти бояться моей мамы, которая не могла простить наплевательского отношения к своему предмету. И каждый день брат мстил мне за свою сестру. Он обзывал меня обидными прозвищами, нашептывая их сзади, из-за моей спины. Он не упускал малейшей возможности, стараясь оказаться рядом со мной на уроках и своим глухим сдавленным шепотом произносил всевозможные оскорбления.

Однажды он с таким ожесточением и странным огнём в глазах преследовал меня по школьным коридорам, что единственным местом, где я могла скрыться, был женский туалет. Я хлопнула дверью перед самым носом Щербанёва и забилась в угол последней кабинки, надеясь, что преследователь не посмеет ворваться. Я плакала, обхватывая себя руками за плечи, не зная, куда деваться от обиды и страха, державшего меня своей мёртвой хваткой. Мне хотелось взять огромную иглу и проткнуть жирную уродливую физиономию мерзкого борова, чтобы он лопнул, сдулся как воздушные шар, что он сдох, чтобы никогда больше он не смел дышать мне в спину и унижать меня. Я ненавидела его лютой ненавистью.

Щербанёв не решился войти, но с грохотом распахнул дверь туалета и стоя за порогом орал мне, что я сумасшедшая и больная чудачка, заслуживающая только изгнания. Урок, который в тот день должен был начаться после этой ужасной перемены, был, как тогда говорили, «пустым». Учитель заболел и нас, как бывало уже, обязали, соблюдая тишину сидеть в классе одним, занимаясь своими делами. Утомившись надрывать глотку, скотина Щербанёв, молча удалился в класс. Половину урока я пыталась успокоиться и отдышаться, оставаясь в женском туалете, а когда вернулась, он набросился на меня с новой силой. Толстый урод приближался ко мне, не касаясь, но и не давая мне возможности убежать от него. Он загородил собой выход из класса и закричал: «Да, ты же сумасшедшая! Как ты этого не понимаешь?! Чокнутая! Сумасшедшая! В больницу тебе нужно!»

После школы Щербанёв стал милиционером.


Закадычным другом Фролова и Щербанёва был статный, не по годам развитый телом, мальчик, по фамилии Ларин. У него был зычный голос, коротко стриженные волосы, огромные крестьянские черты лица, а когда он смеялся, то обнажал большие квадратные зубы, растущие у него во рту на таком расстоянии друг от друга, что там вполне могло бы поместиться еще столько же зубов. Он не был блестящим учеником или сколько-нибудь умным – наглость и физическая сила заменяли ему эти качества. Вместе со своими товарищами, он осыпал меня остротами, высмеивающими мою худобу, болезненность и неспособность постоять за себя. «Ну, что пойдешь мамочке жаловаться?! – выкрикивал он. – Стукачка ты, позорная!!! Иди расскажи, посмотрю я, как она со мной разбираться будет!»

Лучше всего этого мальчика характеризовала одна история, случившаяся на уроке граждановеденья. Пожилая учительница, которая совсем недолго работала в нашей школе, рассказывала об ответственности каждого человека в отдельности за благополучие всех людей вместе и личную твёрдую позицию, когда эгоистическое равнодушие должно было уступить место человечности и желанию помочь ближнему, попавшему в беду. «Что бы ты сделал, - обратилась она к Ларину, - если бы шел по улице и заметил преступника, напавшего на беззащитную женщину?». «Ничего!» – нагло и самоуверенно ответил мальчик. «Как это? Почему? Разве ты не хотел бы помочь и позвать для спасения жертвы милицию?» - удивленно и настороженно спросила учительница. «Нет, это стукачество!» - выпалил возмущенно Ларин. «Ах, стукачество… Хорошо, а если бы это была твоя мать?» Но ученик лишь молчал, раскрыв рот и глупо выпучив глаза, как рыба, выброшенная на мостки.

Ларин был до беспамятства влюблен в первую красавицу класса и во мне теплилась надежда, что эта девочка могла бы только взмахом одного своего миленького пальчика заставить злого мальчишку оставить меня в покое. Я просила свою одноклассницу поговорить с поклонником, постараться вразумить его, ведь для нее это ничего бы не стоило – такой властью обладала эта девочка. Но холодная и прекрасная, она лишь отворачивала свое личико, оставаясь глухой к моим просьбам. Я знала, что Ларин был готов  ради нее на все, но она, то ли была совершенно равнодушна к происходящему, то ли где-то в глубине своей тщеславной души страшилась потерять воздыхателя, причинив ему неудобства и лишив его удовольствия изводить меня изо дня в день на потеху окружающим.


Еще одним запоминающимся персонажем школы была директор, с очень художественной фамилией – маленькая, высохшая, как вяленая рыба, женщина с кудрявой седой головой. Она преподавала географию. Все знания в этой области сводились к её воспоминаниям о бурной молодости, когда она, как рассказывалось нам на каждом уроке, ходила в дальние походы на байдарках и позже исследовала вулканы на Камчатке. Там ей, пожалуй, и следовало бы остаться.

Эта женщина только внешне имела облик человека, никто и никогда не слышал от неё ни одного доброго слова. Она ходила по коридорам школы со свирепым лицом и резкими движениями одергивала разыгравшихся детей, обрушивая на них незамысловатые ругательства, стыдя их и грозя серьёзными наказаниями. Не церемонилась она и со своими подчиненными, иногда отчитывая их прямо на глазах у школьников. Почти сразу директор школы невзлюбила мою маму, и, хотя, как к учителю она не могла найти повод, чтобы придраться к ней, старалась чинить ей всяческие препятствия, лишая заслуженной благодарности и замалчивая профессиональные достижения. Моя мама же не умела и не хотела ни перед кем склонять голову, льстить, участвовать в закулисных играх, сплетнях или принимать чью-либо сторону в конфликтах – она всегда была сама по себе и считала, что добросовестного труда достаточно для уважительного отношения к ней коллег и руководства школы. И не найдя лучшего способа расправиться с ненавистным учителем, директор школы с художественной фамилией выбрала меня мишенью для своих нападок.

Первыми её попытками унизить и растоптать меня как ученицу были несправедливые придирки – она вызывала меня к доске и долго, перед всем классом, мучила разнообразными вопросами, которые часто не соответствовали теме урока. Но к ужасу озверевшего учителя, её ученица любила свой предмет. Я всегда учила несколько уроков наперед, читала книги о морях, океанах, горах, животных и птицах, изучала географические карты, с особым усердием выполняла домашние задания, и тогда директор школы выбрала иную тактику. Неожиданно она стала хвалить меня на своих уроках, отдавая мне явное предпочтение перед другими, и я почти поверила, что благодаря прилежности и ответственности смогла наконец-то изменить отношение к себе. Но не тут-то было! Стоило мне заболеть и не появляться в школе больше недели, как по моему возвращению одноклассники наперебой дразнили меня, рассказывая, что учитель географии была возмущена моими прогулами, не слишком искусно скрытыми мнимой болезнью, и тратила добрую часть урока, издеваясь над тем, какой же слабой и хилой я была, как такие дети могли рождаться и что нет мне прощения за мое отсутствие на её уроках, а выдохнувшись окончательно от переполнявшего её возмущения, когда толстая жила на её сухой шее начинала трепетать и надувалась пузырем, директор школы добавляла, что не будь я учительской дочкой все это мне с рук не сошло бы. И, увидев меня впервые после болезни на своём уроке, учительница географии часто повторяла притворно-заботливым голосом: «Что же это ты, Верочка, всё болеешь? Как же можно быть такой болезненной?! Ты совсем хворая, дорогая моя! Сколько же можно?! Закаляться нужно, заниматься спортом!» И в классе от этих слов непременно раздавались сдавленные смешки моих оживившихся одноклассников.

На итоговом экзамене по географии, директор школы приказным тоном потребовала у меня все тетради с домашними и работами, и как я узнала позже, принимала по ним ответы у других учащихся, чем не на шутку озлобила их против меня ещё больше обычного. 


За все годы учебы в школе не было дня, чтобы меня не унижали, не обзывали, не старались высмеять. Повзрослев, стало невозможным вспомнить, как я могла всё это выдержать, как могла идти каждый день в школу, зная, что меня ждали только боль и разочарование? И это было почти естественным, словно я смирилась со своей ролью изгоя, словно я сдалась и не видела иного исхода. И учителя считали все происходящее нормальным, они не вмешивались, оставаясь немыми к моим мольбам о помощи – никто не мог защитить меня. У других девочек были отцы или старшие братья, готовые ради них на всё, готовые отстоять дорогих им людей, но я стояла одна, оплёванная, обруганная, безропотно принимающая новые нестерпимые удары, и никто не вступался за меня. Многие учителя ещё больше усугубляли моё положение, потворствуя моим жестоким одноклассникам и другим ученикам школы, демонстрируя полное безразличие, поддерживая безнаказанность силы, обращенной против одного слабого существа. Что могла я противопоставить им, как могла я защитить себя от тупой, жестокой толпы подонков, которые требовали моей крови, выжидавшие моих промахов, преследовавших меня на каждом шагу? Что за тайная, непостижимая сила толкала их всех так ненавидеть меня?


В десятом классе моей классной руководительницей стала учительница химии Подлеснова. Сначала мне нравились её добродушный нрав и открытая улыбка, она казалась душевным, чувствительным к проблемам своих юных подопечных человеком, который всегда занимал их сторону, чтобы ни стряслось. На её уроках у всех было приподнятое настроение и в классе царила непринужденная, почти дружеская, атмосфера. Единственным, что было неприятно – это стойкий, не выветривающийся запах табачного дыма, который сразу ударял в нос, как только ученики заходили в класс. Было этот от того, что наша классная руководительница, вместе с некоторыми своими коллегами, на переменах курила в лабораторном кабинете, сообщающимся с основным помещением класса посредством широкой двери. Многим же ребятам это, наоборот, очень нравилось, ведь запах сигарет, точно особенный отличительный знак, как бы говорил об учительнице химии, намекал, что она была одной из них, нарушая таким образом привычные правила, нежели далекой и надменной, как другие педагоги, которые всегда указывали школьникам на их место. Но вскоре веселые, беззаботные манеры обнажили скрытое, двойное, дно её личности. То, что казалось природным очарованием и открытостью ума, в действительности было не слишком умело замаскированными вульгарностью и фамильярностью её громкой, необузданной натуры. Подлеснова кривлялась на уроках и строила рожи, точно в классе исчезал учитель и появлялась развязная мартышка. Особым развлечением было жонглирование тряпкой, которой вытирали мел с доски: она летала по классу, то задевая учеников, то стены, то падая в раковину или горшок с цветами, от этого в воздухе и так тяжелом, чтобы дышать, поднималась ужасная белая пыль, которая оседала на парты, одежду, сумки. Мне было стыдно и неприятно смотреть на этот странный, недостойный спектакль. И поначалу, озадаченная, а затем, отвращенная, я не могла смеяться над происходящим, как делали многие. И первый раз мне в голову закралась мысль о том, что настоящий учитель никогда не должен опускаться до подобных уличных трюков, а иметь достоинство и честь.

Эта любимая многими учительница оказалась хитрой интриганкой, которая всеми силами старалась заслужить расположение большинства, не гнушаясь двусмысленными шутками, неуместными и обидными замечаниями, раззадоривавшими ещё большую жестокость в сердцах учеников, развращавшая школьников панибратскими отношениями с ними. Популярность учительницы химии среди хулиганов, троечников и лоботрясов была заработана искусной игрой на публику. Подлеснова пускала в ход дешёвые приёмы грубых издёвок над более слабыми, неуверенными, нелюбимыми учениками класса, чтобы, шутя и забавляясь, заручиться поддержкой остальной своры, которая, разинув рты, внимала каждому её слову и, чувствуя за собой сильный тыл, добивала несчастных одноклассников, зная заранее о полной безнаказанности своих варварских поступков. А когда в классе возникали конфликты и споры, все с той же неотразимой улыбкой Подлеснова умывала руки, наслаждаясь накалом страстей, вставая ни на сторону правду, а – силы большинства.  С её молчаливого согласия десятый учебный год стал для меня невыносимым и трагическим.


Все началось с прихода в наш класс нового ученика. Сенотов был высокий, сутулый, худой мальчик в очках, за которыми он точно прятался от мира, и страх этот делал его глаза напряжёнными, как от непроходящего внутреннего спазма, в них застыло пренебрежение к окружающим и какое-то ещё необъяснимое диковатое выражение. Лицо его было усеяно рытвинами и красными юношескими воспалениями. Этот мальчик никогда не снимал строгого костюма, точно ходил на работу и его должность требовала официального облика. Он был умен, даже необыкновенно умен, он хорошо говорил и был остроумен, только шутки его больше напоминали саркастичные замечания, и никогда не были сердечными или задорными. И сила разума, к сожалению, не могла заменить опустошенность души этого молодого человека и отсутствие в нём человечности. Это был отчужденный, бесчувственный гений, замученный с ранних лет невыполнимыми ожиданиями своих родителей, съедаемый тщеславием и неуверенностью в себе. И когда впервые в школе появилась мать нового одноклассника, я почувствовала сострадание к нему и некое родство душ – ведь мы оба были жертвами властных родителей. Мать Сенотова, огромная, как глыба, женщина средних лет с громовым голосом и замашками прокурора. Она сразу вступила в родительский комитет школы и решала все спорные вопросы, изрыгая свои требования и претензии на людей, которые дрожали перед ней и пресмыкались. Она кричала так громко и ужасно, испепеляя взглядом, что никто не мог выдержать подобного испытания, и в попытке скорейшего спасения соглашался на всё и бежал куда глаза глядят. Перед матерью Сенотов точно превращался в призрака, молчаливо и бесшумно скользящего за необъятным силуэтом своего повелителя. Но внутри мальчика, казалось, клокотала буря протеста и неповиновения и, как только мог, он старался выслужиться перед самим собой, доказать, что никто другой, кроме его матери, никогда не будет управлять им и для того было необходимо, чтобы все остальные подчинились его воле. Своим умом и манерами, Сенотов быстро заслужил расположение учителей, которые скоро предложили его на роль старосты класса. Избрание состоялось почти единогласно. И теперь новый вожак нуждался лишь в преданной свите. На роль верного, но недалекого пса-телохранителя был выбран скуластый и озлобленный Виноградов. И поведением, и обликом он прекрасно походил на роль вышибалы: наглый, дерзкий, задиристый и беспринципный подросток с бритой головой, массивными кулаками, похожими на две дубины, крошечными черными глазками-бусинками, походкой вразвалочку и сиплым голосом – все было при нем для нового ответственного назначения. А на роль шута и прихвостня избрали крошечного женственного светловолосого мальчика Сашку. Рядом с высоким Сенотовым он едва доставал до пояса своему покровителю и быстро перебирал ножками, когда они вместе шли по коридору.


Как вода точит камень, незаметно день изо дня, так же незаметно, по чуть-чуть, не совершая откровенных и опрометчивых действий, лучший способ уничтожить человека – это тихо и медленно разливать желчь перед каждым его шагом, никогда не создавая прямой конфронтации, а лишь высмеивая жертву, раззадоривая окружающих, чтобы от хохота и криков не были слышны призывы о помощи, чтобы человек захлебнулся в насмешках, чтобы его не воспринимали в серьёз, чтобы всякие его действия вызывали вихрь маленьких издевок, каждая по себе, почти невинных, но вместе они были похожи на град острых шипов, которые кололи меня невыносимо, и негде было скрыться от этих уколов. Каждый мой ответ на уроке комментировался в саркастичной манере, задира и садист Виноградов не мог сдержаться ни на мгновение, класс преданно отвечал ему громким смехом, а учителя молчали, считая недостойным вмешиваться не в свои дела. Никто не мог справиться с обнаглевшей, неприкасаемой троицей, и они, как стервятники, прыжками удаляющиеся от добычи при появлении более сильного противника, зная, что крылья всегда спасут их, чувствуя свою безнаказанность, уходя, всегда возвращались вновь, чтобы нанести новый неожиданный удар. Как мало нужно, что раздавить человека.  Не нарушая законов, не касаясь физически, меня мучили постоянным напоминанием, что я жалкое посмешище, которое терпели только из страха перед моей властной матерью-учительницей. Они подбирались всё ближе, но никогда не дотрагивались, чтобы я не могла поймать их за руку, предъявив доказательство их злодеяний. Как хитро, как искусно была выстроена их тактика.


Я помню новогодний вечер, двадцать шестого декабря две тысячи первого года, перед началом зимних каникул, когда весь класс собрался на праздничное чаепитие и карнавал. За несколько дней до этого мальчики сообщили, что приготовили для девочек необыкновенный сюрприз. Одноклассницы переглядывались, взволнованные интригующей новостью. Когда все ученики, каждый в своём нарядном карнавальном костюме, расселись за накрытые столы, где пестрели разные сладости, и начали разливать чай и газированную воду, Сенотов и два его верных слуги объявили, что хотели бы присвоить каждой девочке класса особый титул, подчеркивающий наиболее яркое достоинство её личности. А чтобы всё было, по справедливости, все мальчики класса дружно голосовали за каждую кандидатуру. Конечно же, мне хотелось, какого-то приятного титула, но я не могла искренне от всего сердца рассчитывать на это, и тихий, смиренный, голос внутри меня подсказывал: «Тебя, наверное, и вовсе забыли…» «Как жаль…» - мысленно отвечала я. В тот день я высоко убрала свои тёмные волосы, уложив из мягкими волнами, на мне было струящееся платье до пола из голубого атласа и белая шёлковая шаль, а на шее – тонкая нитка бус из горного хрусталя – моя героиня была Татьяной Лариной – и впервые за долгое время я ощущала себя красивой и особенной, пусть только благодаря костюму и всего на один вечер, но мне хотелось наслаждаться каждым мгновением.

Королевой красоты назвали, без сомнения, первую красавицу класса, по которой все мальчики сходили с ума. Дальше следовали милые титулы принцесс и более скромных мисс-обаяния или улыбки, шарма и грации. Каждой девочке аплодировали, дарили кулёчек со сладостями и весь класс наполнялся радостным смехом и возгласами. И вот уже не осталось больше номинаций. Скоро все закончится и можно будет попробовать пирожные, которые так заманчиво лежали на тарелке рядом со мной.

«И последняя наша номинация!» – вдруг, давясь от смеха, произнёс Виноградов: «Пеппи Длинный Чулок – весельчак нашего класса! Вера!!! Прошу, прошу! Не стоит стесняться!» - как шут кланялся и зазывал меня рукой ведущий, а Сенотов и маленький Сашенька широко улыбались рядом с ним. Я колебалась, не зная, как вести себя – всё это больше походило на дурацкую шутку, и я не хотела бы оказаться в глупом положении, приняв её за чистую правду. «Прошу, прошу!» - Настаивал Виноградов, и наглая улыбка растягивала ещё шире его тонкие сухие губы. Взгляды всех обратились на меня: девочки захихикали, прикрывая руками лица, а когда я встала и, придерживая длинное платье, направилась за своей наградой, мальчишки засвистели и затопотали ногами. Одна из девочек, ехидно сказала мне в спину: «Не ту прическу сделала! Тебе больше подошли бы косички с проволочки, чтобы торчали в разные стороны, как у Пеппи!»

В одно мгновение я почувствовала, что моё прекрасное платье было самой ужасной насмешкой из всех. Как нелепо, наверное, оно выглядело на мне, как не соответствовало тому, что творилось со мной. Будь я одета в костюм клоуна, я и то чувствовала бы себя на своём месте. Но это изысканное, утончённое платье, шуршащее тонкими многослойными складками, переливавшееся точно перламутр на свету, было ошибкой.
 

Январь, первый месяц нового учебного полугодия, был в самом разгаре. Ещё один день в школе. Вот-вот должен был начаться третий урок – урок истории. Я уже давно не заходила в класс вместе со остальными одноклассниками. Я дожидалась в коридоре звонка и проскальзывала перед учителем – это была моя отчаянная попытка хоть как-то защитить себя, избежать издёвок во время перемен. Учительница, маленькая, похожая на толстую курочку со взбитым гребешком, опаздывала и, когда увидела меня в нерешительности перед классом, добродушно сказала входить и не дожидаться её – она должна была ещё захватить наш журнал. Больше всего на свете я боялась заходить в класс – это было самое страшное испытание для меня. Когда все кровожадные, любопытные и полные жестокости взгляды, как один, обращались на открытую дверь, в которой почти дрожа появлялся мой силуэт. Я мысленно сжимала кулаки, стараясь уговорить, успокоить себя, что это ничего, что нужно сделать всего лишь несколько шагов, пройти несколько метров, не замечая никого, не глядя никому в глаза, только вперед, к своему месту, скорее, чтобы открыть учебник и спастись в нем. Этот единственный шаг, который нужно было сделать, чтобы переступить порог класса, один шаг, отделявший меня от моих врагов, казался непосильным. Всё мое тело слабело и отказывалось слушаться. Страшное усилие было бессмысленным. Для чего это творилось со мной?

Я немного помедлила на пороге, почти все обернулись на меня и замолкли. Наступило такое странное молчание, что внутри у меня все сжалось, мне хотелось бежать прочь, как можно дальше, чтобы никогда больше не видеть этих лиц, этих уродливых людей-подонков. Я испугалась этого молчания. Оно было напряженным и неестественным, оно было затишьем перед бурей, когда воздух сгущался, тяжелея и становясь почти чёрным. Однажды в этом самом классе, только год назад, я вошла в такое же молчание, которое охватило меня со всех сторон, но тогда я, ничего не подозревая, не глядя, как всегда, в глаза моим одноклассникам, прошла на своё место и села. И в тот самый момент я ощутила холод под собой – вогнутое сидение стула было аккуратно заполнено водой. Я ахнула от неожиданности, а класс разразился неистовым смехом. Они подловили, подкараулили меня, затаились, как стайка трусов, чтобы напиться, напитаться из моего унижения. Воспоминание жгло меня, и теперь, прежде чем сесть снова на свое место, я незаметно ощупала стул. Он был сухим. Я медленно опустилась на него, гадая, что ещё могла предвещать эта зловещая тишина.

Вскоре в класс вошла учительница. Она торопливо поздоровалась с ребятами и сказала, что после объяснения новой темы урока, хотела бы повторить уже пройденный материал, опросив нескольких учеников. Я хорошо подготовилась и была спокойна, когда очередь дошла до меня, в самом конце урока. «Вера, пожалуйста, мы тебя слушаем…» - добродушно обратилась ко мне учительница истории. Я не помнила уже слов, которыми начала свой ответ, потому что, не успев договорить даже одного предложения, я услышала вторящий мне, извращающий каждое слово громкий въедливый шепот Виноградова. Класс в изнеможении разразился смехом, а я застыла с беспорядочно шевелящимися губами, с которых слетали теперь непонятные, бессвязные обрывки слов. Я затихла. «Ну, хватит, хватит, ребята! Тише! Вижу, что вы устали, лучше продолжить на следующем уроке. Спасибо, Верочка! Садись».

Я оглянулась в сторону Виноградова, он и его друзья всегда сидели вместе на уроке истории, сбоку от меня, в соседнем ряду. Сенотов в оцепенении впился в меня глазами, подхалим Сашенька, точно любовался своим господином в этот момент, а Виноградов, немного наклонив голову, так что тень от мощных надбровий скрыла полностью его глаза, ухмыльнулся мерзко и с вызовом, не размыкая губы, приподнимая лишь уголки – это было лицо победителя, безжалостного, неумолимого, упивающегося своим могуществом над поверженной жертвой, сладость тщеславия наполняла всё его существо, он лучился своей низменной радостью. Мне стало холодно и что-то болезненно забилось между рёбрами, я больше не слышала ничего вокруг себя. Мне казалось, что я не смогу дожить до конца это дня, до конца этого урока. И в голове звучал только один вопрос: «Сколько же ещё?!»

Сдерживая рыдания, я выбежала из класса, как только прозвенел звонок. Меня трясло, как от озноба. Кости ломило. Куда могла я бежать, что делать дальше? Я быстрым шагом шла по коридору. Лица встречных детей казались мне перекошенными, искажёнными точно отражения кривых зеркал. Смех, доносившийся с разных сторон, слышался мне смехом издевательства надо мной. Мне было физически больно, когда в толпе я встречалась с кем-то глазами, и я тут же отворачивалась в другую сторону, натыкаясь на новую пару равнодушных или хохочущих глаз. Что же это? Где мне скрыться, где спрятаться? Я не могу больше видеть всего этого, слышать эти крики! Я совсем одна среди ревущей толпы! Добейте уже меня!!! Прекратите, слышите, прекратите терзать меня! Я больше не могу, я устала! О! Если бы вы все знали, как я устала! Как ненавижу всех вас! Как до смерти мне надоели ваши лица! Сколько же ещё, боже?!! Сколько может ещё вынести человек! У меня в висках стучало… Я ворвалась в класс химии, где в одиночестве, дожидаясь нового урока сидела моя классная руководительница.

- Пожалуйста, не могли бы вы отпустить меня домой? Я себя плохо чувствую. – взмолилась я, приблизившись к ней.

- Что опять стряслось? – раздраженно спросила Подлеснова.

Я колебалась, у меня не было сил рассказывать о том, что только произошло, мне просто нужно было уйти.

- У меня болит сердце. – негромко сказала я.
- У тебя все время что-то болит, Вера. Нет, я тебя не отпускаю. Отдохни на перемене и возвращайся на урок. – Лицо классной руководительницы было совершенно бесстрастным.

Я вышла из кабинета химии. Следующий урок в расписании был английский. В десятом классе, как когда-то в первом, я снова училась в группе своей мамы. Сломя голову я побежала в её класс. Она тоже была одна в кабинете. Запыхавшись, я снова горько заплакала, потому что нечто давившее изнутри вдруг отпустило, и я уже не могла сдержать своих чувств. Заикаясь и давясь от слёз, я рассказала маме о том, что произошло. Я сказала, что ухожу с уроков и мне нет больше дела до моей классной руководительницы – она перестала существовать для меня.


Ирония всей ситуации заключалась в том, что Сенотов, попав в нашу школу, как способный и талантливый ученик был зачислен в мамину группу. Только тогда, оказавшись в безопасности её кабинета, я вдруг осознала, что сейчас этот мальчик, который меньше получаса назад, вместе со своими дружками, наслаждался моими страданиями, вот-вот переступит порог этого класса – внутри меня тут же вспыхнул злорадный огонёк. Заплаканная, с красными глазами, я сидела не на своём привычном месте, а на задней парте, одетая, готовая оставить этот день и выйти из школы. Прозвенел звонок, мои одноклассники стали заходить в кабинет английского языка. Они не сразу заметили меня в самом конце класса и недоумевающе смотрели друг на друга. Я гадала, куда же в мгновении ока делся весь их задор и смех, что же это они больше не хохотали, не подшучивали надо мной? Неужели мои распухшие веки и мокрый нос не казались им забавными?

Одним из последних в класс вошел Сенотов и заметив устремлённые на него глаза ребят, осмотрелся по сторонам. И когда его взгляд остановился на мне, Сенотов побледнел. Мама сидела за своим столом молчаливая и грустная. Она ничего не сказала и не поздоровалась радостным бодрым голосом, как делала это всегда, она увидела своего нового ученика, подошла к нему и осторожно наклонившись, что-то сказала на ухо. Как ошпаренный Сенотов выскочил из класса.

Я проводила его глазами, повязала шарф, надела шапку и, пока мама начинала урок, вышла из класса, бесшумно закрыв за собой дверь. В коридорах больше никого не было, а я направлялась домой.


Присланный точно злым провидением, вечером к нам неожиданно приехал отец. Он застал меня подавленную и уставшую. Наивная надежда зародилась во мне, что, рассказав этому человеку о том, что случилось в тот день, я наконец-то разбужу в нём отцовские чувства и он поймёт и пожалеет меня. Каким глупцом я оказалась! Отец, не позволив мне закончить, обрушил на меня страшные слова осуждения, упрекая в том, что я вела себя, как маленькая несмышлёная девочка, которая до сих пор не научилась решать свои собственные проблемы и неоправданно желала защиты других людей. Он словно убил меня своей чудовищной, совершенно нечеловеческой бессердечностью. Я рыдала от его слов и мне хотелось хлестать его по лицу и кричать ему, что он как мой отец никогда ничего не сделал для меня. Вступался ли он когда-нибудь за ту, другую, свою единственную законную дочь, или также прятался, поджав драный хвост? Этот жалкий трус только раз принял участие в моей жизни, тогда – много лет назад, когда не смог сдержать своих низменных желаний, встретив мою маму. Где был он, когда свора поганых собак кидалась на меня со всех сторон, а он лишь откупался от меня деньгами? Неистовая злоба овладела мной, и я закричала на него, обзывая подонком, чтобы он убирался и больше никогда не переступал порог этого дома. Вытолкав его в дверь, я вбежала в комнату, где спала, и упала на постель не в силах больше держаться на ногах.

Когда позже с работы вернулась мама, я сидела посреди комнаты, безликая и прозрачная, как тень. Слез больше не осталось. Я не чувствовала ничего. На своём письменном столе я собрала все школьные учебники и, не поворачивая головы, произнесла: «Мама, я больше не пойду в школу.» В тот же вечер, успев до закрытия школьных дверей, мы вдвоём сдали учебники в школьную библиотеку. Я не знала, что будет со мной дальше. Мне не нужны были ни оценки, ни учеба, ни школьный диплом – я больше не могла видеть и ощущать на себе людскую ненависть. Я больше не могла проходить каждый день по коридорам, получая всё новые удары в спину, выслушивая все омерзительные имена, которые давали мне даже люди, не знавшие меня лично. Я больше не могла входить в класс, где несколько десятков глаз только и ждали моего промаха, моего падения, чтобы потом добить до конца – никакое образование, никакое будущее не стоило этого. Я перестала видеть образ конечной цели. Никто не мог защитить меня, никто не мог оставить меня в покое, так ради чего же должна была я продолжать жертвовать собой и притворяться, что всё идёт своим чередом, что всё так и должно быть? Я гадала, как могли мои учителя спать спокойно ночью, зная, что все эти годы они потворствовали кучке ублюдков, что не выполнили своего человеческого и профессионального долга, как могли они после всего этого носить доброе имя учителя?

На следующий день в школе начались разбирательства. Классная руководительница хлопала своими выпученными глазами, как фарфоровая кукла, не понимая, что же случилось. Завуч старших классов уговорила меня прийти на встречу с учениками, которых моя мама от моего имени обвинила в случившемся. И снова поддавшись своей неиссякаемой юношеской наивности, я шла на эту встречу в надежде на реванш, в надежде услышать слова раскаянья, но мои истязатели были, несомненно, хитрее и находчивее.

Войдя в тесный кабинет завуча, я увидела всех вместе: Сенотова, Виноградова и маленького Сашеньку, сидящими бок-обок за одним столом, а завуч застыла у окна, скрестив на груди руки. Мои бывшие одноклассники были похожи на прилежных зайчиков, аккуратно сложивших перед собой лапки и поджавших ушки. Они принадлежали тому циничному поколению подростков, которые, давно оставив забавы детского времени, знали силу своих умов и тел, но буква закона, бывшая на их стороне как несовершеннолетних, защищала их словно тяжёлая броня, от любого наказания, которое неминуемо настигло бы взрослых – в этом было их преимущество – лгуны и трусы – они не гнушались ничем. Вопреки внешнему смирению, они смотрели на меня торжествующе, как победители, показывая своё превосходство – они знали, что я проиграла последнее и решающее сражение. И это встреча, на которую я надеялась, как на последнюю возможность восстановить справедливость, обернулась для меня лишь ещё большим унижением. Ненавистная троица томилась желанием напоследок потешить себя созерцанием моей боли и беспомощности. Первым заголосил маленький Сашенька, который стал жаловаться, как я изводила его, бедного и неопытного мальчика, своим пристальным и тяжёлым взглядом, наверное, намекая на что-то неподобающее, и он не знал, как спастись от моих преследований, и поэтому был вынужден обороняться. Я не верила своим ушам, я бы смеялась от души, если бы могла, и мне хотелось сказать этому жалкому существу, что единственными, кто мог бы заинтересоваться его особой, были его друзья, по ошибке принявшие его за девочку. Сенотов, молчал, как будто потерял способность говорить, позволяя своим прихвостням делать за него всю грязную работу, он избегал смотреть мне в глаза и лишь изредка бросал быстрые колючие взгляды, полные ненависти и какого необъяснимого ужаса. Виноградов лучился всепоглощающим чувством собственного достоинства и блаженства от осознания своего триумфа. Теперь, наверное, представлялось ему, вся школа склонила бы свою голову перед ним, отдавая дань его изобретательности и силе, что наконец-то нашёлся настоящий герой, избавивший их от ненавистного урода и изгоя. Разве мог это мальчик надеяться на такой невероятный эффект собственных поступков? Всё, на что не так давно, он рассчитывал – это публичное унижение того, кого он презирал. Да, это было необыкновенно приятно, каждый день изводить, уничтожать меня и пить всласть мое отчаянье, питаться мои страхом и смятением, купаясь в лучах славы и ощущении собственной значимости и силы. Как же было приятно втаптывать в грязь беззащитного, безоружного человечишку – тогда все внутри вспыхивало огнем тщеславия и господства. Как упивался он этими тёмными чувствами – настоящим счастьем того, кто не был способен испытать никаких иных переживаний.

Когда, наконец-то, мне позволили говорить, я рассказала, как стали для меня нестерпимы все насмешки, все грязные и грубые шутки, которые слышались в классе во время моих ответов на уроках, как несправедливы были все издевки надо мной, но более всего, я сказала, что не могла понять, постигнуть смысла одного только – почему нельзя было просто оставить меня в покое? Я чувствовала, что не справлялась с собой и теряла способность оставаться спокойной. Слезы, которые я сдерживала, как никогда раньше, титаническими усилиями, больно жгли мои веки, и я знала, что если хоть одна слезинка скатится вниз, то это только обрадует моих врагов. Я опустила глаза, в ушах стоял звон, и я ощущала предательскую слабость во всём теле, а дальше кто-то сказал: «Потому что ты раздражаешь!» Я не могла узнать голоса, я была как во сне. Мне вдруг так сильно захотелось уйти из этого ужасного тесного кабинета, чтобы больше никогда не видеть всех этих людей. Что я делала среди них, на что надеялась? Земля горела подо мной, она вот-вот должна была содрогнуться и разверзнуться, беспощадно поглотив меня. Не помню, как закончилась встреча, не помню, как покинула я кабинет завуча. Я двигалась в полузабытье, машинально передвигая ноги. На первом этаже школы я случайно столкнулась с классной руководительницей Подлесновой. Она остановила меня и сказала: «Так что же ты решила, Вера?» Глядя на эту неприятную женщину, я видела её и не видела одновременно. «Я ухожу…» - тихо ответила я. И вдруг по лицу учительницы промелькнула тень облегчения: «Ну и хорошо, одной проблемой у нас станет меньше…» В мгновение ока, я очнулась от своего забытья, меня как обухом по голове ударили слова бывшей классной руководительницы. Вот почему она не могла помочь мне и защитить, как все остальные, она просто надеялась избавиться от меня и теперь её мечта сбылась. Мысленно я толкнула её со всего размаха, чтобы она неслась кубарем по коридорам школы, чтобы вздрагивала и подпрыгивала, а её кукольные глаза при этом хлопали ли бы и вылетали из орбит, не зная устали.


Не было человеческого закона, который остановил бы тех, кто так самозабвенно уничтожал, изживал меня каждый день моей жизни, вдохновляя своим примером других. И нет названия для таких преступлений, нет наказаний за них – все забудется со временем, все станет неважно – все это были детские шалости, пустяки, невинные шутки. Но когда в человеческое сердце закрадывается зло, которое побуждает нескольких нападать на одного, которое оставляет безразличными тех, кто мог бы помочь? Чувство страшной несправедливости душило меня и, захлебываясь слезами, я писала в своём дневнике имена тех, кто своей лютой ненавистью превращал мою жизнь в кошмар, пока я училась в школе все эти долгие девять с половиной лет. Я ненавидела их, я желала, чтобы они горели в аду, чтобы им было пусто, чтобы возмездие нашло рано или поздно этих подонков, чтобы где-то когда-то кто-то относился бы к ним точно также и тогда, возможно, они поняли бы, что сделали со мной. Мне хотелось душить их собственными руками и лютая ненависть, которую нельзя было излить никуда, горечь от собственной слабости, от осознания чудовищной неоправданной жестокости, становились лишь сильнее – я не могла ничего – я склонила голову и ушла. Их взгляды и голоса ещё долго преследовали меня и мысленно я вела с ними страшный бой. В отчаянье я била кулаками свою подушку – не было и не будет никогда справедливости, сколько бы я не мечтала о ней. Самодовольные, наглые, упивающиеся своим могуществом, жалкие человечишки будут продолжать жить и наслаждаться каждой минутой.


Оставшуюся часть года я больше не училась, пытаясь осмыслить и пережить все, что случилось со мной. А когда закончилось лето, я поступила в школу-экстернат, где за один год прошла программу двух лет и вовремя закончила школу. Мама доработала учебный год и перешла в другую школу. Больше она уже не преподавала английский язык там, где училась я.

В начале учебного года в школе-экстернате я сделала запись в своём дневнике: «Я не могла прийти в новую школу, в новый класс с теми проблемами, которые накопились у меня за последние два года. Ту Веру, которая бросила учебу в середине десятого класса, которая не спала ночами и плакала почти каждый день – такую Веру не должен был увидеть новый мир, в который она вступила тогда, 15 сентября 2002 года. Первое, что я сделала, когда подошла к своему новому классу – произнесла радостное, дружелюбное приветствие и широко улыбнулась – все это должно было показать мою открытость миру и раскрепощенность. В тот день я надела на себя маску, вошла в роль, с которой блестяще справилась. Внутри меня появился словно ещё один человек, который просыпался, оживал в школе и замирал за её пределами, и тогда внутри были пустота и боль, с которыми я ожесточённо боролась».


Четыре года спустя, после окончания школы, когда мой ненавистный образ должен был бесследно стереться из памяти бывших одноклассников моей первой школы, я ехала в маршрутном такси. Водитель остановился, чтобы подобрать нового пассажира. Дверь открылась и на пороге показался молодой светловолосый человек. «Ааааааа! Здаааааа-рово, карга!» - завопил он с порога перед лицами удивленных пассажиров. Я сидела в глубине салона и бросила на этого человека лишь беглый взгляд, точно никогда раньше не знала его. Но когда-то мы действительно учились вместе – это был Зиновьев, сухой и жилистый мальчик, с крючковатым носом и сальной улыбкой, похожий на безобразного деревянного чертика, выскакивающего из коробочки с сюрпризом или молодого отпрыска кощея бессмертного. Он всегда был шутом и нахалом, мечтавшим, наверное, развлекать людей на свадьбах и ярмарочных гуляньях. Именно он, ещё в начальной школе, преуспел больше остальных, придумывая обидные имена, образованные от моей фамилии. Время его совсем не изменило.


Рецензии
Вера, с сопереживанием прочитала Вашу исповедь. Я очень любила свою школу и класс, и спустя десятилетия с третью класса на связи, хотя половина наших мальчишек уже на том свете. Очень любила своих учителей и многих навещала до их последнего дня.
И совершенно другое отношение к школе было у моих детей. Дочка-вундеркинд, которую взахлеб хвалили учителя после строгих комиссий, была равнодушна к школе, потому что скучала на уроках, хотя я ухитрилась отдать ее в школу "по блату" на год раньше, но она в пять лет могла бы спокойно учиться в шестом классе.
Сын обожал свою первую учительницу, а потом был потрясен, когда в четвертом классе увидел, что все учителя орут и оскорбляют детей. В восьмом классе я перевела его в другую школу, потому что поняла, что учителями в той школе работал сброд, не настроенный обучать. Они учились в то же время, что и Вы.
Современная школа деградировала из-за учителей, которыми становятся неудачники, не поступившие на престижные факультеты (за редким исключением, которое все же есть), из-за реформ, проводимых министерством образования, которое состоит из случайных людей, не знающих проблем школы.
А нужно в первую очередь разгрузить детей, упростив программу, чтобы малыши не тряслись от страха за невыученный урок и не слушали оскорблений учителя за нерадивость. Бедные дети полдня учатся, потом делают уроки, вечером их проверяют родители, а в голове мало что остается от тем занятий, которые надо запомнить.
Свои неприятности родители переносят на детей, учителя - на учеников, ученики - на ровесников. Страх рулит в школах в той или иной степени. да и не только в школах.
Вскоре после окончания института я пришла преподавать в середине семестра в техникум. Открыла журнал, а там у одного парнишки семь двоек по экономике. Я его и вызвала во время опроса исправлять отметки. А он говорить не может - заикание такое сильное, что слово не мог произнести. Я велела ему написать на доске его тему, пока у доски отвечал следующий учащийся. Потом прочитала написанное на доске, похвалила парня, поставила ему четверку. А потом всегда его опрашивала на листочках на первой парте, пока не стала раздавать темы для курсовых работ. Он подошел ко мне и стал что-то расспрашивать, совершенно не заикаясь. Я была неприятно поражена - он меня столько времени разводил! Ну ответила на его вопросы. А потом он мне говорит, что очень благодарен за отношение к нему - он так боялся оскорблений "экономички", что не мог произнести ни слова на ее занятиях, поэтому она ему ставила двойки, и он оставался без стипендии. Он боялся моих уроков, пока не понял, что никто его унижать не собирается. Потом мне и завуч техникума подтвердил, что бывшая преподавательница экономики с первого дня гнобила парня за его легкое заикание, пока он не смог вообще отвечать на ее уроках.
Я Вам сочувствую. Вы проанализировали причины своего отношения к школе и одноклассникам, верно расставив акценты. И очень хорошо, что изложили это на бумаге, поделились тем, что лежало на сердце. Это облегчает душевную боль. Мы все родом из детства, многое в нас от тех времен, и важно вынести оттуда только то, что поможет перешагнуть грустное прошлое и отнестись философски к тем, кто в нем остался, как Ваш встреченный в такси бывший одноклассник.
Удачи и радости! С уважением. Татьяна.

Татьяна Хожан   17.09.2018 17:26     Заявить о нарушении
Татьяна, спасибо за Вашу теплоту и поддержку. Особенно приятно и важно, что такую ситуацию, как моя, понимают люди с совершенно противоположным опытом. Это даёт надежду не только на сочувствие, но и на то, что их мнение может что-то изменить в глобальном смысле, что Вы и сделали, когда сами преподавали. Меня не удивила, но потрясла история про юношу, который заикался, потому что я, словно сама, увидела его и почувствовала всё, что чувствовал он - ведь именно такие бессердечные и не имеющие профессиональной этики учителя, как его бывший преподаватель экономики, делают процесс обучения мучительным и ненавистным.

Я восхищена Вашей душевной чуткостью!

И согласна, что современная школа должна меняться у лучшему, что дети не могут выносить предлагаемый объём программы (когда я писала эту главу, то нашла в интернете учебники для пятого класса и поразилась тому, сколько времени школьник должен ежедневно тратить на учебный день и выполнение домашних заданий, и, оказалось, что нагрузка эта ещё больше, чем рабочий день взрослого человека - ни физически, ни эмоционально ребёнок не может вынести подобного).

А ещё соглашусь, что в школу не должны попадать случайные люди, которые, складывается впечатление, становятся учителями от безысходности и невозможности найти для себя лучшего места в жизни.

Ещё раз спасибо!

Вера Белявская   18.09.2018 19:00   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.