ЛЕОНАРД РЕМПЕЛЬ
ИСПОВЕДЬ ФРАУ ПЕТРИК
Документальная повесть о жизни восточнопрусской женщины в довоенной и послевоенной Германии
Арнсберг, 2026
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 1. Знакомство 4
Глава 2. Лиза и её тайны 6
Глава 3. Подарок и огни Лейпцига 7
Глава 4. Рождественский базар 8
Глава 5. Женитьба и начало исхода 9
Глава 6. Ад на болоте 11
Глава 7. Роковое убежище 11
Глава 8. Ночь искупления 14
Глава 9. Приговор на сырой земле 15
Глава 10. Роковая встреча под дубом 16
Глава 11. Горький хлеб и новая жизнь 18
Глава 12. Аборт и возвращение 19
Глава 13. Чёрные плёнки вермахта 21
Предисловие автора-составителя
Эта книга родилась совершенно уединённо и искренне, в тихих разговорах за чашкой кофе в старом немецком городке Арнсберг, на живописном берегу реки Рур. Передо мной сидела пожилая женщина, фрау Петрик, чей глубокий, мудрый взгляд хранил в себе страшные, невыносимые тайны ушедшего двадцатого века. То, что начиналось как простые соседские беседы, постепенно превратилось в исповедь целого поколения.
Судьба этой женщины — не просто частная история. Это хроника грандиозного исторического надлома: от зажиточного, строгого детства в Восточной Пруссии и сверкающих огней предвоенного Лейпцига до кровавого ада беженцев весной 1945 года и тяжелейшего послевоенного восстановления. Данная повесть передаёт подлинную, неприкрытую правду войны, увиденную глазами мирного человека. Правда эта трагична, лишена фальшивого пафоса и заставляет содрогнуться. Я бережно записал её слова, чтобы сохранить этот живой человеческий документ для истории.
Глава 1. Знакомство
Буквально на второй год после нашего переезда в Германию жена загорелась идеей обзавестись небольшим клочком земли. Ей хотелось обустроить уютный уголок на берегу Рура — поставить столик, скамейки и сложить очаг для гриля.
Рур не успевший набрать полную силу, был чистым и неглубоким — каких-нибудь пятнадцадь метров в ширину и едва выше колена. Прозрачная вода с веселым журчанием перекатывалась по каменистому дну, сохраняя ледниковую прохладу даже в зной. От реки веяло спасительной свежестью, а воздух был напоен ароматами диких трав. Пологие берега заросли вековыми дубами, ивами и исполинскими орешниками, в густых кронах которых деловито сновали белки.
Кое-где побережье уже украшали ухоженные, утопающие в пышных розах участки с аккуратными беседками. Очарованная этим цветущим оазисом, жена не выдержала и спросила у одного из хозяев:
— Подскажите, а у кого можно получить разрешение на такой участок?
— Да выбирайте любой заброшенный пятачок, какой приглянется, — доброжелательно улыбнулся мужчина.
— А сколько за него нужно платить? — несмело поинтересовалась она.
— Нисколько! Пользуйтесь совершенно бесплатно.
Считай, благословение было получено. Вооружившись лопатой и граблями, мы отправились на поиски. Свободных мест, тянувшихся узкой полосой у самой кромки воды, оказалось немного — крошечные наделы, едва ли больше сотки каждый. Выбрав один из них, жена усердно принялась расчищать бурьян. Я, разумеется, во всем ей помогал. Почва оказалась капризной, сплошь перемешанной с речной галькой: во время весенних паводков строптивый Рур безжалостно сдирал с берегов весь плодородный слой.
Уже к вечеру, когда мы изрядно выбились из сил, на дороге притормозил автомобиль. Из него вышел представительный пожилой мужчина. Направившись к нам, он уважительно приподнял шляпу:
— Я вижу, вы люди трудолюбивые и всей душой хотите превратить этот пустырь в цветущий сад. Но ведь сюда придется вложить уйму сил и средств. К тому же этот берег в зоне затопления — первый же весенний паводок смоет ваш труд. Пойдемте со мной, я покажу вам кое-что получше.
Как выяснилось позже, нашим спасителем оказался сын господина Шенка — основателя некогда могущественной строительной империи Арнсберга. Сам старый Шенк к тому времени уже покинул этот мир. Еще до войны его фирма гремела на всю округу: возводила дома, прокладывала дороги, монтировала городскую канализацию. Позже он вовремя получил лицензию на установку подземных топливных цистерн — в послевоенные годы немецкие городки отапливались в основном соляркой. В эпоху «экономического чуда» компания Шенка строила много жилья для «гастарбайтеров» — турок, итальянцев и поляков, хлынувших на заработки. Его сыну досталось колоссальное наследство в виде десятков доходных домов по всему городу.
— Вот, посмотрите, что я могу вам предложить, — произнес господин Шенк, подводя нас к старинной, покосившейся деревянной калитке, опутанной ржавой колючей проволокой.
Он с трудом открыл ее, и перед нами раскинулся заброшенный, таинственный сад площадью более двадцати соток. Трава здесь стояла выше колена.
— Налево от дорожки — сарай для инструментов, — хозяин указал на обветшалую деревянную постройку. Ее крыша покрылась толстым бархатным слоем мха. Дверь сиротливо висела на одной петле, а внутри угадывались клетки для кроликов и покрытый пылью инвентарь — грабли, серпы и вилы, казалось, помнившие еще Первую мировую. За сараем высилась раскидистая яблоня, возле которой дремала полуразрушенная водяная колонка.
Справа от кирпичной дорожки приютился еще один деревянный домик — крошечный, два с половиной на два метра. Судя по облупившейся краске, красили его лет двадцать назад. Он был доверху забит старомодной мебелью и разнокалиберной посудой. Перед входом темнела площадка из каменных плит с полусгнившей скамьей, над которой раскинула ветви вторая исполинская яблоня, надежно укрывая это место от палящего солнца.
— А еще в вашем распоряжении эта лужайка с качелями и земля под огород, — улыбнулся Шенк.
Жена буквально светилась от счастья. О таком щедром подарке мы не могли и мечтать.
— Там, чуть дальше, есть еще два участка, — добавил хозяин. — Их занимают фрау Петрик и господин Шуманский. Мы с семьей построили новую виллу, там земли хватает. А этот сад принадлежал моему отцу, он сам сажал эти деревья. Я буду изредка наведываться сюда только за яблоками — делаю из них сок. Кстати, вот эта красавица, — он похлопал по стволу самого большого дерева, — дает до сорока ведер вкуснейших плодов. Они отлично лежат до самого Рождества, мы их так и зовем — «рождественские яблоки». Ярко-красные, сладкие, с благородной кислинкой. Берите их, сколько душе угодно!
Глава 2. Райское место
Первое время жене приходилось полоть бурьян буквально голыми руками. Но спустя несколько дней, разбирая скопившийся в сарайчике хлам, я наткнулся на совершенно ржавый серп. Судя по его изъеденному временем виду, им не пользовались лет шестьдесят, а то и целое столетие. Отыскав там же, в груде старых вещей, точильный брусок, я навел на лезвие былую остроту, и дело пошло куда быстрее. Не прошло и месяца, как наш заброшенный сад преобразился и засиял новыми, яркими красками.
Место оказалось поистине сказочным. Рядом едва слышно журчал каменистый Рур. Над поймой с громким кряканьем пролетали стаи диких уток. А на противоположном берегу, прямо над речной лентой, на высоком холме величественно возвышались руины старинного замка Арнсберг. Его каменные стены давно осыпались, но даже эти безмолвные обломки былой эпохи выглядели монументально и гордо.
Теперь у нас была собственная изумрудная лужайка, уютный деревянный домик, гнущиеся от тяжести рождественских яблок деревья и даже малина, тянувшаяся вдоль забора. А уж ежевики здесь росло целое море! Она плотным колючим ковром оплетала изгородь и уходила дальше по побережью к железнодорожному мосту, превращаясь в непроходимые дикие заросли.
Посреди этой идиллии у нас вскоре появились весьма необычные соседи, точнее сказать — самые настоящие квартиранты. Прямо за нашим садовым домиком, в густой тени ежевичных кустов, уютно обустроилась утка-мать с восемью пушистыми золотистыми утятами. Было невероятно умилительно наблюдать за этой семейкой: пока уставшая родительница грелась на солнышке, малыши шустро выискивали на наших грядках улиток, слизней и прочую мелкую живность, спасая будущий урожай. А как ловко они ныряли в прохладные воды Рура, охотясь за крошечной рыбешкой и забавно заглатывая зеленую ряску!
Это была, без всякого сомнения, та самая утка, которую еще совсем недавно с громким, недовольным криком — мол, чего вам от меня надо! — гоняли над речной поймой два селезня. Один из них был статным, писаным красавцем благородного сложения, а второй — навязчивым, взъерошенным и куда менее приглядным селезнем. Благородный кавалер летел чуть позади, словно стремясь защитить свою законную спутницу, в то время как дерзкий соперник то и дело норовил ухватить утку за хохолок и утащить в прибрежный подлесок. От кого из них двоих в итоге вылупилась эта дружная восьмерка?
Об этом история, конечно, умалчивает.
Глава 3. Знакомство с фрау Петрик
Спустя некоторое время мы познакомились со своей соседкой по саду — фрау Петрик. Ей было около семидесяти пяти лет.
Даже сейчас, на закате жизни, в ней угадывалась былая, редкая миловидность и изящная, чисто немецкая женственная стать. Её на удивление открытое, бесхитростное лицо сразу располагало к себе и вызывало безграничное доверие. Казалось, само душевное тепло излучалось всем её обликом.
Вскоре после знакомства она обратилась к нам со скромной и неожиданной просьбой:
— Разрешите мне изредка приходить к вам? Очень уж хочется посидеть на вашей скамейке и отдохнуть в тени этой роскошной яблони.
Мы, разумеется, охотно согласились.
С тех пор мы часто видели её за нашим уютным садовым столом. Иногда она сидела с книгой, иногда — за неторопливой беседой с подругой тех же лет. Со мной фрау Петрик тоже общалась с большим удовольствием, часто и подолгу делясь воспоминаниями о своей далекой юности.
Фрау Петрик (а дома, в кругу семьи, её звали просто Лизой) родилась в Восточной Пруссии. Её отец был крепким, зажиточным бауэром. На их просторном подворье всегда кипела жизнь: семья держала лошадей, свиней и огромные стада гусей. С раннего утра и до позднего вечера отец пропадал на ферме — уход за землей и скотиной требовал колоссальных сил и времени. Мать полностью взяла на себя домашнее хозяйство.
Лиза росла среди бескрайних прусских просторов, где воздух был густо напоен ароматами цветущего клевера, сырой вспаханной земли и конского пота. Отец — суровый с виду мужчина с обветренным лицом и натруженными, мозолистыми руками — в дочке души не чаял. Для него её детская наивность и звонкий смех были единственным глотком чистой воды после изнурительного трудового дня. Он бережно брал её крошечную ладошку в свою огромную ладонь и терпеливо учил девичьим премудростям: как отличать целебные травы от сорной травы, как ласково разговаривать с молодыми поросятами, чтобы те не пугались, и как управляться с крикливыми выводками гусей. Лиза сызмальства знала, что эти гуси — главная гордость их хозяйства. К Рождеству они отправятся в лучшие дома Германии, чтобы стать главным украшением праздничного стола.
В те довоенные годы в прусских деревнях дома отапливались плохо. Зимой в комнатах становилось сыро, сквозило, и маленькая Лиза обожала забираться в постель к отцу — там было уютнее и теплее всего на свете.
— Да разве в наше время маленькой девочке позволительно спать в одной постели с отцом? — горько усмехалась фрау Петрик, качая головой во время наших разговоров под яблоней. — Сейчас ведь люди во всем видят грязь, сразу обвинят черт знает в чем!..
Так они и спали бок о бок, укрывшись тяжелой пуховой периной, пока в одно обычное утро мать не заметила следы крови на ночной рубашке дочери. Лиза стремительно превращалась в девушку, она взрослела. Мать почему-то сильно разозлилась тогда, помрачнела и строго-настрого запретила дочери даже приближаться к отцовской кровати.
Глава 4. Учеба на продавца
По законам и традициям того времени, отцовское поместье в Восточной Пруссии должно было целиком перейти к старшему брату Лизы. Желая обеспечить любимой дочери надежное будущее, отец принял решение дать ей профессию, которая всегда сможет прокормить. Так в возрасте пятнадцати лет, окончив восемь классов народной школы и собрав внушительную стопку документов, подтверждающих её чистокровное «арийское» происхождение, Лиза простилась с родительским домом. Напоследок она прижалась к шее любимого коня, который, будто всё понимая, громко и тоскливо заржал ей вслед. Лиза села на поезд и отправилась в саксонский городок Гримма.
Там её ждало место ученицы в магазине тканей. Лавка совсем недавно сменила вывеску: теперь ей заправлял господин Хофман, чей младший брат-штурмовик помог быстро и цинично «освободить» прибыльное дело от прежних хозяев. Подписав жесткий контракт, Лиза была зачислена в местное профессиональное училище (Berufsschule) на Клостерплац. Два дня в неделю она исправно посещала занятия, где наряду с коммерческой арифметикой немецких девушек заставляли конспектировать расовую теорию.
В остальные дни девочка с утра до позднего вечера пропадала за прилавком. Новый хозяин мало смыслил в коммерции. В молодости он служил в прусской кавалерии, участвовал в боях Первой мировой и даже имел награды, но поражение Германии от Англии и Франции считал глубоким национальным позором. В нем кипел воинственный, но слепой дух. Из глубин своей кавалерийской юности Хофман вынес лютую ненависть к французам и англичанам. При этом он тайно восхищался американцами за их размах, но, разумеется, этого не афишировал. А вот Гитлер стал для него истинным духовным гуру. Не имея глубоких исторических знаний, лавочник жадно впитывал нацистскую расовую теорию. Из-за старой армейской травмы его демобилизовали, и он пятнадцать лет трудился в этой самой лавке простым приказчиком у прежнего владельца — Соломона. Став хозяином, Хофман вел себя с покупателями заносчиво, вечно путал сорта сукна и совершенно не разбирался в бухгалтерии. Его младший брат-штурмовик и вовсе был беспринципным негодяем, который буквально цепенел при слове «Гитлер» и был готов растерзать любого, кто, по его мнению, смел хоть косо взглянуть на портрет фюрера.
Пожилой чете Соломон, у которых братья Хофманы отобрали дело всей жизни, новые власти временно позволили остаться в крошечной, пахнущей лавандой и старой бумагой каморке под самой крышей — над бывшим их складом. Лиза наткнулась на них случайно, когда Хофман отправил её пересчитать тюки с залежалой шерстью.
Старики, не сдерживая слез, поведали девочке свою горькую историю. Шестнадцать лет назад они, поддавшись уговорам, наняли молодого Хофмана приказчиком. А в один из весенних дней 1938 года тишину площади перед магазином разорвали яростные крики. Младший брат Хофмана в коричневой униформе штурмовика привел с собой толпу погромщиков. Законных владельцев, отдавших этой лавке сорок лет честного труда, под улюлюканье и хохот зевак выбросили с высокого каменного крыльца прямо на брусчатку. Господин Соломон едва поднялся, держась за разбитое бедро, а его плачущая жена Ребекка и вовсе не могла встать без посторонней помощи. В городскую больницу евреев не приняли, и разбитые кости стариков так и не срослись правильно. С тех пор они оказались заживо заперты на своем чердаке.
Несмотря на нищету и искалеченные ноги, старый господин Соломон в своем поношенном домашнем пальто не утратил благородства достоинства. Заметив, как бережно и аккуратно пятнадцатилетняя Лиза перебирает отрезы тканей, старая госпожа Соломон однажды тихо позвала её к себе на чашку эрзац-чая.
С этого дня началась их тайная, смертельно опасная учеба. По вечерам, когда старший Хофман, презиравший алкоголь, запирал кассу и отправлялся на очередное партийное собрание, а его непутевый младший брат, так и не сумевший в свое время окончить реальное училище, частенько напивался в стельку, Лиза кралась по темной, предательски скрипучей лестнице на чердак. Она рисковала абсолютно всем. Нацистские законы к тому времени уже лишили евреев права покупать мясо и молоко, обрекая их на медленный голод. Девочка начала тайно носить старикам посылки из Восточной Пруссии — то самое сытное сало и копченую гусятину, которую присылал любящий отец к праздникам.
Глава 5. Тайная учеба
Там, под самой крышей, при тусклом мерцании керосиновой лампы, Соломоны передавали Лизе то, чему никогда не научили бы в нацистском ремесленном училище — исчезающее, благородное искусство настоящей европейской торговли.
Старик Соломон, превозмогая постоянную боль в разбитом бедре и тяжело опираясь на резную деревянную трость, учил девочку чувствовать материал пальцами. Под его чутким руководством она училась с закрытыми глазами, безошибочно отделяя на ощупь изысканный лионский шелк от грубоватого саксонского полушелка. Старый купец показывал ей, как правильно драпировать тяжелое сукно на плече клиента, чтобы выигрышно подчеркнуть достоинства любой фигуры, и как вести беседу так, чтобы покупатель чувствовал себя самым важным и желанным гостем в лавке.
— Помни, Лизонька, — тихо шептал он, поправляя на носу старые очки в тонкой оправе, — хороший торговец продает не просто отрез материи. Он продает уважение и культуру. Одежда человека может быть скромной, даже бедной, но она обязана быть безупречно чистой. А твоя улыбка всегда должна быть искренней. Ткань чувствует фальшь, а люди — и подавно.
Лиза слушала его, затаив дыхание. К шестнадцати годам она заметно округлилась, превращаясь в статную, аппетитную девушку с наливным румянцем и густой косой. В ней уже не было прежней угловатости, и эта расцветающая женственность, с одной стороны, помогала за прилавком, а с другой — становилась для неё источником постоянной, глухой тревоги.
Глава 6. Беда с той стороны, откуда не ждали
Лиза как раз поднималась по скрипучим ступеням, прижимая к груди узелок с домашними припасами, когда внизу с оглушительным грохотом распахнулась входная дверь. В коридор, тяжело пошатываясь и обдавая стены перегаром, ввалился младший брат хозяина — Адольф.
— Эй, девчонка! Ты еще здесь? — рявкнул снизу грубый, заплетающийся голос.
Штурмовик задрал голову. Его затуманенный алкоголем взгляд уперся в Лизу, стоявшую на темной лестнице. В его глазах промелькнуло сальное, хищное любопытство — он впервые по-настоящему заметил, как созрела и похорошела эта деревенская девка.
— Ну-ка быстро спускайся и наведи порядок в подсобке! — скомандовал он, плотоядно ухмыляясь и преграждая ей путь.
От неожиданности и страха Лиза вздрогнула. Пальцы разжались, и заветный сверток выскользнул из рук. Тяжелый кусок сала остался лежать на ступени, а жестяная банка с домашними консервами с оглушительным грохотом покатилась вниз по лестнице, замерев прямо у носков начищенных сапог Адольфа.
Штурмовик нагнулся, поднял банку, и хмельной туман в его голове мгновенно рассеялся. До него наконец дошло, куда и кому юная ученица несла эти продукты. Лицо Адольфа стало стремительно наливаться багровым гневом.
— Так ты, значит, таскаешь жратву этим еврейским ублюдкам?! — прорычал он, и в его голосе зловеще звякнула сталь. — Ты хоть понимаешь, глупая девка, что за это тебе прямой путь в концлагерь? Ну ничего... Придется тебе это искупить передо мной.
Тяжело, по-медвежьи переставляя ноги, Адольф двинулся вверх по лестнице. Путей к отступлению у Лизы не было. Штурмовик настиг её на площадке и с силой прижал её хрупкое, миниатюрное тело к стене. Его огромная, пропахшая кожей, табачным дымом и портупеей ладонь грубо легла ей на плечо, пальцы больно впились в плоть сквозь тонкую ткань платья. Лиза почувствовала его горячее, смердящее алкоголем дыхание прямо у своего лица.
— Какая ты гладкая… прямо как те шелка, что твой прежний пархатый хозяин прятал, — прошептал он с пьяной ухмылкой, и его вторая рука скользнула по её талии ниже, бесцеремонно сжимая бедро. — Что ты всё дичишься? В городе нужно уметь быть ласковой с теми, у кого власть. Поняла меня?
Лизе стало дурно, к горлу подступил удушливый ком тошноты. Перед глазами на миг пронеслись родные прусские поля, отцовский дом и её любимый конь — сильный, чистый, верный. Мысль о родине мгновенно вернула ей самообладание. Собрав всю свою решимость, девушка с силой уперлась ладонями в широкую грудь нападавшего и резко вывернулась из-под его тяжелой руки.
— Не смейте ко мне прикасаться, господин штурмовик, — негромко, но с леденящей прусской твердостью произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Мой отец поставляет провизию для Империи. Если вы протянете ко мне руки еще раз, об этом завтра же узнает руководство ремесленного союза в Лейпциге.
Адольф на секунду опешил от такой дерзости деревенской девчонки. Его лицо стало пунцовым, он зло сплюнул на чистый паркет, но подходить ближе не решился — прусские бауэры сейчас были на хорошем счету у государства, и лишний громкий скандал с дочерью важного поставщика был ему не нужен.
— Гордая, значит? Ну-ну, — процедил он, раздраженно поправляя портупею. — Мы еще посмотрим, какая ты правильная. Брат! — неожиданно крикнул он вошедшему в этот момент в лавку старшему Хофману. — Ты вообще проверял её бумаги? Откуда мы знаем, что эта девка из приграничья — чистокровная?
Старший Хофман, на ходу снимая фуражку и смерив младшего брата брезгливым, трезвым взглядом, сухо ответил:
— Да проверял я её документы, до третьего колена. Там всё чисто, нет и намека, что в её жилах течет не арийская кровь. Хоть её предки всю жизнь и возились со скотом в своей Пруссии, но порода у них правильная. А тебе, бездельнику, пора бы проспаться.
— А чего же она тогда делает тут, под дверью Соломонов?! — не унимался Адольф, яростно тыча пальцем в сторону лестницы. — Ты знаешь, что за помощь им ей светит концлагерь? И её папаша-фермер не сможет её оттуда вытащить!
Старший Хофман медленно подошел к брату, схватил его за лацкан коричневой рубашки и ледяным тоном спросил:
— А на что ты, идиот, будешь жрать свое пиво, если её упекут туда? Ты об этом подумал своим пропитым умом? У нас в Арнсберге самые благородные и богатые жители города хотят покупать ткани только у неё! Она приносит нам кассу, пока ты овечкой орешь на митингах. Пошел вон отсюда, пока я сам тебя не сдал в комендатуру за пьяный дебош.
Младший брат лишь злобно зыркнул на Лизу, вырвался из рук брата и, громко хлопнув дверью, выскочил на улицу. Опасность на время отступила, но Лиза понимала: Адольф этого так не оставит, и их тайне с Соломонами пришел конец.
Глава 7. Рождественский погром
Опасность на время отступила, но Лиза кожей чувствовала: Адольф этого так не оставит. Три года её учёбы в лавке пролетели как один день. К концу 1941 года она уже оканчивала своё трёхлетнее профессиональное училище, став незаменимым работником. Она превратилась в статную, знающую своё дело девушку, чьи манеры и безупречный вкус привлекали в магазин самых богатых жителей города. Всё это время Адольф копил злобу, вынашивая план мести.
Развязка наступила, когда на Германию обрушились суровые предрождественские морозы сорок первого года. В один из таких ледяных вечеров Адольф ворвался в лавку не один — он привёл с собой двоих рослых подручных из своего штурмового отряда. Хмельной туман в его голове смешался со слепой нацистской яростью.
— Ну всё, хватит! Сейчас мы покажем этим грязным тварям, где их истинное место! — грохотал он, швыряя на прилавок портупею.
Они тяжёлыми шагами рванули вверх по скрипучей лестнице. Раздался оглушительный треск — хлипкая деревянная дверь в каморку Соломонов была выбита с одного удара кованого сапога. Подручные Адольфа с бранью начали безжалостно вытаскивать бедных стариков на улицу. Несчастных поволокли прямо в том, во что они были одеты, — в поношенных домашних халатах и лёгких туфлях на тонкой подошве. А ведь на дворе стоял лютый мороз.
Лиза, бледная как мел, бросилась было к лестнице, но дорогу ей преградил старший Хофман. Из своего кабинета он безучастно наблюдал за погромом.
— Сумасшедший! Идиот! — яростно закричал старший Хофман, бросаясь к брату, когда стариков уже волокли через торговый зал. — Что ты творишь?! Из-за твоих безумных выходок мы потеряем лавку!
— Заткнись, брат! — огрызнулся Адольф, тяжело дыша. — Эта девка три года таскала им продукты под носом у всей партии! Ей место в концлагере, и её папаша-фермер из Пруссии её не спасёт! Я очищаю этот дом от скверны!
Старший Хофман резко схватил брата за лацкан коричневой рубашки и, почти переходя на шипение, процедил:
— А на что ты, скотина, будешь жрать своё пиво, если её упекут туда? Ты подумал об этом своим пропитым умом? Ты хоть понимаешь, что в этом городе самые благородные и богатые жители хотят покупать ткани только у неё? Лиза приносит нам всю кассу, пока ты овечкой орёшь на своих митингах!
Адольф на секунду опешил. Прагматичный, шкурный аргумент брата подействовал на него отрезвляюще. Деньги штурмовик любил не меньше, чем партию. Он зло сплюнул, вырвал воротник из рук брата и скомандовал своим подручным:
— Ладно! Девку не трогать. Но этих пархатых — на мороз! Комендатура разберётся.
Старика Соломона, волочащего сломанную ногу, и его плачущую жену Ребекку грубо вытолкнули на обледенелую брусчатку Клостерплац. Лиза сквозь слёзы смотрела в окно, как две одинокие фигуры, прижимаясь друг к другу от холода, исчезают в снежной метели под улюлюканье погромщиков. Опасность для неё самой миновала, но её сердце было разбито, а детство — окончательно сожжено этой страшной зимой.
Глава . Рождественские гномики
Потрясенная этим происшествием Лиза сидела в своей комнате. На улице послышался шум приближающейся машины
В окно Лиза увидела долговязого, худощавого юношу, который приехал в гости к родителям на праздники. Это был единственный сын хозяев комнатки, где она жила, который учился в Лейпциге на дипломированного коммерсанта — кауфмана. Лиза видела его иногда , но не обращала на него никакого внимания. У неё в голове были только сложные таблицы текстильного товароведения, да те происшествия что были в доме Хофмана .
Но однажды, вернувшись после тяжелого дня в магазине в свою комнатку, Лиза замерла на пороге. На её аккуратно заправленной постели стояла большая, нарядно расписанная жестяная коробка, перевязанная яркими цветными лентами с сердечками и ангелочками. Для деревенской девочки это было настоящим чудом. Дрожащими руками она развязала ленты и открыла крышку. По комнате тут же разлился густой, дурманящий аромат корицы, гвоздики и жжёного сахара. Внутри ровными рядами лежали разноцветные фигурные пряники в виде маленьких рождественских гномиков, покрытые сахарной глазурью. Ничего подобного она в своей жизни не видела — в её прусской деревне пекли простую домашнюю выпечку, но эти городские кондитерские изыски казались ей сказочными сокровищами.
На самом дне коробки, под пряниками, лежала открытка: на ней были изображены яркие алые розы, пронзённое стрелой сердце и крылатый купидон. Лиза перевернула её. На обратной стороне аккуратным, уверенным почерком кауфмана было выведено:
«Лизхен! Приглашаю вас посетить рождественский Лейпциг. Буду ждать вас в субботу в пять часов утра возле нашего парадного входа».
Этот подарок и неожиданное приглашение не на шутку взволновали её. Лиза прижала открытку к груди, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. Она ведь совсем не знала этого юношу — они до этого даже ни разу не разговаривали, лишь обменялись парой мимолетных взглядов! В родной деревне у неё никогда не было парня, хотя местные ребята часто заглядывались на неё на престольных праздниках. Да и как было не обратить внимание на такую хрупкую, миниатюрную девушку, какой она тогда была? Её тонкие черты лица и прусская горделивая осанка притягивали взоры, но Лиза всегда держалась особняком. А теперь этот долговязый городской студент звал её в самый великолепный город Саксонии.
Глава 3. Прусская гордость и рождественский Лейпциг
До субботы оставалось два дня, и Лиза провела их в тревожном ожидании, совершенно не понимая, как ей поступить. Её деревенское воспитание твердило, что приличной девушке не стоит соглашаться на такие поспешные свидания наедине. Она панически боялась, что об этом узнают хозяева — родители Вилли — и с позором выгонят её. Но с другой стороны, из жестяной коробки на неё смотрели весёлые глазурованные гномики, а в ушах стоял тихий, вежливый голос Вилли. Лиза смотрела в окно на падающий снег и впервые в жизни чувствовала, что её детство безвозвратно уходит, уступая место чему-то огромному, пугающему и прекрасному.
Словно почувствовав перемену в её настроении, Гофман-старший в пятницу вечером решил усложнить ей жизнь. Он словно специально копил злобу. Накануне субботы, когда часы уже близились к закрытию, он швырнул на прилавок гроссбух и с мерзкой ухмылкой заявил:
— Завтра к открытию вся инвентаризация по тяжелому сукну должна быть готова, Шмидт. Из подвала не вылезешь, пока каждый рулон не пересчитаешь и не перепишешь своим хваленым прусским почерком. И не вздумай сбежать раньше времени — мой брат лично проверит замки.
Лиза поняла: он пытается лишить её сна, растоптать и заставить пропустить субботнее утро. В сыром, ледяном подвале под тусклой лампочкой она провела почти всю ночь. Пальцы не слушались от холода, спина затекла от переноски тяжелых тюков, но прусский стержень и мысль о заветной расписной коробке на чердаке не дали ей сдаться. Она считала, мерила и записывала с ожесточенной точностью. К четырем часам утра инвентаризация была безупречно закончена. Лиза аккуратно положила гроссбух на стол Гофмана, заперла черных ход своим ключом и, не заходя в свою комнатку, чтобы не разбудить спящих хозяев, бросилась переодеваться. У нее оставалось всего пятнадцать минут, чтобы смыть подвальную пыль, сменить испачканный фартук на свое единственное строгое выходное платье и спуститься вниз.
Ровно к пяти часам, она подошла к парадному подъезду. Её сердце колотилось где-то у самого горла, колени дрожали от усталости и волнения.
Там, разрезая морозную саксонскую тьму, уже стоял элегантный легковой автомобиль, ярко светивший фарами в утренней темноте. Из салона шел легкий пар, а у пассажирской двери, переминаясь с ноги на ногу в элегантном пальто и шерстяном шарфе, стоял долговязый Вилли.
— Вы пришли, Лизхен! — тихо, почти благоговейно произнес он, поспешно открывая перед ней дверцу автомобиля. — Прошу вас, садитесь скорее, внутри тепло. Мы едем в Лейпциг.
Лиза села на мягкое кожаное сиденье, чувствуя, как тепло от автомобильной печки мгновенно окутывает её озябшие пальцы. Машина мягко тронулась по заснеженной мостовой Гриммы, оставляя позади и злого Гофмана с его грязными подвалами, и тяжелые марши BDM. Впереди, за пеленой падающего снега, её ждал предпраздничный, сияющий огнями Лейпциг, и Лиза впервые за долгие месяцы закрыла глаза, доверившись этому худощавому городскому юноше, который так неожиданно ворвался в её жизнь с коробкой имбирных гномиков.
Глава 5. Под сводами Святого Фомы
Церковь Святого Фомы встретила их строгим величием и спасительной тишиной, которая разом отсекла гул бурлящего рождественского базара. Внутри было прохладно, пахло воском и старым камнем. Лиза, всё еще сжимая в кармане пальто остывающий кулек с каштанами, робко шла следом за Вилли по каменным плитам. Здесь, под этими высокими сводами, где когда-то творил великий Иоганн Себастьян Бах, военная реальность ощущалась иначе. Среди прихожан было много женщин в траурных платках, а перед алтарем горели десятки поминальных свечей — война уже начала собирать свою дань.
Вилли уверенно провел её к заказанным местам. Он двигался четко, не отвлекаясь на шепот вокруг, и когда они сели на жесткую деревянную скамью, аккуратно расправил полы своего безупречного пальто.
Вскоре под сводами храма зазвучал орган. Мощные, торжественные звуки баховской рождественской оратории заполнили все пространство. Музыка была настолько величественной и чистой, что у Лизы перехватило дыхание. Она сидела замерев, глядя на цветные витражи, сквозь которые пробивался тусклый зимний свет. В какой-то момент, поддавшись нахлынувшим чувствам, она робко скосила глаза на Вилли. Юноша сидел прямо, его профиль казался высеченным из камня, а губы были плотно сжаты. Он не шевелился, полностью погруженный в строгую гармонию звуков. Лизе показалось, что он мысленно просчитывает структуру самой музыки, раскладывая её на понятные ему строгие математические формулы. И снова вместо страха перед его холодностью она почувствовала глубокое успокоение. В мире, который рушился снаружи, этот человек оставался нерушимой скалой.
После концерта Вилли так же молча поднялся, дождался, пока Лиза накинет воротник, и повел её в один из лучших ресторанов Лейпцига, расположенный неподалеку. Это было заведение старой купеческой Саксонии — с тяжелыми дубовыми панелями, накрахмаленными до хруста скатертями и чопорными официантами, которые знали родителей Вилли уже много лет.
Обед был заказан заранее, и Вилли не стал тратить время на изучение меню.
— Для нас, как обычно, — коротко бросил он подошедшему официанту, и тот почтительно склонил голову.
Когда принесли традиционное рождественское жаркое из гуся с тушеной красной капустой и кнедликами, Лиза на миг замерла. Запах домашней птицы мгновенно перенес её обратно в Восточную Пруссию, на отцовскую ферму. Перед глазами встал отец, обветренный и усталый, и молодой жеребенок, который так любил бодать её в плечо. Лиза почувствовала, как к горлу подступает комок тоски по дому. Чтобы скрыть смущение, она опустила глаза и принялась за еду.
Вилли ел аккуратно, идеально владея ножом и вилкой. За всё время обеда он заговорил лишь однажды, когда официант разливал по бокалам легкое вино.
— Мой отец считает, что электротехника — это будущее Германии, Лизхен, — произнес он, глядя прямо перед собой. — Война требует колоссальных ресурсов и модернизации. Когда я окончу колледж, мы откроем еще один филиал в Дрездене. Все должно работать как часы.
Он говорил о бизнесе и будущем так, словно исход мировой войны был делом решенным, а стабильности их семьи ничто не могло угрожать. Лиза слушала его, затаив дыхание. Ей, деревенской девочке, перенесшей издевательства Гофмана и грязные домогательства его брата-штурмовика, этот долговязый кауфман казался настоящим спасителем. Она была готова подчиняться его расписаниям, его молчанию и его строгости, лишь бы этот надежный купол, который он над ней воздвиг, никогда не исчезал.
Они вернулись в Гримму к вечеру, когда город уже погрузился в темноту. Машина мягко остановилась у парадного входа дома электротоваров. Вилли заглушил мотор, повернулся к ней и впервые за весь день внимательно посмотрел ей в глаза.
— Спасибо за компанию, Лизхен. В следующую субботу я снова буду ждать вас здесь в пять утра. Отдыхайте.
Глава 6. Горький хлеб Гриммы
Когда Лиза вернулась из Восточной Пруссии в Саксонию, на её пальце тускло поблескивало скромное венчальное кольцо. Вилли сразу же отбыл в офицерскую школу, оставив молодую жену одну перед лицом бури.
Дома Лизу ждал жестокий удар. Буржуазная спесь хозяев магазина электротоваров, узнавших о венчании наперекор их воле, вылилась в откровенную подлость. Едва Лиза переступила порог с дорожным саквояжем, свекор преградил ей путь на лестницу. Его лицо перекосило от классовой ненависти.
— Вон! — сухо отчеканил он, швырнув к её ногам оставшиеся вещи. — Вилли уехал, и защищать тебя некому. Мой сын по глупости связался с деревенщиной, но хозяйкой в этом доме ты не будешь никогда. Убирайся к своим свиньям.
Гордая прусская кровь не позволила Лиге Петрик умолять или плакать. Она молча подняла вещи, выпрямила спину и ушла в сырую осеннюю сырость Гриммы. Ей пришлось снять крошечную, холодную каморку на чердаке старого дома на окраине у бедной вдовы. Денег катастрофически не хватало, а Гофман в магазине тканей, прознав об её изгнании, лишь цинично ухмылялся, загружая ученицу самой грязной работой. Теперь, когда у нее не было защиты богатых хозяев, он и его брат-штурмовик считали её своей полной собственностью. Но Лиза терпела всё с леденящим прусским упорством. Внутри неё уже росла та самая тайная, пронзившая её в отчем доме новая жизнь.
Декабрь 1941 года выдался лютым. На перроне Гриммы свирепствовал мороз, от которого деревья трещали, как на её далекой родине. Лиза стояла у кромки путей, сжимая в заледеневших пальцах свой новенький, только что полученный диплом продавца. Из её глаз больше не текли слезы — детская наивность окончательно сгорела.
Она смотрела, как в серые скотские вагоны нацисты загоняют покалеченных Саломонов. Старый Исаак, который когда-то учил её чувствовать шелк и батист, заметил Лизу в толпе. Он посмотрел на её бледное лицо, на старенькое пальто, под которым уже угадывался пятимесячный живот, и всё понял. Мудрый старик едва заметно кивнул ей из-за спин конвоиров, словно передавая последнюю волю: «Выживи, прусский капитан». Поезд тронулся, увозя её учителей в неизвестность.
Вскоре Вилли окончил школу и был отправлен на Восточный фронт. Писем от него почти не приходило — полевая почта во время страшного зимнего отступления Вермахта под Москвой работала с перебоями. Но Лиза знала: её кауфман жив. Он был слишком правильным, слишком просчитанным, чтобы просто сгинуть в снегах.
В мае 1942 года, ровно через девять месяцев после той пронзительной ночи на прусской печи, Лиза родила здоровую, красивую девочку. Она назвала её в честь матери. Роды в холодной каморке на чердаке были тяжелыми, но прусская закалка помогла ей выстоять. Теперь у неё был смысл жизни — маленькое продолжение Вилли.
До самого окончания войны муж приезжал в отпуск всего дважды. И каждый его приезд становился для Лизы потрясением. Вилли изменился до неузнаваемости. Тот долговязый, угловатый юноша, который когда-то молча вез её в рождественский Лейпциг, исчез. Перед ней стоял мужчина, налившийся суровой, пугающей силой. На его голове буйным вихрем развевались огненно-рыжие волосы, а за стеклами новых очков в глазах горел какой-то жуткий, чертовский огонь передовой. На его безупречном офицерском мундире гитлеровской армии зловеще поблескивали боевые кресты и ордена.
О войне он не говорил ни слова. Но этот огонь в его глазах говорил больше любых рассказов. Лиза видела, как изменилась его огромная, тяжелая ладонь — та самая, которую она впервые почувствовала на своей груди. Теперь эти руки были привычны к оружию и смерти. Вилли пытался играть с подросшей дочкой: он хватал её своими ручищами и высоко, с какой-то яростной радостью подбрасывал к небу. Но девочка не чувствовала в нем отца. Она видела этот пугающий огонь за стеклами очков, панически боялась этого огромного рыжего военного человека и заливалась горьким плачем, прижимаясь к хрупкому плечу Лизы. Лиза обнимала дочь, смотрела на мужа и понимала: война не просто забрала её юность, она переписала саму суть человека, которого она любила, превратив его в грозное оружие угасающей Империи. А впереди был 1945 год...
Глава 6. Прусское гнездо и тени на востоке
Грязные, масляные взгляды брата Гофмана и его участившиеся визиты в подсобку магазина тканей Гриммы стали невыносимы. Лизе Петрик хватало забот с растущим пятым месяцем беременности, но когда надменный штурмовик в очередной раз попытался прижать её в углу между рулонами сукна, её прусское терпение лопнуло. Лиза молча собрала свой плетёный чемодан, забрала диплом и уехала на единственном оставшемся поезде обратно на родину — в Восточную Пруссию.
Возвращение в отчий дом оказалось спасением. Отец, уставший от изнурительного труда, мать и брат — будущий законный наследник фермы — встретили Лизу с истинно прусским, суровым, но бесконечно радушным теплом. Никто не упрекнул её за округлившийся живот или за то, что от Вилли не было вестей. Отец лишь крепко обнял дочь, а её любимый конь, едва завидев маленькую хозяйку на пороге конюшни, радостно заржал и преданно ткнулся мокрым носом в её хрупкое плечо, точно так же, как в детстве.
Ферма Петриков продолжала оставаться крепким и прибыльным хозяйством, но рабочих рук в Германии 1942 года катастрофически не хватало — всех мужчин забрали на фронт. Государство решило эту проблему по-своему: вскоре на ферму распределили пять гражданских лиц, угнанных из оккупированной Украины — двух долговязых парней, Петро и Степана, и трёх испуганных, молодых украинских девушек.
Для гитлеровских властей эти люди были бесправными «остарбайтерами» (Ostarbeiter). Нацистское законодательство, регулируемое жестокими «Указами об остарбайтерах» Генриха Гиммлера от 20 февраля 1942 года, предписывало бауэрам держать их в строгой изоляции. Власти проводили жесточайшие проверки: чиновники из местного сельскохозяйственного управления и гестапо регулярно наезжали на ферму, проверяя, носят ли украинцы на груди обязательную сине-белую нашивку с надписью «OST» и не нарушаются ли расовые запреты. Ответственность бауэров за этих молодых людей была колоссальной — за малейшее проявление человечности, совместный досуг или, упаси бог, интимную связь между немцами и остарбайтерами, хозяину фермы грозило немедленное заключение в концлагерь.
Но отец Лизы плевать хотел на партийных чинуш, когда дело касалось честного крестьянского труда и христианской совести. В семье Петриков украинцев, ухаживавших за скотом и выполнявших самую тяжелую работу по хозяйству, вопреки всем расовым циркулярам, садили за один большой дубовый стол вместе с хозяевами. Мать Лизы щедро накладывала Петро и девчатам дымящуюся картошку с наваристым свиным жиром и прусским салом.
— На земле все равны, — тихо, но твердо говорил отец, когда Лиза испуганно поглядывала на окно, боясь доноса соседей. — Они работают как волы, и кормить их я буду как людей.
Украинские девушки быстро привязались к Лизе, особенно когда в мае 1942 года в доме раздался плач новорожденной малышки. Они помогали качать люльку, делились какими-то своими звонкими украинскими песнями, и на какое-то время на ферме воцарился хрупкий, обманчивый покой.
Но этот покой начал стремительно таять. Шли месяцы, Вилли приезжал всего два раза в отпуск с чертовским огнем в глазах. Пытался брать дочку в свои огромные ладони, но она начинала сильно плакать и кричать, противясь такой ласке отца. Вести с фронта становились всё чернее. К концу 1944 года над бескрайними прусскими полями повисло тяжелое, удушливое облако паники. Лиза выходила на крыльцо, прижимая к себе маленькую дочку, и смотрела на багровые закаты.
Ветер больше не пах клевером — он приносил далекий, едва слышный гул тяжелой артиллерии. Каждую ночь прусские бауэры ложились спать в одежде, а на дорогах вокруг деревни рос и ширился ужасный, первобытный страх перед скорым и неизбежным приходом Красной Армии. Мир, который отец Лизы так упорно строил своими мозолистыми руками, готов был рассыпаться в пепел.
Глава 7. Дорога на запад и расколотое небо
Наступила роковая весна 1945 года. Восточный фронт стремительно катился на запад, русские наступали с сокрушительной силой. Вся Пруссия была охвачена паническим ужасом перед приближением Красной армии, среди населения ползли один страшнее другого слухи об актах возмездия и жестокости. Оставаться на ферме, ставшей Лизе Петрик спасительным убежищем, было больше нельзя. Лиза с дочерью и её родители приняли тяжёлое решение бежать.
В тот последний утренний час, когда над прусскими полями висел густой, холодный туман, отец выбрал двух самых крепких, сильных лошадей и запряг их в добротную повозку. Туда наспех сложили постельные принадлежности, сменную одежду, посуду и самое ценное, что могло спасти от голодной смерти в пути — несколько мешков с мукой, картофелем и домашними копчёными окороками. Лиза в последний раз зашла в конюшню. Её любимый конь тихо заржал в темноте, не понимая, почему хозяйка плачет, уткнувшись носом в его жесткую гриву. Отец вывел его из стойла и привязал позади повозки — бросить преданное любимое животное Лиза не могла
Пять украинских работников , растеренно стояли у ворот. Отец Лизы тихо им сказал по-немецки:
-Храни вас Бог. Вы свободны. Возвращайтесь домой! Еду возьмите а погребе.
Повозка тронулась, колеса тяжело загрохотали по замерзшей брусчатке. Всё остальное — родной дом, нажитый скот, ухоженные пашни и амбары — они оставили приходившим на эти земли полякам и наступающим советским войскам. Лиза сидела на узлах с вещами, крепко прижимая к груди трехлетнюю дочку. Девочка тихо всхлипывала, напуганная суетой и далеким, непрекращающимся грохотом канонады, который доносился с востока.
Дорога на запад была сущим адом. Повсюду, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные, серые вереницы таких же беженцев, разбитых повозок и брошенных вещей. Небо то и дело прорезал гул советских самолетов, и тогда люди в панике бросались в заснеженные кюветы. Лиза смотрела на изнуренное лицо матери, на согнувшуюся спину отца, который упрямо вел лошадей вперед, и понимала: назад пути нет. Жизнь семьи Лизы навсегда раскололась надвое, оставив в прошлом и цветущие сады Саксонии, и суровый покой прусской фермы. Где-то там, в огненном хаосе распадающегося Третьего рейха, воевал её рыжеволосый Вилли с чертовским огнем в глазах, а она, дипломированная продавщица из Гриммы и дочь прусского бауэра, везла своего ребенка в абсолютную, пугающую неизвестность.
Глава 8. Ад на болоте
Целую неделю они двигались на запад в бесконечной, изнурённой толпе беженцев и разрозненных групп отступающих немецких солдат. Изредка издалека доносились отзвуки выстрелов, но беглецам казалось, что они успевают уйти от опасности. Увы, это было роковое заблуждение.
Фронт настиг их посреди огромного болота, скованного тонким, тающим льдом и заросшего чахлыми берёзками. Внезапно тишину разорвали оглушительные взрывы артиллерийских снарядов и мин. Осколки с треском срезали ветки, сучья и целые стволы деревьев, которые с глухим стуком валились на лёд. Из развороченных воронками лунок с грязным чавканьем взлетала болотная тина. В одно мгновение всё превратилось в кошмар: люди и кони гибли сотнями, превращаясь в окровавленные куски плоти. Они падали на талый лёд, на побуревшую прошлогоднюю траву, среди груд хлама, в который превратились разбитые повозки. Лизе Петрик казалось, что она заживо попала в ад. Она лежала на дне повозки, накрыв своим телом трехлетнюю дочку, и сквозь грохот слышала, как отчаянно и страшно хрипят раненые животные. Где-то позади оборвалось отчаянное ржание её любимого коня — осколок мины не пощадил и его, оборвав последнюю живую нить, связывавшую её с мирным прусским детством.
Вскоре обстрел так же внезапно прекратился. Над болотом повис тяжелый, удушливый дым, сквозь который пробивались стоны умирающих. На дымящемся льду появились русские солдаты в промокших ватниках и белых маскхалатах. Короткими, сухими автоматными очередями они добивали раненых немецких военных — в плен в этой дикой неразберихе весеннего наступления никого не брали. Расстреливали и тех, кто в панике пытался укрыться в лесу на краю болота. Лиза замерла, боясь даже дышать, прижимая плачущую дочку к своей груди — той самой, на которую когда-то опустилась тяжелая ладонь её Вилли.
Двое солдат подбежали к повозке Лизы, которая среди всего этого исчадия ада уцелела каким-то невероятным чудом. Они громко и зло на чистом русском языке что-то кричали испуганным людям, но и без перевода было очевидно: им нужны кони для артиллерии или обоза. Солдат с заиндевевшими бровями наспех, одним взмахом ножа обрезал кожаную упряжь. В итоге двух их лучших, сильных лошадей увели, оставив её, ребёнка и стариков-родителей посреди болотной глуши без средств к передвижению.
Но самое страшное было в том, что вместе с лошадьми уехала и вся их повозка, где остались теплые постели, мешки с мукой, картошкой и вкуснейшими копчеными окороками, которые отец так заботливо собирал на ферме. Вся провизия исчезла в предрассветном тумане вместе с советскими солдатами. Лиза Петрик осталась стоять на тающем болотном льду. На руках у нее был испуганный ребенок, рядом — обессилевшие, постаревшие в один миг родители, а вокруг простирался ледяной, мертвый пейзаж, где человеческая жизнь больше не стоила абсолютно ничего.
Глава 9. Книга жизни
У Лизы остался только диплом продавца в кармане пальто, «Книга семьи» и воля к жизни, которой её научил отец.
Эта небольшая книжка в плотной обложке совмещала в себе документ о браке, метрику и то, что нацисты называли Ahnenpass — «родословный паспорт». Для государства она служила суровым юридическим ситом. В неё сухими чернилами, на основании церковных выписок из прусской деревни Лизы и торгового Лейпцига, откуда был родом Вилли, было вписано их происхождение до третьего колена. Книга официально доказывала расовую чистоту. Без этого штампа Вилли никогда бы не пустили на порог офицерской школы, а Лизу государственная машина в два счёта лишила бы всех прав.
Но для самой Лизы Петрик на этом разгромленном, содрогающемся от взрывов болоте книга имела совсем другое, глубоко личное значение.
Во-первых, она была её единственным спасением от позора. Богатые городские свёкры вышвырнули её на улицу, как побирушку и бесприданницу. Без этой книги с имперской печатью ЗАГСа она была бы в глазах общества просто девкой, «нагулявшей» ребёнка от неизвестного солдата. Книга строго и весомо говорила миру: она — фрау Лиза Петрик, законная жена немецкого офицера, а её маленькая дочка — законная наследница, имеющая право на имя своего отца.
Во-вторых, эти страницы оставались её единственной осязаемой нитью с Вилли. В мире, где сгорели шелка Саломонов, где её комнату у дома электротоваров заперли на замок, а письма полевой почты перестали приходить из ледяного ада под Москвой, они доказывали, что их любовь была настоящей. Написанные чернилами буквы помнили коробку с пряничными гномиками, рождественский Лейпциг в пять часов утра, запах каштанов и ту пронзительную ночь на прусской печи.
Когда советские солдаты увели их лошадей, заставив оставить последнюю еду и одежду, Лиза осталась нищей. У неё не было дома, не было хлеба, её любимый конь лежал мёртвым на болотном льду. Но пока её замёрзшие пальцы сжимали книгу в кармане пальто, она знала: у её дочери есть отец, у неё самой есть имя, и их разрушенную семью всё ещё можно собрать воедино. Эта книжка была её личным манифестом выживания.
Глава 10. Роковое убежище
Выбравшись из болотного ада, Лиза с родными двигалась на запад в плотной толпе таких же бедолаг. Все дороги были запружены повозками, колясками и измученными, голодными людьми, у которых оставалось лишь одно желание — уйти как можно дальше от наступающих русских войск. Беженцы стремились прорваться к американцам, которые, по слухам, уже подходили к Берлину.
Отец, подкошенный потерей всего нажитого и тяжестью свалившихся на его плечи испытаний, тяжело заболел. С каждым днём ему становилось всё хуже. Наконец в одной из придорожных деревень он ослаб настолько, что больше не мог сделать ни шагу. Лиза в отчаянии начала искать хоть какое-то пристанище для стариков. К счастью, пожилая местная пара сжалилась над ними и согласилась оставить родителей у себя. Сердце разрывалось от боли, но Лизе нужно было идти дальше, чтобы спасать дочь.
Несколько дней она с маленькой дочкой и четырнадцатилетней племянницей брела по дорогам, уже сама не зная куда. В пути их подкармливали крестьяне из придорожных сёл: они часто выставляли на обочину большие вёдра с варёной картошкой. Но этого, конечно, было ничтожно мало для тысяч голодных людей, заполонивших край.
В один из дней они наконец добрели до невероятно красивого старинного замка, величественно стоявшего на самой вершине горы. Его хозяйственные постройки и служебные помещения живописно расположились чуть ниже, на сочных зелёных склонах. Сам граф и вся его благородная родня незадолго до этого спешно покинули имение, но вся живность осталась в хлевах и конюшнях. Огромные каменные склады под чёрной черепичной кровлей были доверху забиты запасами сена и соломы, а глубокие подземные подвалы ломились от картофеля, квашеной капусты и другой провизии.
В замковых парках буйно цвели деревья, покрывшись белым маревом соцветий, обещавших осенью богатый урожай яблок. Ярко-жёлтые цветки мать-и-мачехи так красиво пестрели на лужайках, что вокруг царили абсолютная идиллия и покой. Даже не верилось, что всего в нескольких десятках километров отсюда рекой льётся человеческая кровь.
Глава 11. Конец иллюзий
Русских солдат в этих окрестностях ещё не было, и многие беженцы решили остаться в стенах замка. В основном здесь собрались женщины, молодые девушки, дети и старики — как одинокие, так и семейные пары. Женщины дружно взялись за хозяйство: готовили еду на огромной графской кухне, стирали, чинили одежду. Все продукты без зазрения совести брали из неистощимых запасов покинувшего имение графа. Вскоре над старыми стенами зазвучали весёлые крики и звонкий смех детворы, которая впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности в этом райском местечке.
Но покой длился недолго. В один из дней мирные окрестности внезапно наполнились тяжёлым рокотом моторов и лязгом гусениц. Возле замка остановились советские части подкрепления — танкисты и артиллеристы, тут же разбившие палаточный лагерь.
Вскоре одна из грузовых машин въехала прямо в замковый двор. Из кузова выскочили несколько солдат во главе с офицером. Они деловито, по-хозяйски принялись осматривать роскошные залы дворца и складские помещения. Через переводчика военные быстро выяснили, кто сейчас живёт в замке и какими запасами он располагает. Не прошло и часа, как в кузове их машины появились три забитые прямо в хлеву свиньи, мешки с картошкой, луком и другой провизией.
Грузовик уехал, увозя добычу. А вместе с ним из замка мгновенно исчезли и детский смех, и былая радость. Жители замерли в тревожном, пугающем ожидании того, что принесёт им завтрашний день...
Глава 12. Ночь искупления
Наступили сумерки, а вместе с ними в замке появились первые солдаты. Им нужны были только женщины — это было их единственным, наивысшим желанием. Они бесцеремонно хватали несчастных, валили на пол и прямо на глазах у всех — других женщин, стариков, испуганных детей — насиловали. Обречённые женщины даже не кричали и почти не сопротивлялись. Они принимали происходящее как неизбежную, страшную кару за то, что совершили их отцы, братья и мужья там, на далёкой земле России.
Солдат в замке становилось всё больше. Полная безнаказанность развязывала руки, и насилие разрасталось с пугающей силой.
Лиза с маленькой дочкой и племянницей укрылись в здании огромного каменного склада. Она обустроила им небольшое гнездо на втором ярусе, за высокими навалами соломы. В этом же складе спасались и другие беженки. Но сарай не стал для них убежищем. Военные без разбора насиловали тех, кто расположился внизу, на самостоятельно обустроенных постелях. Но даже несчастные, что прятались наверху, на полатях для сушки сена, становились лёгкой добычей для шустрых бойцов, с азартом искавших себе плотских утех. В кромешной темноте склада всё, что попадалось в их руки и оказывалось женщиной, мгновенно шло на забаву победителям.
Лиза лежала в своём укрытии, сжавшись в комок и буквально трясясь от первобытного ужаса. Снизу, совсем рядом, доносились грубые, возбуждённые голоса и приглушённые стоны жертв. От сковавшего её страха она напрочь забыла все молитвы. Забыла даже о Боге, которому истово молилась всю свою жизнь, каждый божий день. Её трёхлетняя дочка лежала тихо, не издавая ни звука, и это молчание казалось матери единственным шансом на спасение.
Вдруг совсем рядом зашуршала солома, прикрывавшая их тайное убежище. Чья-то сильная, грубая ладонь в темноте наткнулась на что-то нежное и упругое. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в ногу и с силой потянули добычу вниз.
Лиза с ужасом поняла, что её четырнадцатилетняя племянница — хрупкое, чистое создание, только-только начавшее наливаться первыми девичьими соками, — стала очередной жертвой очумевших от вожделения мужчин. В той наступающей армии было множество солдат из Средней Азии и с Кавказа, но большинство составляли русские.
Только к рассвету безумная страсть утихла, и солдаты исчезли так же внезапно, как и появились. В разорванном, испачканном блузке и юбке племянница кое-как вползла обратно на свой ярус и, содрогаясь всем телом от безмолвных рыданий, улеглась на солому. Сколько мужчин прошло через неё за эту кошмарную ночь, девочка не помнила. Она знала лишь одно: их было очень много.
Глава 13. Приговор на сырой земле
Таких страшных ночей им пришлось пережить ещё несколько. Но прекратилось это безумие так же внезапно, как и началось, причём самым суровым образом. Одна из католических монахинь, которая тоже подверглась насилию, не побоялась пойти в соседнее село, где располагался штаб командования. Она напрямую обратилась к высокому советскому чину, а также сумела тайно передать письмо командованию американских войск, чьи передовые части находились уже совсем близко.
Реакция последовала незамедлительно. Уже на следующий день к обеду во дворе замка собрали жителей всех окрестных деревень и беженцев. Перед ними ровными шеренгами выстроили солдат. Молодой, бравый советский офицер вышел вперёд и обратился к присутствующим с пламенной речью. Он громогласно уверял, что советский воин принёс порабощённым народам Европы долгожданное освобождение от зарвавшихся капиталистов, сросшихся с фашистами. Он говорил о том, что отныне небывалая свобода и равенство станут главным законом в жизни этих земель.
Лиза стояла в толпе, слушала сухой голос переводчика, и горькие слёзы сами собой катились по её щекам. Ей не нужна была эта чужая, принесённая на штыках «свобода» — свобода без её родного дома, без любимого отца, без крестьянской животины и ухоженных прусских пашен, на которых она выросла.
Под конец своей речи офицер чеканно произнёс, что, к великому сожалению, со стороны отдельных бойцов имеют место грубые нарушения воинской дисциплины по отношению к местному населению, и пообещал, что мародёры и насильники будут наказываться беспощадно.
В ту же минуту перед строем вывели двух солдат. Один из них был высоким, в изорванной, грязной шинели, а второй — маленьким и коренастым. Высокий выслушал короткий приговор абсолютно безучастно, уставившись в землю. Низенький же, напротив, отчаянно и быстро пытался что-то доказать офицеру.
Раздалась резкая команда, а вслед за ней — сухие, хлёсткие выстрелы. Оба победителя фашизма замертво рухнули на сырую весеннюю землю. Во дворе замка повисла мёртвая, звенящая тишина.
Глава 14. Роковая встреча под дубом
После расстрела насильников во дворе замка наконец-то воцарилась тишина. Вскоре советские власти забрали большую часть продуктов из графских кладовых и угнали оставшийся скот. Тем не менее беженцы в замке не голодали, вот только соли у них не осталось ни крупицы. Вскоре палатки танкистов и артиллеристов исчезли вместе со своими обитателями — воинские части ушли дальше, на подступы к Берлину.
В одно прекрасное, залитое солнцем утро, сразу после завтрака, Лиза с трёхлетней дочкой спустилась от замка по роскошной липовой аллее. Путь её лежал в цветущую жёлтыми бутонами долину. На душе у неё после долгих дней страха было так чудесно и спокойно, что она невольно запела свою любимую прусскую песенку. Она надеялась раздобыть в ближайшей деревне хотя бы немного соли.
До окраины села оставалось совсем чуть-чуть. Нужно было лишь дойти до могучего раскидистого дуба, у которого дорога раздваивалась, и прошагать ещё пару километров по левой развилке.
Вокруг не было ни души. Но стоило Лизе приблизиться к красавцу-дубу, как из-за густых зарослей показался всадник. Это явно был советский военный. Пытаясь укрыться за цветущими кустами, от которых исходил пьянящий весенний аромат, Лиза бросилась обходить дуб с правой стороны, отчаянно надеясь, что кавалерист её не заметил. Однако она ошиблась. Прямо из чащи ей наперерез уже неслась лошадь.
Она подхватила испуганную дочь на руки и стремглав побежала назад, но спастись не успела. Воздух рассёк свист длинного кнута, и его гибкий кожаный хвост намертво опоясал её ноги.
Рассказывая мне об этом, пожилая женщина посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Она словно хотела удостовериться: верю ли я ей? И я верил каждому её слову.
— Знаете, господин Ремпель, — тихо произнесла она, — ведь в молодости я была очень привлекательной женщиной. И этот военный явно упивался своей властью надо мной. Я не могла оказать ему абсолютно никакого сопротивления, я была лишь его беззащитной добычей. Я не плакала и не умоляла этого варвара пощадить меня. Я просто молча, про себя, истово молилась Деве Марии. Я спрашивала её: за что мне, честной женщине, выпали такой позор и такая мука?
Моя трёхлетняя дочка видела всё от начала и до конца. Уже взрослой она призналась мне, что отчётливо помнит каждую деталь того, что произошло тогда под дубом.
Прошло много времени, прежде чем этот солдат разрешил мне подняться и собрать одежду, которая была раскидана вокруг на траве. Он тоже одевался, и в этот момент я внезапно увидела у него на шее, на простой верёвочке, маленький оловянный крестик...
Так мы и пришли в деревню: я, измученная, с дочкой на руках, а рядом со мной послушно шагал этот вражеский военный, молча ведя своего коня под уздцы.
Глава 15. Горький хлеб и новая жизнь
— Он и соли мне тогда дал, довольно увесистый мешочек, — продолжала свой рассказ фрау Петрик, — и даже хлеб с консервами протянул. Я всё это взяла. Но это вовсе не значило, что он купил меня за эту соль, хлеб и тушёнку. Ведь он взял меня силой...
Когда мы вернулись, женщины в замке сразу же всё поняли по моему лицу и разорванному платью. Идти жаловаться в советскую комендатуру я не стала. К тому же этот военный — а он был не простым рядовым, а старшиной, у которого была относительная свобода перемещения по округе и доступ к припасам, — потом ещё несколько раз приезжал в замок и настойчиво искал меня. Но женщины всякий раз надёжно прятали меня в глубине складов, за высокими навалами соломы, где мы когда-то укрывались в ту самую первую ночь.
Уже через месяц меня начало тошнить по утрам. С ужасом я поняла, что забеременела от того старшины под дубом. Война к тому времени уже официально закончилась, наступил долгожданный мир, но от моего мужа Вилли не было ни слуху ни духу. Я осталась одна в чужом краю, с трёхлетним ребёнком на руках, сломленной племянницей и новой, нежеланной жизнью, которая вопреки всему зарождалась внутри меня...
Глава 16. Аборт и возвращение
— В соседнем городке нашёлся врач, который тайно помогал таким же несчастным женщинам, как я, избавляться от нежеланного плода, — продолжала свой рассказ фрау Петрик. — Нас там было много. Всем врач выдавал какой-то порошок. Я выпила свою дозу и очень скоро буквально скорчилась от дикой, разрывающей боли. Это было нечто ужасное. Из меня вышло огромное количество крови, и среди этих багровых сгустков я внезапно увидела плотное образование размером с куриное яйцо. Мне показалось, что оно похоже на глаз дьявола...
Лето прошло, уступая место золотой осени. В одну из ночей в мою дверь постучала испуганная девочка-посыльная и выдохнула: «К вам пришёл муж!» К этому времени мы с дочкой уже перебрались в маленькую отдельную комнатку в замке, где спали прямо на соломе. На мне тогда была лишь ветхая, очень короткая сорочка, едва прикрывавшая низ живота. Мне стало невыносимо стыдно предстать перед Вилли в таком нищенском виде, я металась по каморке и не знала, что делать. Но он уже сам стоял в дверном проёме. Увидев меня, Вилли молча подошёл, крепко обнял и поцеловал.
Я ничего не стала от него утаивать и сразу, сквозь слёзы, рассказала всё как есть: и про старшину под дубом, и про вынужденный аборт. Он выслушал меня молча и не проронил ни единого упрёка. Тот чертовский огонь, что раньше горел в его глазах за стёклами очков, на миг угас, уступив место бездонной, глухой усталости человека, который сам видел слишком много смертей и грехов.
Утром, забрав дочку и то немногое имущество, что у нас оставалось, мы с мужем отправились к его брату в Дрезден. Всё колоссальное наследство Вилли — дома, склады и отцовские фирмы, которые должны были перейти ему в Лейпциге — новая социалистическая власть конфисковала без остатка. Богатые свёкры, когда-то выставившие Лизу с чемоданом на крыльцо, сами остались ни с чем перед лицом новой эпохи.
Несколько лет мы жили очень скромно. Вскоре в регионе началось масштабное строительство тепловой электростанции, и мне чудом удалось устроиться туда на работу. Я усердно училась и успешно сдала сложные технические экзамены, получив право управлять процессами, происходившими в машинном зале. Диплом продавца текстиля не пригодился в новой жизни, но прусская исполнительность и умение считать, которым её когда-то обучил отец, снова спасли Лизу.
Мужу, как ни странно, коммунисты на станции тоже доверили неплохую должность — его назначили руководить отделом охраны труда. Нам даже выделили просторный, хороший дом из четырёх комнат.
Однако мирная жизнь не принесла Вилли покоя. Он стал завсегдатаем местной пивнушки, где регулярно напивался вдребезги. Пил он там с такими же, как сам, фронтовиками. Мне о своих военных годах он по-прежнему не рассказывал ни слова. Одну из комнат в нашем новом доме Вилли полностью забрал себе и часто запирался там с приятелями. О чём они часами говорили за закрытыми дверями под сигаретный дым, я не знала. Но однажды, убираясь в его отсутствие, я случайно обнаружила в комнате три фотоплёнки и пачку свежих отпечатков. Оказалось, у мужа был друг-фотограф, который втайне проявил те самые снимки, что Вилли привёз с фронта...
Глава 18. Эпилог. Расколотый мир
— В глубоком горе и липком страхе я просидела на кухне до самой темноты, — тихо продолжала свой рассказ фрау Петрик. — Когда поздней ночью на пороге появился вдребезги пьяный муж, он по одному моему взгляду мгновенно понял, что произошло.
— Ты видела снимки?! — яростно прорычал он, надвигаясь на меня. — Я же ясно тебе говорил: не смей заходить в мою комнату! Как ты посмела?!
На следующее утро я собрала вещи и навсегда ушла от него. В профкоме электростанции я не стала называть истинную причину нашего развода — в ГДР за такие снимки Вилли ждал бы немедленный трибунал. Я лишь со слезами просила выделить мне хоть какую-нибудь комнатку, где могла бы жить и спокойно родить нашего второго ребёнка — дитя, которое было зачато от Вилли в робкой надежде на мирную жизнь, а теперь уже властно заявляло о себе внутри меня. Вскоре он появился на свет. Мой лучик света в этой беспросветной тьме — мой дорогой сынок, унаследовавший кровь Вилли, но, к счастью, не его выжженную душу.
Пожилая женщина плакала, вспоминая тяжелую жизнь в социалистической ГДР. Но самые горькие, разрывающие сердце слезы текли по её морщинистым щекам оттого, что её прекрасный, добрый и заботливый сын погиб уже здесь, в ФРГ. В ту сытую, свободную капиталистическую Германию он с такими трудностями пробирался вместе со своим верным другом сквозь колючую проволоку, под пулями охранявших границу гэдеэровских пограничников.
Он выжил там, на границе, чтобы нелепо погибнуть на свободе. Сын разбился вместе с женой и двумя маленькими дочками на новеньком, сияющем лаком «Мерседесе». Тяжелая машина опрокинулась в их первую же совместную праздничную поездку по удивительно красивым, изумрудно-зеленым холмам Зауэрланда. Рок, настигший когда-то Лизу на восточно-прусском болоте, забрал её будущее здесь, на западе. Но это уже совсем другая история...
Фрау Петрик умолкла, бессильно опустив руки на колени. За окном тихо шумел мирный европейский вечер. Я смотрел на эту маленькую, хрупкую прусскую женщину и понимал, что передо мной сидит сама История — истерзанная, изнасилованная, выжившая вопреки всему и безмолвно хранящая свои страшные тайны под тяжелой обложкой Книги жизни.
Дорогой читатель! Спасибо, что прочитали мою книгу. Я независимый автор, и ваши отзывы помогают мне писать дальше. Пожалуйста, уделите одну минуту и оставьте свою честную оценку на Amazon. Это очень поможет другим читателям найти мою историю. Спасибо!
С уважением, Леонард Ремпель