ГЛАВА VI
ЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ
Вскоре они доехали до небольшой двухэтажной гостиницы под вывеской «Рог изобилия». Сойдя с коня, де Шарон помог обессилевшему графу подняться на ноги и добраться до его комнаты, расположенной как раз на втором этаже, прямо над трактиром.
На пороге их встретил слуга де Гермона, Томас. Видя, что ладонь его хозяина плотно прижата к окровавленному плечу, он тотчас всё понял.
— Что с вами, ваше сиятельство? — всполошился слуга.
— Всё в порядке, Томас, пустяковая царапина, — попытался заверить его де Гермон, тяжело проходя вглубь покоев.
— Оно и видно. Позвольте, я взгляну.
Убрав руку с плеча, де Гермон тотчас почувствовал такую резкую боль, что побледнел и невольно заохал.
— Присядьте, господин мой, — заботливо посоветовал Томас, торопливо накидывая плащ. — А я бегом к господину Лакану.
Когда шаги Томаса стихли, де Гермон осторожно опустился на стул, прислонился затылком к стене и сомкнул усталые веки.
Прошло совсем немного времени, и в комнату вошла очаровательная девушка лет шестнадцати. Одета она была скромно, в светло-коричневое платье со складками на лифе, перехваченное голубым поясом, а тёмные волосы скрывал чистый белый чепчик. В руках она несла фаянсовый тазик, а через её локоть свисали полотенце и дюжина чистых повязок.
Граф де Гермон приоткрыл глаза, безразлично взглянул на вошедшую, затем на принесённые ею вещи и опять закрыл глаза.
Де Шарон, напротив, затаив дыхание, следил за юной незнакомкой. Он с любопытством наблюдал, как она поставила тазик на стол, аккуратно расправила бинты, а затем с озабоченным видом приблизилась к раненому и нежно обтерла его лицо. Видя, что граф близок к беспамятству, она достала крошечный пузырек с нюхательной солью и поднесла к его носу.
Граф вздрогнул, открыл глаза и растерянно осмотрелся — так поступает человек, который внезапно пробуждается от тяжелого забытья и силится понять, где находится.
— А, это вы, мадемуазель? — едва слышно прошептал он. — Я, кажется, лишился чувств.
— Как вы себя чувствуете, месье? — ласково спросила она, промокая его покрытый испариной лоб полотенцем.
— Мне уже лучше, благодарю вас, — ответил де Гермон.
Решив более не беспокоить раненого, девушка почтительно поклонилась ему и направилась к выходу.
— Скажите, пожалуйста, — остановил её де Шарон и даже поднялся со стула, — вы хозяйка этой гостиницы?
— Да, сударь, — ответила она.
— В таком случае не найдётся ли у вас местечка для приезжего бургундца?
— Увы, сударь, — губы хозяйки тронула мягкая улыбка, — по случаю праздника Пасхи в Париж приехало много народу, и все без разбору заселяют гостиницы. Не исключением стала и наша: все комнаты заняты.
— Ах, какая досада!
— Не расстраивайтесь, молодой человек, — сказал де Гермон. — В моей комнате две кровати: та, что стоит у стены, будет вашей.
— О, как я вам признателен, сударь! — проговорил де Шарон. — Ваше тёплое гостеприимство очень для меня лестно, но, право, будет ли это удобно для вас?
— Не сомневайтесь в этом. Ваше присутствие скрасит моё одиночество, которое тяготит меня многие годы.
В это время дверь опять приоткрылась, и в комнату на сей раз вошёл пожилой мужчина в тёмном бархатном платье, похожем на те, что в ту пору любили носить пуритане. Поздоровавшись со всеми присутствующими, он снял с головы шляпу, подал её хозяйке, а сам зажёг свечу и велел де Шарону подойти с ней к больному.
— Ну-с, любезнейший граф, где там ваша рана? — без лишних слов спросил он у графа и убрал с его плеча удерживающие кровь тряпки. — Так, всё понятно. Лезвие ударило в кость, оттуда и такая боль… Кэтти, подай-ка мою сумку.
Когда она это исполнила, лекарь достал оттуда нож, разрезал ткань в том месте, куда указывал граф, и ещё раз оглядел рану.
— Всё верно, как и говорил, — заверил эскулап и, достав из той же сумки толстый стержень, подержал его немного в пламени свечи. — Наберитесь мужества, мой друг, — на этот раз он обратился к графу.
Тот закусил губы. Тем временем лекарь без лишних слов прижал раскалённый стержень к кровоточащей ране.
Де Гермон не удержался от крика: жгучая, мучительная боль пронзила его руку и как будто обхватила всю голову. Он вздрогнул, вскрикнул, и глаза его снова закрылись. Когда он очнулся, всё уже было окончено. Лекарь побрызгал ему в лицо водой, затем оставил на столе какой-то пузырёк и, раскланявшись, вышел.
Томас последовал за ним. Следом вышла бледная хозяйка, а за ней — де Шарон. Идя позади, он невольно подслушал их любопытный разговор.
— Как вы оцениваете состояние графа? — спрашивал Томас у лекаря.
— Сама по себе рана не опасна. Меня беспокоит другое. Не далее как позавчера вы упомянули, что после излишне выпитого вина граф вновь внезапно схватился за грудь и потерял сознание. Я углубился в изучение множества трудов на этот счет и пришел к выводу, который весьма меня тревожит. Похоже, у графа серьезные проблемы с сердцем. И после очередного такого обморока он, увы, может уже не прийти в себя.
— Иногда у меня складывается такое впечатление, что он того и добивается, — сокрушался Томас. — И всё из-за этой треклятой ведьмы, чтоб ей в ад провалиться!
— Ведьмы? — удивилась Кэтти.
— Простите, сударыня, я не так выразился. Ведьмой я называю жену моего господина, из-за которой он страдает.
— А, так граф женат! — подхватил эскулап.
— Когда-то был, но потом жена его скончалась, принеся перед этим в наш дом одно только горе.
— Вы никогда ничего не рассказывали мне об этом, — в глазах Лакана загорелся неподдельный интерес. — Давайте выпьем по стаканчику вина, и вы мне расскажете эту историю. Думается, она будет очень занятной.
— Сожалею, господин Лакан, но я не могу вам её рассказать.
— Почему?
— Это тайна. Если граф узнает, что я её кому-то разболтал, он меня убьёт, будьте в этом уверены.
— Ну, тогда просто так выпьем. Я вас угощаю.
— Благодарю вас, господин Лакан.
— А я принесу вам фирменный паштет, — пообещала юная хозяйка и скрылась.
Так как к столу де Шарона не звали, а интересующий его разговор подошёл к завершению, он вышел на улицу и невольно улыбнулся: Глюм по-прежнему сидел на крупе коня, словно застыл в ожидании каких-то распоряжений. Он выглядел немного растерянным — видимо, не знал, что делать дальше: то ли ждать хозяина, то ли заняться лошадью, то ли поискать себе пристанище на ночь.
— Эй, Глюм! — громко окликнул его де Шарон, подходя ближе. — Слезай! Мы остаемся здесь.
— Прекрасно, сударь!
Спешившись, слуга взял коня под уздцы и повел в сторону коновязей, но тут его опередил де Шарон.
— Нет, погоди, — остановил он его, тоже перехватив поводья. — Ты можешь идти отдыхать, а я нанесу визит мадемуазель де Бушар. Я невольно ранил её брата и хочу принести свои извинения.
— Как прикажете, сударь.
Слуга поклонился и направился в гостиницу, предвкушая отдых.
Де Шарон же, вскочив в седло, пустил коня рысью на улицу Отфей. Там, как он страстно надеялся, его ждала та, чья дивная брошь, словно драгоценный талисман, хранила его от бездны отчаяния весь долгий, мучительный месяц заточения. Но, прибыв на место, бургундец был встречен лишь холодным разочарованием. В доме, кроме угрюмого привратника, никого не оказалось. Тот, окинув его с головы до ног презрительным взглядом, буркнул, что хозяев нет, и с глухим стуком захлопнул дверь перед самым носом де Шарона.
Постояв так с полминуты, де Шарон вновь сел на коня и отправился в обратную сторону.
Когда через тридцать минут он вошел в комнату графа, де Гермон уже бодро сидел за столом и глядел в опустевший стакан.
— Не щадите вы себя, ваше сиятельство, — бурчал тем временем Томас. — Хоть бы день похворали.
— К чему мне хворать? Я здоров! — отвечал на это граф.
— Здоровы, как же! Господин Лакан говорит, что на вас живого места не осталось — всё сплошными шрамами покрыто.
— Принеси мне лучше вина.
— Я-то принесу, мне не жалко. Мне вас жалко. За что вы губите себя? В чем корите? За смерть той ведьмы! Так она...
— Не тебе её судить.
— Да, конечно, кто я такой, чтоб осуждать её за смерть прежнего хозяина...
— Дьявол! — С этими словами де Гермон метнул в него стакан, который, пролетев над самой дорогой головой Томаса, с грохотом разбился о стену.
Томас в ответ промолчал. Взяв веник и совок, он молча нагнулся к осколкам стекла.
В то же время де Гермон сидел на прежнем своём месте, точно полностью погрузившись в тягостные грёзы, но скрип половицы тотчас же рассеял его мрачные думы.
— Фу ты черт! — воскликнул он сердито. — Кто там еще? Черт подери! Неужели нельзя оставить меня в покое!
— Прошу прощения, господин де Гермон, — проговорил де Шарон, выходя из густой тени, которую отбрасывал стоявший неподалеку шкаф. — Если я пришел не в добрый час, я могу уйти.
— А-а, это вы, дорогой друг! Да нет же, нет! Проходите, садитесь.
Радушие в голосе де Гермона тут же переменилось на требовательный тон, когда он перевел свой взгляд на Томаса:
— Как! Ты все еще здесь, бездельник! Долго ли я буду ждать вина?!
— Сейчас принесу, господин граф, — на этот раз услужливо проговорил слуга и тут же скрылся за дверью.
Когда де Шарон остался наедине с графом, то сел рядом с ним на скамью и промолвил:
— Простите, сударь, а о какой женщине говорит все время ваш слуга?
— Он что, и вам говорил о ней? — с возмущением спросил де Гермон.
— Нет, — возразил молодой человек, — просто я услышал, как вы говорили о женщине, и подумал...
— Не обращайте внимания, мой милый друг, — поспешил перебить его граф. — Томас — большой выдумщик. Он часто придумывает всякие страшные истории, вызывающие скуку. Давайте поговорим о вас. Вы отлично владеете шпагой, как я заметил, и мне кажется, само Проведение вам велит быть мушкетером.
— Я давно мечтал об этом, — начал угрюмо де Шарон, — но чем больше пребываю в Париже, тем меньше на это надеюсь.
— Ничего, я помогу вам! Завтра, скорее всего, нас с д’Аваллоном пригласят на аудиенцию к господину де Монтале, и там, на приеме, мы замолвим о вас слово.
— Помилуй Бог, время ли думать об аудиенциях, когда у вас такая рана?
— Лекарь сказал, что рана отнюдь не опасна. Стало быть, мне ничто не помешает выполнить свой долг и помочь вам с карьерой.
— Нет, право, сударь, мне неловко.
— Оставьте, де Шарон. Не лежать же мне из-за такого пустяка в постели. Если б каждый мушкетёр из-за царапины отлеживался дома, королю бы служили одни повара. Однако этот бездельник совсем запропастился.
— Я здесь, ваше сиятельство, — входя в комнату, отозвался Томас.
— Томас, к завтрашнему дню сшей моему другу платье. Утром ему предстоит произвести впечатление на господина де Монтале.
— Ах, господин мой! — всплеснул руками Томас. — Да, когда же я успею? Мне нужно купить сукно, кружева, галуны...
— Если я не ошибаюсь, — перебил его граф, — накануне ты хотел мне сшить костюм; так вот, я считаю, что надеть его должен мой юный друг де Шарон.
— А сами завтра что наденете? Сегодняшнее платье?!
— Разве это кто-нибудь заметит? Ах, Томас, ты сам не ведаешь, что говоришь. Ведь только благодаря этому человеку я все ещё копчу святое небо. Де Шарон спас мне жизнь. Я хочу его отблагодарить.
— Воля ваша, господин граф, — покорно произнес Томас и поклонился.
— Простите меня, сударь, — возразил де Шарон. — но я всего этого не возьму, и даже не просите.
— Это почему же? — удивился граф.
— Не поймите меня превратно, сударь, но таков мой принцип - ни у кого и ничего не принимать даром, кроме короля.
— Что ж, если у вас такой принцип,— задумчиво проговорил граф, — то заплатите мне за все 4 су.
— Всего 4 су? Но ведь столько получает мой слуга.
— Мы все кому-нибудь слуги, сударь, я — слуга короля, король - Господа Бога.
— Но ведь это все равно что даром.
— Ах, милый мой, деньги для меня уже давно ничего не значат.
— Я вас не понимаю, сударь.
— Ваше счастье, дорогой друг, вы молоды…
— А разве вы несчастливы, служа королю, в окружение друзей?
— Счастлив, — с горькой улыбкой подтвердил де Гермон. — Может быть, это и есть мое единственное счастье... Ну полно обо мне. Расскажите-ка лучше о себе. Как вы находите Париж? Надеюсь, он гостеприимно вас встретил.
— Ах, сударь, — с усмешкой ответил де Шарон, — Еще месяц назад и подумать не мог, что впереди меня будут ждать такие приключения. Ведь совсем недавно я был простым семинаристом.
— Да, ну…
— Увы! Хотя, сколько я себя помню, все мои мечты были связаны с военной карьерой.
— Но что же вас тогда заставило посвятить свою жизнь Господу и церкви? — осведомился де Гермон.
— Такова была воля моей матушки, — продолжал де Шарон. — С тех пор как мой отец, оставив после себя лишь прах и долги, покинул этот свет, а следом за ним два моих брата нашли свою смерть в кровавой сече при Эсковиле, она и слышать не желала о ратном деле. В ее глазах я был предназначен лишь для тихой жизни аббата в какой-нибудь уединенной коммуне. С этой целью она писала своему брату, епископу Дюбуа, в Париж, умоляя зачислить меня в славную Сорбонну.
Дядя, мой епископ, смиренно принял ее просьбу. Он тут же явился в Шарон, чтобы увезти в столицу своего столь дорогого его сердцу племянника.
Переезд в Париж представлялся мне двойственным испытанием. С одной стороны, само слово «Париж» маняще приближало к заветной мечте, ибо я давно задумал бежать из стен Сорбонны. С другой – мысль о разлуке с матушкой омрачала и разум, и сердце. Но судьбе было угодно иначе. Я отправился с дядей в путь.
Спустя двадцать восемь дней мы достигли цели. Меня определили в университет, ознакомили с его строгими правилами, и так я облачился в рясу семинариста. Оставалось лишь одно – выработать план побега. И вскоре он был найден. Подобно всем прочим воспитанникам, достигшим пятнадцати лет и постигавшим науки в классах риторики и философии, я имел отдельную комнату. Но для большей надежности, рядом спал мой дядя. Правда, дядя, почтенный попечитель, заснув, погружался в младенческий, праведный сон. А это было именно то, что требовалось мне.
В один прекрасный день, выждав еще четверть часа, я бесшумно соскользнул с кровати на пол. Замер, прислушиваясь. Раскатистый храп аббата Дюбуа по-прежнему наполнял комнату. Постояв еще мгновение, я нащупал стул, на котором покоились вещи моего дядюшки, перенес это одеяние на свою постель и принялся облачаться. Всё прошло без малейших помех. Завершив свой туалет, я, словно вылитый аббат Дюбуа, от ноги до головы, осторожно приоткрыл дверь, вытянул шею, оценивая пустоту коридора, вышел на лестницу, спустился во двор и, постучав в дверь привратника, произнес вполголоса:
«Я аббат Дюбуа, наставник шевалье де Шарона. Мой племянник внезапно слег, и я иду искать врача». Полусонный привратник, мельком увидев сквозь форточку одеяние аббата, отпер калитку, проворчав что-то невнятное. Так я оказался на воле.
Дослушав рассказ до этого момента, де Гермон рассмеялся. — Клянусь честью, де Шарон, — проговорил он, — вы приняли верное решение стать мушкетером, ибо лучше быть бравым солдатом, чем никудышным викарием. Ну, что же было дальше?
А дальше случилось то, что, мы надеемся, читатели помнят. Де Шарон по воле случая спас от гибели Бекингема, был ограблен беглыми каторжниками, столкнулся с разъяренными гвардейцами Его Преосвященства, встретил прекрасную мадемуазель де Бушар, оказался в тюрьме после дуэли с господином де Рошне и, наконец, был вызволен аббатом де Рамисом, благодаря которому и познакомился со славной троицей неразлучных друзей-мушкетеров.