Поэт, прозаик, драматург и публицист Фёдор Кузьмич Сологуб (настоящая фамилия Тетерников) родился в марте 1863 г. в Санкт-Петербурге в семье портного. Семья жила бедно, положение усугубилось в 1867 г., когда отец Фёдора умер. Мать вынуждена была поступить прислугой в семью петербургских дворян Агаповых, у которых она когда-то служила кухаркой. В доме Агаповых прошло всё детство и отрочество будущего писателя. Свой поэтический дар он ощутил в возрасте двенадцати лет, а первые дошедшие до нас стихотворения датируются 1878 г. В тот же год Фёдор Тетерников поступил в Санкт-Петербургский Учительский институт, где потом учился и жил (заведение было устроено на интернатной основе) четыре года. В июне 1882 г., взяв мать и сестру, он уехал учительствовать в северные губернии — сначала в Крестцы (1882-1885), затем в Великие Луки (в 1885-1889) и Вытегру (в 1889-1892). В общей сложности он провел в глухой провинции десять лет. Осенью 1892 г. исполнилась давняя мечта Тетерникова, - он смог переехать на постоянное жительство в Петербург.
С этого времени начинает расти литературная слава поэта. Особенную роль сыграл в его судьбе журнал «Северный вестник». В начале 1890-х гг. здесь, помимо его стихотворений, были напечатаны первые рассказы, роман, переводы из Верлена, рецензии. Собственно и сам «Фёдор Сологуб» — псевдоним — был придуман в редакции журнала, по настоянию Николая Минского (с которым Федор Кузьмич познакомился в 1891 г.). В 1896 г. вышли три первые книги Сологуба: «Стихи, книга первая», роман «Тяжёлые сны» и «Тени» (объединённый сборник рассказов и второй книги стихов).
x x x
На гулких улицах столицы
Трепещут крылья робких птиц,
И развернулись вереницы
Угрюмых и печальных лиц.
Под яркой маской злого света
Блестит торжественно глазет.
Идет, вся в черное одета,
Жена за тем, кого уж нет.
Мальчишки с песнею печальной
Бредут в томительную даль
Пред колесницей погребальной,
Но им покойника не жаль.
1896
ХХХ
В одежде пыльной пилигрима,
Обет свершая, он идет,
Босой, больной, неутомимо,
То шаг назад, то два вперед.
И, чередуясь мерно, дали
Встают всё новые пред ним,
Неистощимы, как печали, —
И всё далек Ерусалим...
В путях томительной печали
Стремится вечно род людской
В недосягаемые дали
К какой-то цели роковой.
И создает неутомимо
Судьба преграды перед ним,
И все далек от пилигрима
Его святой Ерусалим.
1896
x x x
Поднимаю бессонные взоры
И луну в небеса вывожу,
В небесах зажигаю узоры
И звездами из них ворожу,
Насылаю безмолвные страхи
На раздолье лесов и полей
И бужу беспокойные взмахи
Окрыленной угрозы моей.
Окружился я быстрыми снами,
Позабылся во тьме и в тиши,
И цвету я ночными мечтами
Бездыханной вселенской души.
1896
x x x
Забыты вино и веселье,
Оставлены латы и меч, —
Один он идет в подземелье,
Лампады не хочет зажечь.
И дверь заскрипела протяжно,
В нее не входили давно.
За дверью и темно, и влажно,
Высоко и узко окно.
Глаза привыкают во мраке, —
И вот выступают сквозь мглу
Какие-то странные знаки
На сводах, стенах и полу.
Он долго глядит на сплетенье
Непонятых знаков и ждет,
Что взорам его просветленье
Всезрящая смерть принесет.
1897
x x x
Не говори, что мы устали,
И не тужи, что долог путь.
Нести священные скрижали
В пустыне должен кто-нибудь.
Покрыты мы дорожной пылью,
Избиты ноги наши в кровь, —
Отдаться ль робкому бессилью
И славить нежную любовь?
Иль сделать выбора доныне
Мы не хотели, не могли,
И с тяжкой ношею в пустыне
Бредем бессмысленно, в пыли?
О нет, священные скрижали
Мы донесем хоть как-нибудь.
Не повторяй, что мы устали,
Не порицай тяжелый путь.
1898
x x x
Земле раскрылись не случайно
Многообразные цветы, —
В них дышит творческая тайна,
Цветут в них Божии мечты.
Что было прежде силой косной,
Что жило тускло и темно,
Теперь омыто влагой росной,
Сияньем дня озарено, —
И в каждом цвете, обаяньем
Невинных запахов дыша,
Уже трепещет расцветаньем
Новорожденная душа.
1900
Сложным периодом в творчестве Сологуба стали 1902—1904 годы, когда поэт часто обращается в своих стихах к Сатане, но в духе зла он видел не проклятье и не отрицание Бога, а тождественную Ему противоположность. Свои философские взгляды Сологуб выразил в эссе «Я. Книга совершенного самоутверждения», опубликованном в феврале 1906 года в журнале «Золотое руно». С богоборчеством этого периода связан поэтический цикл, вышедший отдельным изданием в качестве шестой книги стихов в марте 1907 года.
x x x
Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воззвал: «Отец мой, Дьявол,
Спаси, помилуй, — я тону.
Не дай погибнуть раньше срока
Душе озлобленной моей, —
Я власти темного порока
Отдам остаток черных дней».
И Дьявол взял меня и бросил
В полуистлевшую ладью.
Я там нашел и пару весел,
И серый парус, и скамью.
И вынес я опять на сушу,
В больное, злое житие,
Мою отверженную душу
И тело грешное мое.
И верен я, отец мой Дьявол,
Обету, данному в злой час,
Когда я в бурном море плавал
И ты меня из бездны спас.
Тебя, отец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю,
И, соблазняя, соблазню.
1902
x x x
Равно для сердца мило,
Равно волнует кровь —
И то, что прежде было,
И то, что будет вновь…
А то, что длится ныне,
Что мы зовем своим,
В безрадостной пустыне
Обманчиво, как дым…
1902
x x x
Мы поклонялися Владыкам
И в блеске дня и в тьме божниц,
И перед каждым грозным ликом
Мы робко повергались ниц.
Владыки гневные грозили
И расточали гром и зло,
Порой же милость возносили
Так величаво и светло.
Но их неправедная милость,
Как их карающая месть,
Могли к престолам лишь унылость,
Тоской венчанную, возвесть.
Мерцал венец ее жемчужный,
Но свет его был тусклый блеск,
И вся она была — ненужный
И непонятный арабеск.
Владык встречая льстивым кликом,
И клик наш соткан был из тьмы, —
В смятеньи темном и великом
Чертог ее ковали мы.
Свивались пламенные лица.
Клубилась огненная мгла,
И только тихая Денница
Не поражала и не жгла.
1903
К середине 1900-х гг. квартира писателя стала одним из центров литературной жизни Петербурга. Среди посетителей «воскресений» Сологуба были Гиппиус, Мережковский, Минский, Блок, Кузмин, Вячеслав Иванов, Городецкий, Ремизов; из Москвы приезжали Андрей Белый и Валерий Брюсов.
В период Первой русской революции 1905—06 гг. большим успехом пользовались политические «сказочки» Сологуба, печатавшиеся в революционных журналах. Помимо газетных статей и «сказочек» Сологуб отозвался на революцию пятой книгой стихов «Родине». Она вышла в апреле 1906 года.
ХХХ
Люблю я грусть твоих просторов,
Мой милый край, святая Русь.
Судьбы унылых приговоров
Я не боюсь и не стыжусь.
И все твои пути мне милы,
И пусть грозит безумный путь
И тьмой, и холодом могилы,
Я не хочу с него свернуть.
Не заклинаю духа злого,
И, как молитву наизусть,
Твержу все те ж четыре слова:
«Какой простор! Какая грусть!»
1903
Еще летом 1902 года был окончен роман «Мелкий бес», писавшийся на протяжении десяти лет (1892—1902). В 1905 г. начало романа появилось в журнале «Вопросы жизни», но тогда его публикация прошла незамеченной. Только в марте 1907 г., когда роман вышел отдельным изданием, книга получила признание читателей и принесла своему создателю лавры «живого классика». В «Мелком бесе» отрицание «данной» жизни доходит у Сологуба до пределов, небывалых в русской литературе, - оно воистину тотально и бескомпромиссно. Главный герой романа – тупой и зловещий учитель Ардальон Борисыч Передонов (который по ходу действия медленно сходит с ума) - воспринимался современниками как мрачный символ эпохи, подлинный «герой» своего времени.
Не менее чем романами и стихами Сологуб был известен своими рассказами. Через все его новеллы проходит символический образ двух миров: «грубой», «бедной» реальности и противостоящий ей «горний мир» высшего, запредельного, истинного. Смерть или безумие – довольно частый финал рассказов Сологуба, планомерно развивающего, по словам Андрея Белого, основную свою идею – приближение смерти.
В революционную эпоху на первое место в творчестве Сологуба выходит философски ироничная драматургия. Первым драматическим опытом писателя была мистерия «Литургия Мне» (1906). За ней следуют «Дар мудрых пчёл» (1906), «Победа Смерти» (1907; была поставлена Мейерхольдом в театре Комиссаржевской) и, в особенности «Ванька-ключник и паж Жеан» (1908).
В 1908 г. Федор Кузьмич женился на Анастасии Чеботаревской - известной в то время писательнице, литературном критике и переводчице. В 1910 г. Сологуб с женой переехали в дом 31 по Разъезжей улице. Стараниями Чеботаревской здесь был устроен настоящий салон, в котором собирался почти весь тогдашний театральный, художественный и литературный Петербург. В начале 1910-х годов Сологуб заинтересовался эгофутуризмом. Особенно близкие отношения сложились у него с Игорем Северянином (в 1913 г. они вдвоем совершили турне по стране с чтением стихом и лекциями о новом искусстве).
Незадолго до Первой мировой войны Сологуб завершил трилогию «Творимая легенда» (1905—1913) - роман-символ, фантастическую утопию, действие которой происходит то в России, то в мифическом государстве Соединенных островов, то в загробном мире. Здесь много дьявольщины, колдовских сил. Но все это лишь внешний антураж. Главный вопрос, на который своими удивительными образами пытался ответить Сологуб – возможно ли творческое преображение жизни? Ответ его однозначен: никакое внешнее воздействие (социальные преобразования, революции) Россию не спасет. Ее преображение возможно только в результате долгой, трудной, неустанной работы в душе каждого человека.
Первую мировую войну Сологуб воспринял как роковое знамение, могущее принести множество поучительных, полезных плодов для российского общества, как средство пробуждения в русском народе сознания нации. Пафос военной публицистики Сологуба лёг в основу лекции «Россия в мечтах и ожиданиях», с которой Сологуб в 1915—1917 гг. объездил всю Российскую Империю, от Витебска до Иркутска. На войну поэт откликнулся также книгой стихов «Война» (1915) и сборником рассказов «Ярый год» (1916).
Февральскую революцию Сологуб встретил с воодушевлением и большими надеждами. Но уже летом 1917 г. поэтом овладевает тревога. Его публицистика той поры полна тяжелых предчувствий и выдержана в жесткой антибольшевистком тоне. После Октябрьского переворота, к которому Сологуб отнесся с безоговорочной враждебностью, он активно выступал в поддержку Учредительного собрания. Всю зиму и весну 1918 года он пользовался любой возможностью опубликовать «просветительные» статьи, направленные против отмены авторского права, ликвидации Академии Художеств и уничтожения памятников. Между тем материальное положение писателя резко ухудшилось - его выселили из квартиры, реквизировали его мебель и книги. Произведения Сологуба больше не печатали, он с трудом перебивался переводами.
«Пайки, дрова, стояние в селёдочных коридорах… Видимо, всё это давалось ему труднее, чем кому-либо другому. Это было ведь время, когда мы, литераторы, учёные, все превратились в лекторов, и денежную единицу заменял паёк. Сологуб лекций не читал, жил на продажу вещей», — вспоминал журналист Лев Клейнборт. Эта невозможность существования, в конце концов, побудила Сологуба, принципиально бывшего против эмиграции, обратиться в декабре 1919 года в советское правительство за разрешением выехать. Ответа не последовало. Через полгода Сологуб написал новое прошение, на этот раз адресованное лично Ленину. Рассмотрение его дела растянулось на много месяцев. С немалым трудом разрешение было получено. Отъезд в Ревель был назначен на 25 сентября 1921 года. Однако томительное ожидание надломило психику жены Сологуба, расположенной к сумасшествию. Вечером 23 сентября 1921 г. Чеботаревская бросилась с Тучкова моста в реку Ждановку. Ее смерть обернулась для поэта непосильным горем. Сологуб не захотел уезжать из России.
x x x
В камине пылания много,
И зыбко, как в зыбке миров.
Душа нерожденного бога
Восстала из вязких оков,
Разрушила ткани волокон,
Грозится завистливой мгле,
И русый колышется локон,
Чтоб свившись поникнуть в золе,—
И нет нерожденного бога,
Погасло пыланье углей,
В камине затихла тревога,
И только пред ним потеплей.
Мы радость на миг воскресили,
И вот уж она умерла,
Но дивно сгорающей силе
Да будут восторг и хвала.
Едва восприявши дыханье,
Он, бог нерожденный, погас,
Свои умертвил он желанья,
И умер покорно для нас.
1918
x x x
Мне боги праведные дали,
Сойдя с лазоревых высот,
И утомительные дали,
И мед укрепный дольных сот.
Когда в полях томленье спело,
На нивах жизни всхожий злак,
Мне песню медленную спело
Молчанье, сеющее мак.
Когда в цветы впивались жала
Премудрых медотворных пчел,
Серпом горящим солнце жало
Созревшие колосья зол.
Когда же солнце засыпало
На ложе облачных углей,
Меня молчанье засыпало
Цветами росными полей,
И вкруг меня ограды стали,
Прозрачней чистого стекла,
Но тверже закаленной стали,
И только ночь сквозь них текла,
Пьяна медлительными снами,
Колыша ароматный чад.
И ночь, и я, и вместе с нами
Томились рои вешних чад.
1919
В середине 1921 г. с началом НЭПа оживилась издательская и типографская деятельность, восстановились заграничные связи. Тогда же появляются новые книги Сологуба: сначала в Германии и Эстонии, а потом в Советской России. Летом 1921 г. в Берлине вышел его последний роман «Заклинательница змей». Первая послереволюционная книга стихов Сологуба «Небо голубое» вышла в сентябре 1921 года в Эстонии. Там же был опубликован последний сборник рассказов «Сочтённые дни». В России: выходят поэтические сборники «Фимиамы» (1921), «Одна любовь» (1921), «Костёр дорожный» (1922), «Соборный благовест» (1922), «Чародейная чаша» (1922), роман «Заклинательница змей» (1921).
x x x
Нет словам переговора,
Нет словам недоговора.
Крепки, лепки навсегда,
Приговоры-заклинанья
Крепче крепкого страданья,
Лепче страха и стыда.
Ты измерь, и будет мерно,
Ты поверь, и будет верно,
И окрепнешь, и пойдешь
В путь истомный, в путь бесследный,
В путь, от века заповедный.
Все, что ищешь, там найдешь…
Ты просил себе сокровищ
У безжалостных чудовищ,
Заклинающих слова,
И в минуту роковую
Взяли плату дорогую,
Взяли все, чем жизнь жива.
Не жалей о ласках милой.
Ты владеешь высшей силой,
Высшей властью облечен.
Что живым сердцам отрада,
Сердцу мертвому не надо.
Плачь, не плачь, ты обречен.
1922
x x x
День и ночь измучены бедою;
Горе оковало бытие.
Тихо плача, стала над водою,
Засмотрелся месяц на нее.
Опустился с неба, странно красен,
Говорит ей: — Милая моя!
Путь ночной без спутницы опасен,
Хочешь или нет, но ты — моя. —
Ворожа над темною водою,
Он унес ее за облака.
День и ночь измучены бедою,
По свету шатается тоска.
1922
Сологуб продолжал плодотворно трудиться и в последующие годы, но с 1923 г. его больше не печатали. В это время поэт с головой ушёл в работу петербургского Союза Писателей (в январе 1926 года он был избран его председателем). В мае 1927 года, в разгар работы над романом в стихах «Григорий Казарин», Сологуб серьёзно заболел. С лета писатель уже почти не вставал с постели. Осенью началось обострение болезни. Умер он в декабре 1927 г.
СОЛОГУБ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ
***
Это было в летний или весенний солнечный день. В комнате Минского, на кресле у овального, с обычной бархатной скатертью, стола, сидел светлый, бледно-рыжеватый человек. Прямая, невьющаяся борода, такие же бледные, падающие усы, со лба лысина, pince-nez на черном шнурочке.
В лице, в глазах с тяжелыми веками, во всей мешковатой фигуре – спокойствие до неподвижности. Человек, который никогда, ни при каких условиях не мог бы «суетиться». Молчание к нему удивительно шло. Когда он говорил – это было несколько внятных слов, сказанных голосом очень ровным, почти монотонным, без тени торопливости. Его речь – такая же спокойная непроницаемость, как и молчание.
Минский болтал все время, конечно, Сологуб слушал… а может быть, и не слушал, просто сидел и естественно, спокойно молчал.
***
На Васильевском Острове, в одной из дальних линий, где по ночам едва тусклятся редкие фонари, а по веснам извозчик качается на глыбах несколотого льда – серый деревянный домик с широким мезонином. Городская школа. Внизу – большие низкие горницы, уставленные партами. Там вечером темно и еще носится особый школьный запах: пыли меловой, усыхающих чернил, сапог и мальчишеских затылков. А наверху – квартира Сологуба, «казенная». Он учитель и директор (или что-то вроде) этой школы.
Совсем они особенные – квартиры в старых деревянных, с мезонинами, домах. Свой лик во всем: в стенах, в порогах, в убранстве… Как милое лицо деревенской девушки исказилось бы под парижской шляпкой, так и уют квартирки исказило бы современство, все равно в чем: в мебели, в занавесах, даже в самих людях, там живущих. Исчезла бы гармония. Квартира Сологуба воистину была прекрасна, ибо вся гармонична.
Он жил с сестрой, пожилой девушкой, тихой, скромной, худенькой. Сразу было видно, что они очень любят друг друга. Когда собирались гости (Сологуба уже знали тогда), – так заботливо приготовляла чай тихая сестра на тоненьком квадратном столе, и салфеточки были такие белые, блестящие, в кольце света висячей керосиновой лампы.
Точно и везде все было белое: стены, тюль на окнах… Но разноцветные теплились перед образами, в каждой комнате, лампадки: в одной розовая, в другой изумрудная, в третьей, в углу, темно-пурпуровый дышал огонек. Сестра, тихая, нисколько не дичилась новых людей – литераторов. Она умела приветливо молчать и приветливо и просто говорить. Я еще как будто вижу ее, тонкую, в черном платье, часто кашляющую: у нее слабое здоровье и по зимам не проходит «бронхит».
После чаю иногда уходили в узкий кабинетик Федора Кузьмича (он всегда писал свое имя с «фиты»). В кабинетике много книг и не очень светло: одна лампа под зеленым фарфоровым абажуром (в углу лампадка тоже бледно-зеленая).
***
Он бывал всюду, везде непроницаемо спокойный, скупой на слова; подчас зло, без улыбки, остроумный. Всегда немножко волшебник и колдун. Ведь и в романах у него, и в рассказах, и в стихах – одна черта отличающая: тесное сплетение реального, обыденного с волшебным. Сказка ходит в жизни, сказка обедает с нами за столом и не перестает быть сказкой. Мечта и действительность в вечном притяжении и в вечной борьбе – вот трагедия Сологуба.
***
Когда Сологуб выходил на эстраду, с неподвижным лицом, в pince-nez на черном шнурочке, и совершенно бесстрастным, каменно-спокойным голосом читал действительно волшебные стихи, – он сам казался трагическим противоречием своим, сплетением здешнего с нездешним, реального с небывалым. И еще вопрос: может быть, настоящая-то реальность и есть это таинственное сплетение двух изначальных линий?
Сологуб – скажу кстати – совершенно не мог слышать своих собственных стихов, когда их с эстрады читал кто-нибудь другой, «с выражением».
***
Костюмированный вечер. Небольшая зала изящно отделанного особняка в переулке близ Невского. Розово-рыжие панно на стенах. Много электричества. Есть забавные костюмы. Смех, танцы… В открытые двери виден длинный стол, сервированный к ужину. Цветы. Что это за бал? Большинство без масок, и какие все знакомые лица! Хозяйка – маленькая, черноволосая, живая, нервная молодая женщина, с большими возбужденными глазами. А хозяин – Сологуб. Он теперь похож на старого римлянина: совсем лысый, гладко выбритый. В черном сюртуке, по-прежнему несуетливый и спокойный, любезный с гостями. Он много принимает. Новый литературный Петербург, пережив неудачную революцию, шумит и веселится, как никогда.
Сам Сологуб остался верен себе. Так же он замкнут в кольце холодка – «не подступиться». Так же, если не больше, спокоен, непроницаем, зло-остроумен. Если б нужно было одним словом определить узел его существа, первый и главный, то это можно бы сделать даже одной буквой: Я. В самом глубоком смысле, конечно: в смысле понятия личности. Не знаю человека с более острым, подземным, всесторонним ощущением единства человеческой личности.
Каждая строка его стихов; его лирика, его нежность и горечь насмешки; его сказка, вплетенная в обыденность; его лучшие рассказы (и лучший из лучших, Иринушка, «Помнишь, не забудешь?») – все это о том же, о неумирающей памяти, о неумирающей единой любви единого Я. Весь он в этом божественном узле… или в этой одной, воистину божественной, точке.
(З. Гиппиус)
***
После Розанова, Мережковского - не краснобай, Сологуб нарочно молчал,
угрожающе, с хмурою сухостью, чтобы сидели, пыхтели; и после он высказывал
неприятности; в матовых, серо-зеленых тОнах своих стен, как пожухлая кожа
пергамента стертого, он…
Мне казалось порой: он какой-то буддийский монах, с Гималаев, взирающий
и равнодушно и сухо на наши дела, как на блошкин трепых.
(А. Белый)
*****
Это был тот самый Сологуб, которого на известном портрете так схоже изобразил Кустодиев. Сидит мешковато на кресле, нога на ногу, слегка потирает маленькие, очень белые руки. Лысая голова, темя слегка заостренное, крышей, вокруг лысины - седина. Лицо чуть мучнистое, чуть одутловатое. На левой щеке, возле носа с легкой горбинкой, - большая белая бородавка. Рыжевато - седая борода клином, небольшая, и рыжевато-седые, висящие вниз усы. Пенснэ на тонком шнурке, над переносицей складка, глаза полузакрыты. Когда Сологуб их открывает, их выражение можно бы передать вопросом :
- А вы все еще существуете?
В общем, мне кажется, люди утомляли Сологуба. Он часто старался не видеть их и не слышать.
(Ходасевич)
******
Вся квартира Сологуба была обставлена золоченой мебелью, на стенах картины и зеркала в широких золоченых рамах. Золоченые люстры и консоли. Портьеры бархатные или атласные, пунцовые с золотыми кистями. От золота в глазах рябило. Все это было довольно аляповато, скорее всего купленное в Апраксином Рынке. Сологуб, устроившись роскошно, завел у себя журфиксы. Сологуб был радушным, но чрезвычайно важным хозяином. Гости не могли не чувствовать, что он оказывает им немалую честь, принимая их у себя.
(Одоевцева)
*****
"Кирпич в сюртуке" - словцо Розанова о Сологубе.
По внешности, действительно, не человек - камень. Движения медленные,
натянуто-угловатые. Лысый, огромный череп, маленькие, ледяные сверлящие
глазки. Лицо бледное, неподвижное, гладко выбритое. И даже большая бородавка
на этом лице - каменная…
И никто не догадывается, что под этим сюртуком, в "кирпиче" этом
есть сердце. Как же можно было догадаться, "кто бы мог подумать"? Только к
тридцати пяти годам обнаружилось, что под сюртуком этим сердце есть.
Сердце, готовое разорваться от грусти и нежности, отчаяния и жалости.
(Бунин)
***
Лицо у него было бледное, длинное, безбровое, около носа большая бородавка, жиденькая рыжеватая бородка словно оттягивала вниз худые щеки, тусклые, полузакрытые глаза. Всегда усталое, всегда скучающее лицо.
(Тэффи)
Модернизм и постмодернизм http://proza.ru/2010/11/27/375