Борис Николаевич Бугаев, русский поэт, прозаик и теоретик символизма, известный по своему литературному псевдониму Андрей Белый, родился в октябре 1880 г. в Москве. Его отец, Николай Васильевич Бугаев, был выдающимся ученым, профессором математики Московского университета. В 1891 г. Борис поступил в частную гимназию Поливанова, где в последних классах увлекся буддизмом, брахманизмом, оккультизмом, а так же философией и поэзией Владимира Соловьева. Одновременно будущий поэт упорно штудировал труды Канта, Милля, Спенсера. Уже с юношеских лет он жил как бы двойственной жизнью, пытаясь соединить художественно-мистические настроения с позитивизмом и со стремлением к точным наукам. Поступив в 1899 г. в Московский университет, Борис выбрал естественное отделение математического факультета. В 1900 г. в доме своего друга Сергея Соловьева Бугаев имел «значительный» разговор со своим кумиром Владимиром Соловьевым. Через несколько месяцев тот умер, но эта встреча произвела на будущего поэта огромное впечатление. Религиозные раздумья Владимира Соловьева буквально заворожили юношу, определили его творческий опыт. «1901 год, - вспоминал он, - для меня… прошел под знаком соловьевской поэзии». Под его влиянием произошло «превращение» Бугаева в Белого. Поэт и его друзья – немногочисленный кружок московских мистиков – остро переживали эсхатологические настроения. Чаянья нового откровения, поклонение Вечной Женственности, ожидание близкого конца света были их верой.
Творчество Андрея Белого на протяжении всей жизни было беспрерывным поиском. Хотя не все его опыты оказались успешными, вряд ли будет ошибкой сказать, что в русской литературе такого решительного экспериментатора не было ни до, ни после него. В 1904 г. началось сотрудничество Белого в «Весах», где он на протяжении пяти лет оставался главным теоретиком символизма. В том же году вышел первый сборник стихов молодого поэта «Золото в лазури». В позднейшем авторском объяснении названия сборника говорилось: ««Золото и лазурь» - иконописные краски Софии… и у Владимира Соловьева – «Она» - пронизана лазурью золотистой… Она опускается с неба на землю, перенося свое золото и лазурь к нам, сюда…» Основные символы сборника – заря, солнце, небо – передавали эти прорывы в сферу идеального, «небесного», пафос устремленности к Мировой душе, сакральной женственной основе мироздания. Однако тот же сборник отразил и наступившее вслед за мистическим упоением отрезвление. Люциферический огонь в сердце лирического героя потух; дерзновенные надежды обманули. Пророк, возвестивший рождение нового мира, оказался Лже-Мессией. Последние стихи 1903 года полны беспощадного глумления над самим собой, самопрезрения, самобичевания.
На последующее творчество Белого значительное воздействие оказали два пережитых им мучительных любовных влечения - к Нине Петровской и Любови Блок (жене Александра Блока). Петровская и Белый одно время были очень близки. Потом Петровская стала возлюбленной Брюсова. Ее двойной роман завершила трагически: весной 1905 г. она пыталась стрелять в Белого, но револьвер дал осечку. Близкое общение с Блоками началось в 1904 г., когда Белый и его друг Сергей Соловьев гостили в Шахматово. Тогда здесь возникло своего рода «мистическое братство», члены которого окружили Любовь Дмитриевну полумистическим, полувлюбленным культом. Но затем любовное чувство целиком захватило Белого. Блок самоустранился, и в 1906 г. Белый уговорил Любовь Дмитриевну оставить мужа. Однако ее отношения с Белым так же не сложились. Белый подумывал то о дуэли с Блоком, то о самоубийстве. Возвратившись в Москву, он начал ожесточенную полемику с «петербургскими символистами». Острие критики Белого было направленно прежде всего против Блока.
1908 год ознаменовался ссорой Белого со многими его прежними единомышленниками. Он разошелся с Брюсовым, Сергеем Соловьевым, Мережковскими. В этот тяжелый год духовного кризиса в руки ему попала одна из книг Анни Безант (известной последовательницы Блаватской), с которой началось его многолетнее увлечение сначала теософией, а потом антропософией Штейнера. Углублению его интереса к этим предметам много способствовал Вячеслав Иванов, переживавший после смерти жены свой «мистический период». В конце 1908 года вышла вторая книга стихов Белого «Пепел», быть может, лучшее из всего, что он создал, как поэт. От мистических зорь и молитв первого сборника Белый перешел здесь в мир «рыдающей музы» Некрасова. В подражание своему великому предшественнику он старался выковать суровый и крепкий стих, преодолеть свое прежнее декадентство. Общий настрой книги оказался глубоко пессимистическим. Некрасовский плач над народным горем превратился у Белого в похоронное рыдание. От стихотворения к стихотворению здесь проходила одна и та же мысль: Россия, та Россия, которую знает поэт, роковым образом обречена на гибель. В этом и состоит «проклятье» ее грядущей судьбы: «Роковая страна, ледяная, проклятая железной судьбой – Мать Россия, о, родина злая, кто же так подшутил над тобой?» Тема пеплом подернутой русской земли, ее калек, арестантов, жандармов развернулась в обилие живых примет («горбатые поля», «скорбные склоны») и емких символов: цепкого бурьяна, откосов, над которыми «косами косят людей». Повсеместно доминировала символика смерти, распада, угрозы.
В 1909 г. Белый опубликовал несколько специальных статей, посвященных экспериментальному изучению ритма. Эта область его интересов оказалась исключительно плодотворной. Опыты формального анализа русских стихов короткое время спустя, создали целую школу русской поэтики. В том же году вышел в свет третий его сборник «Урна» и был опубликован двухтомный роман «Серебряный голубь». Книга эта интересна, как первый вариант символической историософии Белого. Россия изображается в романе, как место, где сталкиваются Восток и Запад: азиатские духовные искания народа враждуют с цивилизующим западным началом, представленным миром стародворянской усадьбы. Спонтанный народный мистицизм подан в романе как губительная, иррациональная, бесовская стихия. Но и усадебная культура показана хрупкой, отжившей. Главный герой романа Дарьяльский, воплощающий в себе интеллигенцию, стремится выйти из замкнутого мира столиц и усадеб, приобщиться к народной стихии, которую воплощает для него глава деревенской секты «голубей» столяр Кудеяров. Однако этот порыв заканчивается для Дарьяльского трагически – сектанты его убивают.
Выпустив «Голубя» Белый начал работу над своей лучшей прозаической книгой - романом "Петербург" (1913). Это поистине многоступенчатое, многоярусное творение, где каждый образ, ситуация, каждая предметная, цветовая, звуковая деталь, да и весь романный сюжет, отбрасывает уходящую в бесконечность тень символических и метафорических значений. Место действия романа и его «титульный герой» - Петербург, столица Российской империи, где встречаются азиатский Восток и послепетровский Запад. Время действия романа – девять дней октября 1905 г., на которые проецируется прошлое и будущее мировой истории. Так же символичны главные герои романа: сенатор Аполлон Аблеухов (немощный, выживающий из ума старик – воплощение призрачной, марионеточной государственно-бюрократической системы) и террорист Дудкин («спортсмен от революции»), находящийся под сильным влиянием провокатора Липпанченко. В лице последнего, а так же в лице другого провокатора-полицейского Морковина, внешне враждующие силы государства и революции как бы сливаются в одно и противопоставлены фигуре частного человека – студента-интеллектуала Николая Аблеухова (сына сенатора), в образе которого воплотились искания русской интеллигенции.
В 1910-1911 гг. Белый совершил путешествие по Италии, Египту и Палестине (это было паломничество по местам, описанным Соловьевым в его поэме «Три свидания»). В 1912 г. произошла его встреча с главой антропософов Рудольфом Штейнером. Из воспоминаний Белого известно, что знакомство с учением последнего стало для поэта огромным душевным потрясением. «Есть в оккультном развитии, - вспоминал он позже, - потрясающий миг, когда «я» сознает себя господином мира; простерши пречистые руки, «я» сходит по красным ступеням, даруя себя в нем кишащему миру. Соединение с космосом совершилось во мне…» В 1914 г. Белый и его возлюбленная Ася Тургенева (Нэлли, как он ее называл) стали учениками Штейнера. Следующие два года они прожили в Дорнахе - центре европейской антропософии. Постоянный экстаз, неустанное духовное горение, в котором беспрерывно пребывал Белый, закончилось для него тяжелым срывом, «сердечным неврозом». Болезнь едва не столкнула поэта в пучину безумия.
Проживая в Дорнахе, Белый начал работу над эпопеей «Моя жизнь» (по его собственному признанию, «наполовину биографической, наполовину исторической»). Заграницей Белый успел закончить первую (и самую удачную) ее часть – повесть «Котик Летаев» (она рассказывала «о детстве» героя, о годах его «младенчества»). В Россию Белый возвратился в 1916 г. Революцию 1917 г. он истолковал в мистико-утопическом ключе, как стихийный прорыв народных сил, ломающий старый миропорядок ради «революции духа». Это мировосприятие воплотилось в его поэме "Христос воскресе" (1918), которую многие сближали с «Двенадцатью» Блока. В центре поэмы навеянный христологией Штейнера образ России-Невесты, вступающей в мистический брак с Христом. Иступленно-истерическому тону поэмы соответствовала ее растерзанная, растрепанная форма. Никакого успеха у современников она не имела. Неудачей своей поэмы Белый только подчеркнул единственность и неподражаемость «Двенадцати» Блока.
В московском Пролеткульте Белый вел среди молодых пролетарских писателей занятия по теории поэзии и прозы. Жизнь его была чрезвычайно трудна. Позже он так описывал свое существование в революционной Москве: «У меня в комнате в углу была свалена груда моих рукописей, которыми пять месяцев подтапливал печку; всюду были навалены груды старья, и моя комната напоминала комнату старьевщика; среди мусора и хлама, при температуре 6-9°, в зимних перчатках, с шапкой на голове, с коченеющими до колен ногами, просиживал я при тускнейшем свете перегоревшей лампочки, готовя материалы для лекции следующего дня…» В 1921 г. Белому удалось получить разрешение на выезд заграницу. Около двух лет он прожил в Берлине. Накануне отъезда он успел опубликовать лироэпическую поэму "Первое свидание" (поэтическое воспоминания о эпохе начала 1900-х гг.) и вторую часть своей эпопеи - повесть «Крещеный китаец". В эмиграции Белый продолжал напряженно работать. Меньше чем за два года он написал и переиздал шестнадцать книг. В их числе было два довольно посредственных сборника стихов "Звезда" (1922) и "После разлуки" (1922). Поэт оплакивал в них свой разрыв с Асей Тургеневой и слал проклятья прежнему кумиру доктору Штейнеру. После этого, вплоть до самой смерти, Белый больше стихов не писал.
Жизнь в Германии была неустроенной и одинокой. Переживая постоянную депрессию, поэт много пил, ночи проводил в кабаках. В 1923 г. его старая приятельница - антропософка Васильева (на которой он впоследствии женился) увезла Белого обратно в Советский Союз. Здесь были опубликованы два заключительных романа его эпопеи: "Москва" (1926) и «Маски» (1933). Увы, они совершенно лишены того чарующего обаяния, которое было в двух первых частях. Но зато значительный интерес представляют мемуары Белого: «На рубеже двух столетий» (1930), «Начало века. Воспоминания» (1933) и «Между двух революций» (1934). Эта трехтомная хроника охватывает тридцать лет (1880-1910) и заключает в себе огромный драгоценный материал по истории русского символизма. К сожалению, работая в условиях советской действительности, Белый вынужден был о многом писать с оглядкой. Стараясь себя реабилитировать в глазах советского читателя, он приписал себе социалистические убеждения, хотя на самом деле не имел их до 1917 г. В мемуарах много неточностей, преувеличений и искажений. Поэтому его история скорее напоминает миф, но, тем не менее, она по сей день остается ценнейшим источником по эпохе Серебряного века.
Последняя книга Белого, появившаяся уже после его смерти – блестящее исследование «Мастерство Гоголя». Умер Андрей Белый в Москве, в январе 1934 г.
ххх
Уже бледней в настенных тенях
Свечей стекающих игра.
Ты, цепенея на коленях,
В неизреченном – до утра.
Теплом из сердца вырастая,
Тобой, как солнцем облечен,
Тобою солнечно блистая
В Тебе, перед Тобою – Он.
Ты – отдана небесным негам
Иной, безвременной весны:
Лазурью, пурпуром и снегом
Твои черты осветлены.
Ты вся как ландыш, легкий, чистый,
Улыбки милой луч разлит.
Смех бархатистый, смех лучистый
И – воздух розовый ланит.
О, да! Никто не понимает,
Что выражает твой наряд,
Что будит, тайно открывает
Твой брошенный, блаженный взгляд.
Любви неизреченной знанье
Во влажных, ласковых глазах;
Весны безвременной сиянье
В алмазно-зреющих слезах.
Лазурным утром в снеге талом
Живой алмазник засветлен;
Но для тебя в алмазе малом
Блистает алым солнцем – Он.
ххх
СЛОВО
В звучном жаре
Дыханий —
Звучно-пламенна мгла:
Там, летя из гортани,
Духовеет земля.
Выдыхаются
Души
Неслагаемых слов —
Отлагаются суши
Нас несущих миров
Миром сложенным
Волит —
Сладких слов глубина,
И глубинно глаголет
Словом слов Купина
И грядущего
Рая —
Тверденеет гряда,
Где, пылая, сгорая,
Не прейду: никогда!
АНДРЕЙ БЕЛЫЙ (БОРИС БУГАЕВ) В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ
Взглянув в его синие "херувимски тигриные" глаза за темными ресницами, я подумала: этот, как и я, мучается загадкой человеческого существования и знает о прозрачности вещей.
Серьезный, особенно неподвижный, Блок – и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока – и бесконечно льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом, вечно меняющимся, – почти до гримас; он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает глаза. Блок долго молчит, если его спросишь; потом скажет «да». Или «нет». Боря на все ответит непременно: «да-да-да»… и тотчас унесется в пространство на крыльях тысячи слов. Блок весь твердый, точно деревянный или каменный, – Боря весь мягкий, сладкий, ласковый. У Блока и волосы темные, пышные, лежат, однако, тяжело. У Бори – они легче пуха, и желтенькие, точно у едва вылупившегося цыпленка.
Он говорил слишком много, слишком остро, оригинально, глубоко, – затейно, – подчас прямо блестяще. О, не только понимает, – он даже пере-перепонял… все.
Прежде всего, они, Блок и Бугаев, люди одного и того же поколения (может быть, «полупоколения»), оба неисцелимо «невзрослые». В человеке зрелом, если он человек не безнадежно плоский, остается, конечно, что-то от ребенка. Но Блок и Бугаев – это совсем не то. Они оба не имели зрелости, и чем больше времени проходило, тем яснее было, что они ее и не достигнут. Не разрушали впечатления невзрослости ни серьезность Блока, ни громадная эрудиция Бугаева. Это все было вместо зрелости, но отнюдь не она сама.
Помню обязательно тут же гибкую фигуру Бори, изумленно косящие голубые глаза, слышу его своеобразные речи, меткие и детские словечки… Боря все видел, везде был, все понял – по-своему, конечно, и в его восторженность вплетается ирония.
Надо знать Борю Бугаева, понимать его, чтобы не обращать никакого внимания на его отношение к человеку в данную минуту. Вот он говорит, что любит кого-нибудь; с блеском и проникновением рисует он образ этого человека; а я уже знаю, что завтра он его же будет ненавидеть до кровомщения, до желания убить… или написать на него пасквиль; с блеском нарисует его образ темными красками…
***
А. Белый женился на московской барышне (на сестре ее женился Сергей Соловьев), долго путешествовал и, наконец, сделавшись яростным последователем д-ра Штейнера, поселился с женой у него в Швейцарии. Однажды, проездом в Финляндию (Штейнер тогда был в Гельсингфорсе), А. Белый явился к нам. Бритый, лысый (от золотого пуха и воспоминаний не осталось), он, однако, по существу, был тот же Боря: не ходил – а танцевал, садился на ковер, пресмешно и премило скашивал глаза, и так же водопадны были его речи, – на этот раз исключительно о д-ре Штейнере и антропософии. А главное – чувствовалось, что он так же не отвечает за себя и свои речи, ни за один час не ручается, как раньше. И было скучно.
***
Блок, – в нем чувствовали это и друзья и недруги, – был необыкновенно, исключительно правдив. Может быть, фактически он и лгал кому-нибудь когда-нибудь, не знаю: знаю только, что вся его материя была правдивая, от него, так сказать, несло правдой. Может быть, и косноязычие его, тяжелословие, происходило отчасти благодаря этой природной правдивости. Ведь Блока, я думаю, никогда не покидало сознание или ощущение – очень прозрачное для собеседника, – что он ничего не понимает. Смотрит, видит, – и во всем для него, и в нем для всего, – недосказанность, неконченность, темность. Боря же говорил слишком много, слишком остро, оригинально, глубоко, – затейно, – подчас прямо блестяще. Он не только понимает, – он даже перепонял... все. Это не мешало ему самому быть, в противоположность правдивому Блоку, исключительно неправдивым. Боря Бугаев – воплощенная неверность. Такова его природа.
***
Андрей Белый был очень чувствителен и восприимчив, обладал даром предвидения и провидения. Жил в ожидании апокалипсических событий, взрыва, конца, чувство развернувшейся бездны не покидало его. Даже личная жизнь Белого была своеобразной бездной, в которую он падал и падал и никак не мог «зацепиться» ни за одну женщину: платоническая любовь к Маргарите Морозовой, несостоявшаяся любовь к Нине Петровской, истерическая – к Любови Менделеевой, жене своего друга Блока, двусмысленная – к Асе Тургеневой (не то жена, не то сестра). И только последняя женщина Белого – Клавдия Васильева, которая «была похожа на монашку», сумела как-то удержать около себя вечно мятущегося поэта.
(Гиппиус)
***
Объяснение в любви Белого и Л. Д. Блок состоялось 26 февраля. В
своих воспоминаниях "И быль и небылицы о Блоке и о себе" Л. Д. Блок пишет об
этом: "Мы возвращались с дневного концерта оркестра графа Шереметева, с
"Парсифаля", где были всей семьей и с Борей. Саша ехал на санях с матерью, я
с Борей. Давно я знала любовь его, давно кокетливо ее принимала и
поддерживала, не разбираясь в своих чувствах, легко укладывая свою
заинтересованность им в рамки "братских" (модное было у Белого слово)
отношений. Но тут (помню даже где - на набережной, за домиком Петра
Великого) на какую-то фразу я повернулась к нему лицом - и остолбенела. Наши
близко встретившиеся взгляды... но ведь это то же, то же! "Отрава
сладкая..." (...) И с этих пор пошел кавардак. Я была взбудоражена не менее
Бори. Не успевали мы остаться одни, как никакой уже преграды не стояло между
нами, и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих
поцелуев" (Александр Блок в воспоминаниях современников, в 2-х томах, т. 1.
М., 1980, с. 173 - 174). Ср. воспоминания Белого о феврале 1906 г.: "Трудная
ситуация создается с Блоками: Л. Д. Блок влюбляется в меня; я уже ясно
сознаю, что сильно люблю ее (с 1905 года); мы имеем с ней в конце этого
месяца ряд объяснений. (...) Я снимаю себе комнату на Шпалерной: Л. Д.
бывает у меня"
(Материал к биографии, л. 52).
В дневниковой записи от 11 марта 1906 г. Е. П. Иванов зафиксировал
слова Л. Д. Блок, характеризующие ее внутреннее состояние в это время: "Я
Борю люблю и Сашу люблю, что мне делать. Если уйти с Борисом Николаевичем,
что станет Саша делать. Это путь его. Борису Николаевичу я нужнее. Он без
меня погибнуть может. С Борисом Николаевичем мы одно и то же думаем: наши
души это две половинки, которые могут быть сложены. А с Сашей вот уж
сколько времени идти вместе не могу (...). Это не значит, что я Сашу не
люблю, я его очень люблю, и именно теперь, за последнее время, как это ни
странно, но я люблю и Борю, чувствуя, что оставляю его"
(Блоковский сборник,с. 400).
Более отчетливую характеристику этих коллизий Белый дает в мемуарных
записях: "Л. Д. мне объясняет, что Ал(ександр) Алекс(андрович) ей не муж;
они не живут как муж и жена; она его любит братски, а меня - подлинно; всеми
эти(ми) объяснениями она внушает мне мысль, что я должен ее развести с
Ал(ександром) Алек(сандровичем) и на ней жениться; я предлагаю ей это; она -
колеблется, предлагая, в свою очередь, мне нечто вроде menage en trois, что
мне несимпатично; мы имеем разговор с Ал. Ал. и ею, где ставим вопрос, как
нам быть; Ал. Ал. - молчит, уклоняясь от решительного ответа, но как бы
давая нам с Л. Д. свободу. (...) Она просит меня временно уехать в Москву и
оставить ее одну, - дать ей разобраться в себе; при этом она заранее
говорит, что она любит больше меня, чем Ал. Ал., и чтобы я боролся с ней же
за то, чтобы она выбрала путь наш с ней. Я даю ей нечто вроде клятвы, что
отныне я считаю нас соединенными в Духе и что не позволю ей остаться с
Александром) Алекс(андровичем) "
(Материал к биографии, л. 52 об.).
***
Возвращаясь без конца и без связи к своей любви к Л.Д., Белый говорил: «Была одна ночь, когда Белый и Л.Д., обнявшись, вошли в кабинет к Блоку. «Ну вот и хорошо», – сказал Блок. Л.Д. говорила перед этим: «Увезите меня. Саша – тюк, который завалил меня». Л.Д. казалась ему в те минуты соединенной с ним навеки. Он считал, что может хоть сейчас взять ее себе. Но, «чтобы не унизить Блока», чтобы не воспользоваться своей победой, он отложил «увоз» до другого раза». Выйдя от Блоков, зашел в пивную и напился. «Блок замучил ее своею святостью».
***
Менделеева (январь 1907 года). Чулков, влюбленный в Л.Д.Б., стал ее любовником. В это время Белый был в Париже. Она якобы обещала Белому быть его женой. Это она попросила Белого уехать из Петербурга и сказала, что будет писать ему ежедневно. Она, по словам Белого, хотела, «чтобы я добивался ее, чтобы боролся за нее». Вскоре переписка, однако, прекратилась. Л.Д. сошлась с Чулковым, и Белый «был забыт». У него на нервной почве сделалось воспаление лимфатических желез, и его оперировали, о чем он годами всем рассказывал. Чулков написал стихи о своей любви к Л.Д. и напечатал их в альманахе «Белые ночи» (1907 г.), где они мерзко похожи на тогдашние стихи Блока. У Белого до 1909 года оставались следы болезни. Три женщины исказили мою жизнь, говорил он, Нина Петровская, Л.Д. и Анна Тургенева (или Ася, или А.Т., двоюродная внучка Тургенева, его первая гражданская жена).
***
«предательство» в Белом было очень сильно, оно было и в малом, и в большом,
***
Сила его гения была такова, что, несмотря на все его тягостные юродства, ежевечернее пьянство, его предательства, истерическую возню со своим прошлым, которое все никак не хотело перегореть, несмотря на все не только «сочащиеся», но и «гноящиеся» раны, каждая встреча с ним была озаряющим, обогащающим жизнь событием.
***
(О возвращении в Советскую Россию) ...Вечером был многолюдный прощальный обед. И на этот обед Белый пришел в состоянии никогда мною не виданной ярости. Он почти ни с кем не поздоровался. Зажав огромные кисти рук между колен, в обвисшем на нем пестро-сером пиджачном костюме, он сидел, ни на кого не глядя, а когда в конце обеда встал со стаканом в руке, то, с ненавистью обведя сидящих за столом: (их было более двадцати) своими почти белыми глазами, заявил, что скажет речь. Это был тост как бы за самого себя. Образ Христа в эти минуты ожил в этом юродствующем гении: он требовал, чтобы пили за него потому, что он уезжает, чтобы быть распятым. За кого? За всех вас, господа, сидящих в этом русском ресторане на Гентинерштрассе.
(Берберова)
***
Неуловимое сходство сближает лица Андрея Белого и Брюсова. В Андрее Белом есть та же звериность, только подернутая тусклым блеском безумия. Глаза его, точно так же обведенные углем, неестественно и безумно сдвинуты к переносице. Нижние веки прищурены, а верхние широко открыты. На узком и высоком лбу тремя клоками дыбом стоят длинные волосы, образуя прическу.
(Волошин)
***
Творческая сила Белого была такова, что выплескивалась за рамки поэзии. Он играл в своей жизни ангела: белокурый, восторженный, голубоглазый и очень обаятельный. Настолько, что это можно было бы считать пороком, но современники вспоминали, что все в его присутствии буквально озарялось.
(Ходасевич)
Модернизм и постмодернизм http://proza.ru/2010/11/27/375