Прозаик, драматург, поэт, мемуарист Алексей Михайлович Ремизов родился в июне 1877 г. в Москве в купеческой семье. Его мать, в девичестве Найденова, так же происходила из купеческого рода, известного своими культурными традициями. Родив пятерых детей (младшим был Алексей Михайлович), она разошлась с мужем и поселилась по воле братьев во флигеле на территории их фабрики. Для Ремизова образ матери был окружен ореолом страдания. Она стала прототипом многих трагических женских персонажей его произведений. Окончив Александровское коммерческое училище, Ремизов в 1895 г. поступил вольнослушателем на физико-математический факультет Московского университета. По своим политическим взглядам он был близок социал-демократам. В 1896 г. за участие в студенческой демонстрации по поводу «полугодовой Ходынки» Ремизова сослали в Пензенскую губернию. В 1898 г. он попытался организовать там нелегальный рабочий кружок, снова угодил в тюрьму и был приговорен к новой ссылке, которую отбывал сначала в Усть-Сысольске, а потом в Вологде. Здесь писатель познакомился с ссыльной Серафимой Довгелло, которая стала вскоре его женой.
По окончании ссылки Ремизов принял предложение Мейрхольда работать заведующим литературной частью (переводчиком) в организованном тем «Товариществе новой драмы». В феврале 1905 г., получив разрешение на проживание в столицах, Ремизов переехал в Петербург, где служил в редакции символистского журнала «Вопросы жизни». Вскоре он вошел в модернистскую среду, сблизился с Вячеславом Ивановым, Андреем Белым и Александром Блоком. Его собственные произведения так же были глубоко модернистскими, как по духу, так и по своей форме. Из глубины мрачного, нелепого быта, который описывает Ремизов, вырастает мистическое чувство, воплощающееся в фантастике и гротеске. Постоянно возникают бредовые видения, страшные сны, галлюцинации, появляется всевозможная нечисть: кикиморы, бесенята, лешие, ибо это и есть жизнь, ее внутренняя фантасмагорическая суть. Действительность часто трудно отличить от кошмаров сновидений.
Первым значительным произведением писателя стал роман «Пруд» (1905), где он попытался осознать-«проговорить» впечатления своего детства, отрочества и юности, до предела сгустив мотив безысходности – «темной, в яви полусонной, уродливо-кошмарной жизни… непонятной». Пруд, «густо заросший старыми деревьями», илом, становится здесь символом задохнувшегося мира. В основе сюжета — судьба потомка купеческого рода Николая Огорелышева. Используя отдельные факты своей биографии (историю матери, эпизоды из времен своего детства, ссылки), Ремизов создал произведение о безысходном трагизме бытия, безвинных человеческих страданиях, обусловленных волей Рока. В том же духе был выдержан второй роман писателя «Часы» (1908).
В 1907 г. Ремизов создал свою самую радостную и любимую книгу — сборник сказок «Посолонь», в которой обратился к переработке фольклорных текстов. При этом он видел свою задачу в том, чтобы восстановить скрытый под поздними наслоениями миф, воплощающий народный взгляд на мир. Он был убежден во внутреннем единстве русской культуры и видел свою задачу в восстановлении разорванных связей между ее новыми и древними пластами. В человеческой памяти, считал Ремизов, жива «прапамять» о прошлом, которое таким образом является частью настоящего. «В моих “реконструкциях” старинных легенд и сказаний не только книжное, — отмечал он, — а и мое — из жизни — виденное, слышанное и испытанное. И когда я сидел над старинными памятниками и, конечно, неспроста выбирал из прочитанного, а по каким-то бессознательным воспоминаниям — “узлам и закрутам” моей извечной памяти». В том же году вышла первая книга переработок древних сказаний «Лимонарь» (в переводе с греческого — «луг духовный»). Ее сюжеты основаны на народных версиях библейских событий, являющихся «отреченными», то есть не принятыми как церковная догма. В 1908 г. появился сборник рассказов и поэм «Чертов лог и полунощное солнце», где Ремизов обратился к зырянской мифологии. Его проза, какой бы темы она не была, всегда «пропитана» его исступленными чувствами. Именно они подсказывают какие-то необычные коллизии, детали, смешение реального и сверхъестественного планов, странное поведение героев. Своих первых читателей Ремизов поразил необычной напевной интонацией, свободной и ассоциативной манерой рассказа, изощренной цветописью.
В 1907 г. была поставлена пьеса Ремизова «Бесовское действо над неким мужем» - притча о жизни и смерти, основанная на материале фольклорных и древнерусских произведений. Вслед за ней Ремизов написал пьесы «Трагедия о Иуде, принце Искариотском» (1908) и «Действо о Георгии Храбром» (1910), в которых воскрешал традиции не столько даже народного театра, сколько дотеатрализованных действ архаической культуры.
Этапным произведением, поставившим Ремизова в первые ряды литературной элиты тех лет, стала повесть «Крестовые сестры» (1910). Она по-новому раскрыла ремизовскую концепцию рока, тяготеющего над судьбами героев, которые влачат унизительно существование, стремятся спасти себя посредством труда, таланта и долготерпения, но не выдерживают злых ударов судьбы. Оттого даже обыденным событиям в повести сообщен «роковой» характер – движение к трагедии неостановимо. Глубине тематики соответствовали отточенность формы и музыкальность языка.
Собрание сочинений Ремизова, вышедшее в 1910—12 гг., показало целостность его художественного мышления, в котором парадоксально сошлись сказочное балагурство и кошмар повседневной действительности. Соединение обеих сторон бытия было принципиально для Ремизова, писавшего о центральной теме своего творчества: «Страды мира, беда человеческой жизни — как трудно жить на свете! Люди со средствами и те, что обречены на нищету, они одинаково тяготятся жизнью. А другая сторона — смешная». В 1912 г. Ремизов написал повесть «Пятая язва», посвященную исследованию сути народного характера. Русская провинция изображена здесь предельно густо, преувеличено, в духе гоголевского трагикомического гротеска. Главный герой повести, «пятая язва» маленького городка Студенца следователь Бобров, отчаявшийся в своих попытках восстановить законность в русской земле и потому отказывавшийся «быть русским», пишет «нечто вроде обвинительного акта» всей русской истории и «всему русскому народу». Но в конечном итоге, совершив судебную ошибку, Бобров переживает падение и гибель. Кульминацией повести становится духовный поединок Боброва со своим антагонистом – носителем иррациональной органики народной жизни старцем Шапаевым, в котором Бобров терпит поражение.
В годы революции Ремизов пережил творческий подъем. Он воспринял происходившие в России события как мировой пожар, в огне которого уничтожается старое и рождается новое. Но при всем том революция для Ремизова — это и разрушение «Святой Руси», то есть христианского миросозерцания, которое писатель считал одной из главных основ народного мировосприятия. Этой стороны революции Ремизов не принял. Свою скорбь по поводу завершения огромного периода русской истории он выразил в «Плаче о погибели русской земли» (написан 5 октября 1917 г.). По Ремизову, никакое социальное переустройство жизни не принесет результатов без нравственного возрождения людей. В 1921 г. писатель с женой покинул Советскую Россию и уехал в Берлин. С 1923 г. он жил в Париже.
Годы эмиграции стали для Ремизова временем постоянной тоски о России, но также временем плодотворной работы. 20—30-е гг. — время создания книг, основанных на автобиографическом материале. Погружение в глубины своего «я», в воспоминания обернулось для Ремизова неисчерпаемым источником творчества. Эпохе детства посвящена его книга «Подстриженными глазами» (1951), годам ссылки — книга «Иверень» (опубл. в 1986), петербургскому периоду жизни — книга «Встречи. Петербургский буерак» (опубл. в 1981), годам революции «Взвихренная Русь» (1927), годам парижской эмиграции — «Учитель музыки» (опубл. в 1983), периоду немецкой оккупации - «Сквозь огонь скорбей» (1952) и «Мышкина дудочка» (1953). На основе рассказов жены Ремизов написал книги о ее жизни — «В поле блакитном» (1922), «Оля» (1927) и «В розовом блеске» (1952).
Погружение в мир легенд, сказок и древнерусских сказаний было для Ремизова еще одним мысленным путем на русскую землю. Он продолжает публиковать сборники переработок сказок и церковных легенд: «Три серпа» (1927), «Образ Николая Чудотворца» (1931), «Голубиная книга» (1946) и др. Он создает так же цикл пересказов народных повестей о любви и судьбе: «Савва Грудцын и Соломония» (1951), «О Петре и Февронии Муромских» (1951), «Мелюзина. Брунцсик» (1952), «Бова Королевич. Тристан и Исольда» (1957), и др. Их герои — книжники и мечтатели, испытавшие фантастические приключения и великую любовь, почти всегда заканчивающуюся трагично.
Большой трагедий для старого писателя стала Вторая мировая война. Он жестоко нуждался в эти годы и выстаивал многочасовые очереди за бесплатным супом. В мае 1943 г. умерла его жена. Сам писатель скончался в ноябре 1957 г.
РЕМИЗОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ
****
Он зябко кутается в вязаный дырявый платок. Голова, запавшая между высоко вздернутыми плечами, выглядывает из них, как цыпленок из гнезда. Очень близорукие глаза распахнуты, будто в испуге. Но рот при этом улыбается насмешливо и добродушно. У него нос Сократа, а лоб такой, какой можно видеть на изображениях китайских философов. Волосы пучком торчат кверху.
Дырявый платок и сутулые плечи - принадлежность его своеобразного стиля, равно как и преувеличенный московский говор, где все слова выговариваются медленно и внушительно. Однажды я спросила Ремизова, как может выглядеть кикимора - женский стихийный дух, которым пугают детей. Он ответил поучительно: "Вот как раз, как я, и выглядит кикимора".
Хотя ему было тогда только двадцать шесть лет, он показался мне много старше - древним мудрецом. Ремизов - москвич, родом из полуобразованного, старого православного купечества, обитающего в Замоскворечье. Там царили еще патриархальные нравы, глава семьи пользовался подлинно деспотической властью над всеми домочадцами, особенно же над бедными родственниками, зависимыми от богачей; этот быт изображен Островским в его классических драмах. Из такой угнетенной и униженной семьи, жившей милостями богатых родственников, происходил и Ремизов. Во время Ходынской катастрофы в день коронации Николая II он был еще гимназистом и попал в давку; его вытеснили вверх и он пошел по головам толпы, пока не наткнулся на конного жандарма, за него он и уцепился. Тот обвинил его в "противоправительственном поведении". И Ремизов был арестован и исключен из гимназии как революционер и сослан в маленький северный городок. Так как ни к какой революционной партии он не принадлежал и никому из тамошних политических ссыльных не был известен, то они сочли его агентом полиции и всячески оскорбляли. А к тому же хозяйка, у которой он жил, обвинила его в краже серебряной ложки.
Рассказывали даже, что его теперешняя жена, тогда молоденькая и гордая Серафима Довгелло, тоже сосланная как революционерка, дала ему однажды пощечину. Правда это или нет - я не знаю. Во всяком случае отношения между ними были несколько странны. Они не говорили друг другу "ты", а называли друг друга полным именем - "Серафима Павловна" и "Алексей Михайлович", что в интеллигентных кругах не было принято. Рядом с этой красивой женщиной из знатного литовского рода, "к дочерям которого сватались польские короли", как она однажды мимоходом заметила, Ремизов выглядел невзрачно. Он говорил с ней с величайшим почтением.
Серафима Павловна была высокого роста и с годами чрезмерно полна. Ее круглое, открытое лицо, обрамленное белокурыми локонами, выглядело цветущим; голос был громким и глубоким. Она не стеснялась говорить все напрямик, если дело касалось истины. Я очень полюбила ее за честность и открытость. Она знала, что хорошо и что плохо. Ремизовы были бедны, непрактичны, и длительное безденежье нередко доходило до размеров катастрофы. Поэтому их маленькая дочка воспитывалась в замке Довгелло. Из-за случая на Ходынке он не мог окончить гимназию и поэтому не получил и высшего образования, что закрывало для него путь к лучшему устройству. В то время, когда мы с ним познакомились, он зарабатывал на жизнь подсчетом собак в Петербурге. Он ходил по дворам и собирал статистический материал. Но это тоже шло к его стилю. В 1906-1907 гг. Ремизов был восходящей звездой в литературном мире. Нередко он читал свои произведения в "башне" Вячеслава Иванова. Он читал в очень своеобразном, музыкально подвижном ритме. Для того, кто не слышал его самого, но только читал его стихи, они много теряют в своем очаровании.
Ремизовы приняли нас очень сердечно и после чая показали свои "сокровища" - фигурки из древесных корешков или сучков, искусственно сделанные или естественно получившиеся: всякие стихийные духи и чертики, висевшие над его письменным столом - пестрый, неприятный, живой мир. По-видимому, они были нужны ему для вдохновения в работе. Ремизов показывал их очень серьезно, называл по именам и рассказывал об их характерах и повадках. "Сокровища" же его жены состояли из различных старинных, вышитых жемчугом предметов из замка Довгелло. По-видимому, они были для нее не менее важны, чем ее мужу - его чертики.
Мне было понятно, что Ремизов стремился укрыть свою раненую и сверхчувствительную душу в спасительную оболочку своего особого "стиля", к которому принадлежал также его стилизованный вычурный почерк. В глубоком проникновении в существо русской народности, которую он знал как никто другой, ему открывались тайны духовных реальностей, и в этом направлении он угадывал до удивления много. В языке своих произведений он любил и разрабатывал прежде всего все народное, подвижное, оригинальное, классический же академический язык был ему ненавистен, как нечто бескровное, обедненное. В духе этого живого языка он воспитывал и молодых писателей, из которых Пришвин впоследствии получил большую известность.
Но Ремизову был знаком и ад в себе и в мире; несомненно, у него была некоторая склонность к извращенному, отвратительному, даже губительному. И в своем творчестве он постепенно впадал в манерность
(Сабашникова)
****
Рядом с ней сидел ее муж с короткими ножками, едва достающими до пола,
с туловищем ребенка в коричневом пиджачке, переломленном огромной сутулиной,
с которой спадал темный плед; огромная в спину вдавленная голова, прижатая
подбородком к крахмалу, являла собой сплошной лоб, глядящий морщинами, да до
ужаса вставшие космы; смятое под ним придаток-личико являло б застывшее
выражение ужаса, если бы не глазок: выскочив над очком, он лукавил; носчонок
был пуговка; кривились губки под понуро висящими вниз усами туранца;
бородка - клинушком; щеки - выбриты; обнищавший туранец, некогда торговец
ковров, явившийся из песков Гоби шаманствовать по квартирам, — вот первое
впечатление.
Вот он, - сутуленький, маленький, - в том же свисающем с плеча пледике (ему
холодно), выбравши жертвой великолепноглавого Вячеслава Иванова, -
таскается за ивановской фалдой; куда тот, - туда этот; пальцем показывает на
фалду:
Экивоки, смешочки писателя, взявшего на себя в этом обществе роль Эзопа, - всегда не случайны: не то - безобидны, не то - очень злы; и он сам не то - добренький, не то - злой; не то - прост, не то - хитрая "бестия";
Та - меня успокаивать:
- "Что вы, Боря? Алексей-то Михайлыч? Да это - умнейший, честнейший,
серьезнейший человек, видящий насквозь каждого; коли он "юродит" - так из
ума.
(А. Белый)
Модернизм и постмодернизм http://proza.ru/2010/11/27/375