Начало повести - http://proza.ru/2021/05/20/1508
Ранним утром, ещё до восхода солнца, Ананд услышал, как в сенях заскрипели половицы, и в дверном проёме появилась Надежда. Замерев на месте и оглядевшись, окликнула его:
— Ты где?
Он приподнял голову:
— Здесь.
— Спускайся вниз. Мы обещали Досифее принести молока. Минут через двадцать затрубит пастух. Деревня проснётся - а тут мы у всех на виду на деревенской улице. Как тебе это?
Ананд скатился с душистой горы на дощатый половой настил, стряхнул с одежды и из волос бесчисленные травинки. У ног Надежды стояла небольшая корзинка с двумя кринками, накрытыми марлей. Она нагнулась, сняла марлю, достала одну, протянула Ананду:
— Хочешь парного?
Он принял, сделал несколько глотков, вытер тыльной стороной ладони губы и вернул Надежде. Она допила остальное, поставила пустую кринку на полочку у дверей, нагнулась, подняла корзинку.
— Я первой пойду, а ты шагов на сто позади, вроде как не со мной.
Взявшись за руки, они вышли через сени на крыльцо, огляделись по сторонам. Высоко в небе над деревней ещё не догорели последние звёзды, но окна многих домов уже теплились огоньками зажжённых свечей. Убедившись, что улица пустая, Надежда спустилась по ступенькам вниз и неспешно пошла по дороге. Выждав время и оглядевшись по сторонам, Ананд последовал за ней.
На подходе к лесу они сравнялись, услышав звук пастушьего рожка, прибавили шаг, свернули с дороги в поле, скрылись от случайных глаз под кронами деревьев и знакомой тропой довольно быстро добрались до кельи Досифеи.
Старица уже поджидала их на брёвнышке у разгорающегося костра. Надежда поклонилась ей, поставила на землю корзинку, сняла марлю с кринки:
— Это вам, как и просили. Час назад надоила.
Досифея обняла кринку двумя ладонями, поднесла к губам, с наслаждением сделала несколько глотков:
— Тёпленькое ещё! — поставила на брёвнышко рядом с собой и сразу перешла к делу.
— Я тут поразмышляла немного, поспрашивала про вас ангелов, — она перевела взор на Ананда. — Ты, красавец, поклоняешься богу со слоновьей головой, но человек хороший, душевный. А ты, красавица, — она снова посмотрела на Надежду, — хоть в церковь и не ходишь, но приветливая. И оба вы уже достаточно настрадались в жизни. Вот я, старая, и ворочалась на своём ложе, размышляя, как же с вами, не православными, быть? Так бы без сна всю ночь и провела, но ближе к полуночи один из ангелов прошептал на ушко, что, коль задумала доброе дело, делай без промедления, а людей судить предоставь Всевышнему. Так что, дарю я вам вот это.
Она вытащила из кармана платья сложенный пополам лист бумаги и протянула Ананду:
— Почитай, потом об остальном поговорим.
Ананд развернул бумажку. Это была выписка из метрической книги, выданная четвертого июля 1939 года в Ленинабаде некому Алексею Петровичу Чурону 1913 года рождения для регистрации брака в загсе города Мышкин. Не разобрав с налёта, что к чему, он молча передал бумажку Надежде. Она перечитала её дважды и обрадованно прокомментировала:
— С такой бумагой в кармане, выдавая себя за Чурона, тебе можно пару месяцев без опаски по всему району в открытую разъезжать!
— Но я не знаком ни с каким Чуроном. Кто он? Или это поддельный документ? А если настоящий, то каково теперь будет без него Чурону? — присаживаясь на брёвнышко рядом со старицей, обрушил на неё град вопросов Ананд.
Надежда, приподняв юбку, чтобы не испачкать подол лежавшей на траве золой, тоже присела рядом с ними.
— Слишком много вопросов, — повернувшись лицом к гостям, ответила Досифея. Помолчала, собираясь с мыслями. — А про документ вот как получилось.
И она рассказала им всё, что знала, и про Чурона, и про его невесту:
— Это было на прошлой неделе, когда я жила еще в Ларионовской. К старице Ксении пришла молодая женщина, Люсей звать, с просьбой о помощи. Она сама — студентка Рыбинского авиационного института, сейчас на каникулах живёт у матери в деревне Костенёво, недалеко от Мышкина. Полгода назад познакомилась в Рыбинске с молодым красноармейцем, бывшим беспризорником, ни отца, ни матери не помнящим. Тот влюбился в неё. Весной после демобилизации пожил с месяц на родине в Таджикистане, затосковал и приехал обратно к ней в Костенёво. А та уже гуляла с другим парнем и о свадьбе комсомольской в Рыбинске уже речь заходила. Поселила приезжего у себя на сеновале и заколебалась, кого предпочесть. Пока присматривалась то к одному, то к другому, парни промеж собой сдружились на почве другой обоюдной любви — самогонки.
Как-то, сидя на волжском бережку и изрядно приняв на душу, решили сами определиться, кому из них жениться на Люське, а кому отойти в сторонку и сберечь тем самым свою свободу. Устроили соревнование. Каждый взял в руки по камню, зашли по горло в воду. Низкий ростом Алексей встал метрах в десяти от берега, а Толик, так звали деревенского, на пару метров дальше. Хором досчитали до трёх и разом присели с камнями на дно, предварительно договорившись, что тот, кто первый из-под воды голову покажет, тот на веки вечные отказывается от Люськи. Толик долго сидел под водой, почти захлебнулся, встал, а Алексея не видать — сидит ещё. Толик решил схитрить, глотнул побольше воздуха и снова присел. Встал, а собутыльника снова не видать. Понял он, что тот тоже хитрит. Присел третий раз и глаза под водой открыл. Вода мутная — ничего не видать. Встал, перед глазами круги красные, ноги тяжеленные. С трудом, ничего вокруг не замечая, добрёл до берега, упал на песок у кромки воды и заснул.
Проснулся — ни бутыли с остатками самогона, ни одежды. Решил, что Алексей над ним подшутил. Покричал другу — тишина в ответ. Хоронясь от людей и матюгаясь, с голой задницей пробрался к своему дому, оделся, поел вчерашних щей и пошёл к Люське. А та к нему с вопросом, куда Лёшку дел. Он сообразил, что неладно дело, рассказал ей всё. Она позвала своего отца. Втроём пошли на Волгу. Отец Люськин плавает хорошо, понырял в том месте, где, по словам Толика, они с Алексеем соревновались. Кроме камней, на дне ничего не нашёл. «Надо, — говорит, — в милицию сообщать».
Вернулись домой, а Люськина мать, как услышала про милицию, отговаривать их стала: «Мало того, что Толика под монастырь подведёте, но и Люську на всю деревню осрамите. А Лёшке, если утоп, от вашей милиции всё равно никакого проку не будет, а коль сбежал с самогоном и Толькиной фуфайкой — тоже невелика потеря. Надо идти к Ксении — ей всё тайное видно».
На следующий день выпросили у председателя лошадь и втроём поехали в Ларионовскую где всё это нам с Ксенией и поведали. Ксения попросила у них что-нибудь из вещей Алексея. У Люськи была с собой его выписка из метрической книги, она и отдала её старице. Ксения прикрепила эту бумажку под иконой Тихвинской богоматери и велела приходить на следующий день с утра. При утреннем их разговоре я не присутствовала, но, со слов Ксении, знаю, что ей было показано, что Лёшка, если и жив, то в наших местах больше не покажется и от Люськи отступился навсегда. Мёртв он для неё. Дабы освободить девчонку от ненужных сомнений и переживаний, она так и сказала ей: «Не вижу я его живого рядом с тобой. Мёртв он. Забудь и живи своей жизнью».
Досифея оглядела притихшую рядом с ней пару:
— Чего не радуетесь?
— Больно печальная история, — откликнулась Надежда. — Жалко всех. Сплошная беспросветность.
— Не о других, а о себе думайте: идите в ЗАГС, оформляйте брак и живите счастливо. Став твоим мужем, Чандракант сможет и в Питере к тебе прописаться, и паспорт получить. Если не нравится фамилия Чурон, оставь свою, и он на твою фамилию при регистрации брака пусть перейдёт, чтобы с чужой фамилией не светится.
— Я не хочу, чтобы ради меня кто-то жертвовал собой, — возразил Ананд. — Брак должен быть венцом любви, а не хомутом у невесты на шее.
Помолчав пару секунд, он хотел ещё что-то добавить, но старица опередила его:
— А вот лукавства я не люблю! У вас на лицах написано, что по уши влюблены друг в друга. О какой жертве, о каком хомуте ты толкуешь?
Ананд мельком взглянул на Надежду. Та, залившись краской, склонила голову и замерла, не поднимая глаз.
— Я… — он снова замялся и наконец, набравшись духу, произнес: — Я брахмачарья!
— Это что ещё за чудище такое? — Досифея повернулась к нему всем телом. — Монах, что ли?
— Вроде того. Это человек, целиком преданный Богу, но без вериг, с заботой и почитанием всего сущего.
— Ну, так и почитай всё сущее на здоровье, — Досифея допила молоко, положила пустую кринку в корзинку, не спеша поднялась, оглядела молодых и, вздохнув, перекрестила: — Благословляю вас на совместную жизнь.
Помолчала и добавила:
— Не дурите, возвращайтесь в деревню, не таясь более от людей.
Считая разговор законченным, она, не обращая внимания на гостей, принялась расчищать от веток площадку перед входом в келью.
Ананд с Надеждой тоже встали. Ананд робко протянул «невесте» руку, она отвела её в сторону, оправила смявшуюся на коленях юбку, подняла корзинку и, не оборачиваясь, быстрым шагом пошла вперёд. Он поспешил за ней. Расстояние продолжало увеличиваться, он ускорил шаг, неожиданно вновь почувствовал острую боль в ноге, споткнулся, упал, хотел было крикнуть Надежде, чтобы подождала, и тут же засомневался: надо ли кричать? «Она вернула меня к жизни, выходила, имею ли я право и дальше злоупотреблять её доверием? Ей нужна нормальная семейная жизнь, а не беглый каторжник. Сейчас самое время расстаться, нужно лишь затаиться, отлежаться и помедитировать для восстановления сил».
Он отполз с тропы в сторону за невысокую молодую ель, присел, облокотившись спиной о ствол стоявшей рядом берёзки, и слегка вытянул ногу, чтобы уменьшить боль. Для успокоения чувств и мыслей проделал дыхательные упражнения, но погрузиться в медитацию не успел. Совсем близко раздались быстрые шаги, и ум взорвался встревоженным голосом Надежды:
— Где ты? Что с тобой? Прости меня, дуру! Я не хочу тебя терять! Где ты?
Шаги стали стихать. Ананд вдруг осознал, что, вопреки всем логическим доводам, и он не хочет её терять. В голове снова всё смешалось. Если откликнуться — это навек. Если промолчать — тоже навек, но окраска другая: боль, вина, одиночество…
— Я здесь! — крикнул он что есть сил и, опираясь на тонкий берёзовый ствол, поднялся.
— Иду! — откликнулась где-то неподалеку Надежда.
Ананд сделал шаг к тропинке, наклонился вперед, опёрся рукой о ствол другого дерева, ещё раз крикнул:
— Я здесь! — постоял и вышел из тени на свет.
— Где ты? — раздался совсем рядом её голос.
Тут же показалась она сама, увидела его, подбежала, обняла, уткнулась лицом в плечо и зашептала быстро-быстро:
— Пожалуйста, не бросай меня. Ну и что, что ты брахмачарья? Мне и так с тобой хорошо. Большего нам и не надо, — она подняла голову, — правда ведь?
Ананд прижался щекой к её щеке, но не успел ничего ответить, как ногу снова пронзила боль. Надежда, почувствовав на руках его тяжесть, помогла ему сесть на краю тропинки и тут же обвинила себя:
— Это из-за меня всё, из-за меня!
— Да нет, это я сам, — возразил он и пояснил: — Поленился вчера подольше поработать с ногой перед сном, вот боль и вернулась. Мне надо некоторое время просто посидеть, перебирая мудры, и пойдём дальше. А ты говори, говори… Твой голос для меня лучшее лекарство. Не смотри, что я буду молчать, как статуя. В медитации слышны не только слова, но весь человек со всеми его чувствами, мыслями, желаниями.
— Я тоже буду брахмачарьей. В конце концов, мы ведь люди, а не кошки.
— При чем тут кошки? — удивился Ананд, устраиваясь удобнее на траве.
— А как же? У нас в университете читает лекции академик Ухтомский. Ты слышал о нём. Ещё хотел, чтобы я ему икону отдала. Так вот, он…
— Подожди, — встрепенулся Ананд. — Мы с этой метрической выпиской забыли расспросить Досифею о родовой иконе Ухтомских: передал её кто-нибудь академику или нет?
— Давай, я тебе доскажу про кошек, а когда ты погрузишься в свою медитацию, схожу к Досифее, пока она тут рядом, и выясню про икону.
Ананд медленно закрыл глаза:
— Досказывай …
— Слушай, слушай. Так вот, Ухтомский, проводя опыты над кошками, установил, что их поведение в данный момент времени определяется наличием у них в мозгу той или иной доминанты. Если кошку в период течки изолировать от самца, то у неё возникает доминанта полового возбуждения, которая не только подавляет желание к удовлетворению других функций организма, но и усиливается от их раздражения. Так, если у такой кошки разжигать аппетит, подсовывать под нос изголодавшейся самке миску с едой, она будет не пищу выпрашивать, а ещё сильнее требовать, чтобы к ней подпустили кота. Представляешь?
Ананд молчал.
— Ах да! — спохватилась Надежда. — Слушай дальше. Но человек не кошка, он способен воспринимать самого себя и других людей не только на кошачьем уровне, но и на более высоком. И чем он человечнее, тем глубже, тоньше, чувствительнее его доминанты. Я не о том, что «половое должно подчиняться классовому», а о красоте. Когда я рядом с тобой, то чувствую, как за моей спиной вырастают крылья. Я человек с большой буквы, а не просто примат. Поэтому и не хочу тебя терять, не хочу опускаться на уровень кошки. Ты думаешь, что брак с тобой станет для меня обузой? Ошибаешься! Мне он нужен в большей степени, чем тебе. Для тебя это бумажка, обеспечивающая свободу передвижения в пределах СССР, а для меня — шанс чаще быть рядом с тобой, шанс оставаться человеком, сохранять в себе доминанту красоты. Мы с тобой жених и невеста не потому, что кто-то жертвует своими интересами, а по обоюдному желанию, по любви. Понимаешь? Ах да…
Надежда замолчала и некоторое время с интересом, как будто в первый раз, всматривалась в черты медитирующего, потом, благоразумно отказавшись от желания покрыть лицо Ананда поцелуями, тихо поднялась и, стараясь не шуметь, пошла расспрашивать Досифею о месте нахождения родовой иконы князей Ухтомских.
Глава шестая - http://proza.ru/2021/05/26/1576