Американская девственница

Американская девственница
Дора
Весьма вольный перевод с английского А. Новикова

Есть у нас в США такой штат-мечта – Вермонт. В этом штате мы и живем. Здесь не нужно никаких специальных разрешений на огнестрельное оружие и его ношение (скрытое или открытое). С малых лет я была без ума от отчима, его большого револьвера "Freedom Arms модель 555" и ревновала его к маме. Ну, не совсем с малых ревновала! Когда он появился, всего десять мне было…

Наш дом – типичный вермонтский коттедж, с красной жестяной крышей, которая блестит под солнцем, и белыми деревянными стенами, обшитыми сайдингом.
Стоит он на окраине городка, утопая в зелени кленов и сосен, с лужайкой спереди, где летом мы ставим гриль для барбекю, а осенью сгребаем опавшие листья в огромные оранжевые мешки.
В жару тут почти рай: веранда с качелями, где я люблю читать, попивая лимонад, и задний двор с небольшим сборным бассейном, гамаком, где мама иногда загорает в костюме Евы, подальше от чужих глаз.
Но этот рай портил наш черный кот, царапучий и кусачий, да еще отцовский ремень, что висел в шкафу, как напоминание о строгом воспитании и поддержании дисциплины.
В общем, наш домик – как сотни других в Вермонте: уютный, но без излишеств, с флагом США на флагштоке у крыльца и почтовым ящиком, раскрашенным в цвета звёздно-полосатого.
Моя комната на втором этаже – ничего особенного, но своя. Узкая кровать, на которой я сплю, и мама меня воспитывает, платяной шкаф, где я храню свои джинсы и футболки, да полка с книгами – от "Гарри Поттера" до старенького издания "Приключений Гекльберри Финна", ныне запрещенных, как анти негритянские.

На полу пушистый ковер,  у стенки письменный стол с моим старым ноутбуком и кучей наклеек на нём. А ещё свой душ и туалет – роскошь для девчонки вроде меня!
Кухня у нас открытая, с большой стойкой, где мы завтракаем, поедая панкейки с кленовым сиропом, который в Вермонте льётся рекой.
За стойкой – гостиная с потёртым кожаным диваном, старым телевизором и кофейным столиком, заваленным журналами про женскую и детскую моду. Уютно, но без понтов – всё, как у обычных американцев в наших краях.

На кухне открытой планировки достаточно места для хранения вещей, открывается вид на большую комнату и прилегающий уютный уголок для завтрака.
И в этом уютном домике не раз и не два я чувствовала себя босоногим Гекльберри Финном, которого папа воспитывал ремнем.
Сколько раз, лежа животом на подушке, попой вверх на кровати, я думала, что девочек так сурово воспитывать нельзя, но жаловаться некому.
Порка детей по законам нашего штата разрешена так же, как и хранение и ношение оружия!
Еще жизнь мне портил наш домашний черный кот, считавший, что он в доме главный: царапался и кусался, писал на ковер и гадил в обувь.
Если бы не ремень и не тот кот, моё босоногое детство в нашем вермонтском домике было бы почти идеальным. Но, как говорится, в Америке свобода – это не только оружие, но и строгие правила. А я, как Гекльберри Финн, всё равно мечтала о приключениях, лёжа на своей кровати попой кверху после очередной воспитательной "беседы".
В сущности, наш домик мало чем отличался от подобных же домиков, что разбросаны по всему штату.

А теперь немного о моей мамочке.

Ох, посматривали мужчины на мою мамочку! Высокая и стройная,  фигура как у античной статуи, кожа цвета бронзы и с жарким огнём в крови! Моя мамочка – настоящая красавица, хоть и полукровка. Высокая, под метр девяносто, с фигурой, как у моделей из тех журналов, что она иногда листает, потягивая кофе.
Волосы черные, как вороново крыло, длинные, до пояса, и кожа бронзовая, будто она только что вернулась с пляжа в Майами.
Глаза её искрят, как угольки, особенно когда она смеётся или, наоборот, сердится. Мама в молодости играла в баскетбол за школьную команду, и до сих пор у неё в шкафу висит старая спортивная форма с номером 18.
Мужчины на неё заглядывались – на заправке, в супермаркете, даже в церкви по воскресеньям. Но, как она сама говорила, "кому нужна женщина с ребёнком и такой кровью?"
Я же в неё не пошла: рыжая, как дед-ирландец, с веснушками и кожей, которая краснеет от малейшего солнца. Мама всегда шутила, что я – её маленькая "ирландская фейри", но ростом и характером я в деда.
Вдобавок, я рыжей уродилась, и кожа светлее, чем у нее. В дедушку пошла, наполовину ирландца! Одного упрямства на двоих хватит!
Смотреть-то мужики на маму смотрели, но кому нужна женщина-полукровка с ребенком...
Отец, да хранит Господь его душу, с честью защищал права США в Ираке, да там его и зацепил снайпер!

И вот настала пора рассказать об отчиме и его револьвере.

Папа, да хранит его Господь, погиб в Ираке, защищая "свободу и демократию". Тот день я запомнила навсегда: отчим, тогда ещё просто друг отца, обнял маму, утешая, а я сидела в углу и ревела.Гроб отца под американским флагом нам в Берлингтон привез папин друг, списанный по ранению: огромный, очень коротко стриженый мулат. Выше мамы на полголовы,  с коротким ёжиком волос и шрамом на щеке, который он получил ещё в армии.
Он выше мамы, а это редкость, учитывая её баскетбольный рост. Приехал он к нам в Берлингтон, когда привёз гроб отца, накрытый американским флагом.

Он остался на поминальный обед – мама наготовила жареной курицы, картофельного пюре и яблочного пирога, как полагается у нас в Америке.
А потом задержался в объятиях моей мамы и утешал ее, как мужчины умеют. Потом он уехал по делам, и мы с мамой думали, что навсегда.
Мама тихонько плакала и сурово выпорола меня ремнем за небольшую, в общем, провинность.
Тогда, спуская трусики в ожидании воспитания, я думала, что получаю так строго из-за того, что мешаю маминой личной жизни! И очередной мужчина уехал, и именно из-за меня! Он не вернется, а мне – ремень!
А он, уладив дела, пару месяцев спустя вернулся и насовсем остался.
Но отчим…   вошёл в наш дом, как входит офицер в казарму — уверенно, с чётким планом, с пониманием, что здесь он теперь отвечает за порядок, безопасность и дисциплину.

И я, в качестве довеска к маме, его не напрягала! Совсем! А вот наш черный кот решил доказать ему, кто в доме хозяин, и ошибся!
И да — он быстро со мной подружился быстро и объяснил правила. Не ласково, не сюсюкая, а по-своему: строго, но честно, по-доброму, и без обмана. Первым его «уроком» стал наш чёрный кот — домашний тиран, который царапал обои, гадил в туфли и нападал на всех, кто осмеливался пройти мимо.
— Твой отец, — сказал отчим, прицеливаясь в кота, — был настоящим мужчиной! Но его больше нет, а мне вот повезло!
Выстрел грянул, как удар молнии. Мне тогда показалось, что выстрел был как гром, запах пороха висел в воздухе, а я замерла, разинув рот. Воздух наполнился запахом пороха и чего-то тёплого, железного — крови. Кот даже не пискнул.
— Без мучений умер, — спокойно произнёс отчим, убирая револьвер.
 Этот револьвер — был его гордостью. Огромный, блестящий, с гравировкой орла на рукояти. Пять патронов. Каждый может поднять три тонны на метр!
Он показал мне, как чистит ствол — бережно, почти с нежностью. А потом собрал останки кота в мусорный мешок, как будто это была просто старая тряпка.

— Сэр… — дрожащим голосом спросила я, — а коту нашему почему так не повезло?
— Потому что он плохо себя вёл! — ответил он, погладив меня по рыжим волосам. — Кот должен знать своё место в семье! Не расстраивайся. Заведём другого — доброго, ласкового. В обувь гадить и ковры поганить  я никому не позволю. В доме должна царить дисциплина и порядок!
Я от его прикосновения задрожала.
— Сэр… а вы меня тоже убьёте? Или будете, как мама, ремнём драть, когда я не буду слушаться?
Он посмотрел на меня долго, но не сердито. А как смотрят на солдата перед боем — с оценкой, с надеждой.
— Ты не кот, — сказал он твёрдо. — Ты человек. Дочь женщины, которую я очень люблю. Надеюсь, мы подружимся и всегда сможем договориться.
И добавил, уже мягче:
— Пропылесось тут всё, проветри и уберись как следует. А я провожу кота в последний путь.
Вот так в доме у нас в доме появился настоящий мужчина, а домашний чертик исчез навсегда.

Нового кота мы завели через неделю. Рыжий, полосатый, толстый, прожорливый — и удивительно умный. Как только включался пылесос или начиналось «наказание», он молча уходил на кухню и садился у холодильника, будто знал: там нейтральная территория.
— Котик, ты меня понял? — отчим дал ему понюхать револьвер, потом посадил на лоток. — Будешь царапаться, прыгать на стол и гадить в обувь — пристрелю. Понятно?
Кот чихнул, поморгал и, к нашему с мамой изумлению, оказался понятливым, кошачью дурку включать не стал! Он признал в отчиме главного хозяина. И с тех пор в доме воцарился не просто порядок — воцарилось спокойствие.

«Повезло же мамочке…» —  Когда мама вышла замуж за него, всё изменилось. Не сразу — нет. Сначала он просто снова появился у нас в доме, уладив дела: высокий, спокойный, с голосом, как у грозы в горах — не громким, но таким, что земля дрожит.
Он не кричал, а говорил, открывая перед мамой коробочку с золотым обручальным кольцом. И мы его слушали.
Но самое странное началось позже. Отчим не просто устанавливал правила — он втягивал меня в свой мир: в гимнастику, в бег, в тир и стрельбу. В уход за оружием.
Сначала мне было интересно и чуть-чуть страшно. Потом — просто интересно: страх пропал. А потом… Отчим, по-военному разобравшись с нашим первым черным котом и принудив к чистоте и послушанию нового, не только показал мне, что может натворить револьвер, но и начал водить меня в тир.
С первого похода я полюбила стрельбу, хоть в тот, первый раз, ни одна пуля в мишень не попала. Зато я с первого выстрела почувствовала как внутри что-то выпрямляется. Как будто я становлюсь сильнее.
— Это мой «Freedom Arms Model 555», — говорил он, показывая, как целиться. — самой что ни на есть классической конструкции и формы. Только хардкор. отчим показал мне, как надо целиться и спускать курок, – однако рукоятка всё же позволяет уменьшить отдачу на руку и запястья стрелка. И никаких дульных тормозов, гидравлических откатов и прочего. Для тебя пока тяжеловат.
И правда — мне и двумя руками не удержать.

Его тяжелый револьвер мне тогда и двумя руками не удержать было, и мне в тире он брал пистолет напрокат, но за хорошую учебу купил мне "Smith & Wesson Bodyguard 380" – компактный полуавтоматический пистолет за четыреста долларов. Мой первый настоящий «друг».
Даже не представляете, как было приятно взять его в руки. Непривычная и какая-то очень сильная тяжесть.
– Это самовзводное оружие считается одним из самых безопасных, – объяснял отчим, показывая мне, как разбирать и чистить мой пистолет, – а его рукоятка с зазубринами для пальцев и накладкой "рыбная чешуя" делает ее очень удобной, емкость магазина на шесть патронов. И не смотри, что он кажется таким миниатюрным, что даже тебе по руке. С ним служат и военные, и полицейские.
И запомни: "Оружие любит смазку и ласку"! Теперь стрелять будешь в тире из своего оружия!
Вот такой пистолет купил он для меня, хоть и по своим документам.— Оружие любит смазку и ласку, — часто повторял он, — теперь стрелять будешь из своего.

А я… Я смотрела, как мама, увидев кольцо, стала на глазах расцвела. Как её глаза, раньше такие усталые — будто она всю жизнь несла на плечах мешок с камнями, — теперь светились.
Теперь она смеялась чаще. Даже пела, когда готовила завтрак. А потом — животик округлился, и стало ясно: скоро будет брат или сестра. Новый человек. Новый центр вселенной.
А я? Я осталась там же — на краю. Не потому что меня не любили. Просто… любовь теперь делилась. И мне доставалось меньше. Гораздо меньше.

Мы жили дружно. Призрак чёрного кота не возвращался. Но однажды, после поездки на озеро Шамплейн, внутри меня впервые вспыхнуло что-то тёплое и одновременно колючее — ревность.
Вермонт тогда был особенно красив: клёны в золоте, красные амбары на холмах, воздух пах соснами, жареным мясом и озёрной свежестью. Мы приехали втроём на старом «Ford F-150», с кулером лимонада, спальными мешками и пакетом углей. Отчим разжёг гриль, стал жарить кукурузу, рёбрышки и форель, которую поймал сам.
А мама… Мама сидела рядом в ярко-зелёном купальнике, гладила свой округлившийся живот и смотрела на него так, будто он — солнце, а она — цветок, который наконец-то увидел свет.
Они смеялись, шутили, держались за руки.
А я сидела поодаль, на старом одеяле, жуя бутерброд. И чувствовала, как внутри что-то кипит. Не злость. Не обида. А… боль. Тупая, глухая. Потому что я поняла: они — пара. А я — просто… приложение. Дочь от первого брака. Рыжая девчонка, которая должна убирать, помогать, не мешать.

Повезло же мамочке!
Двухметровый мулат — потомок белого и негритянки — умный, сильный, статный. Готовит, как шеф-повар. Стреляет, как снайпер. Работает в охранном агентстве, платит налоги, жертвует в церковь, косит газон и каждое воскресенье после службы потягивает местное пиво «Heady Topper» из банки с яркой этикеткой.
А я? Я просто… есть. И должна быть благодарна за то, что меня терпят.
Но странность в том, что… он не просто терпел. Он включил меня в свою жизнь, и воспитывал как умел. Учил, берёг, старался договариваться. Даже когда я капризничала, он не кричал — смотрел прямо в глаза и говорил:
— Мы — одна небольшая семья. А в семье дисциплина и никакого хаоса.
И постепенно я начала верить: может, я не лишняя. Может, я — часть этого нового мира. Не центр, нет. Но важная деталь. Как патрон в обойме. Маленькая, но без неё — выстрела не будет.
И когда я впервые попала в десятку тире, он не сказал «молодец». Он просто кивнул — как командир своему солдату. И этого было бы достаточно, но он повел меня в Мак Дональдс и позволил заказать все, что мне нравится

Жили мы дружно, призрак чёрного кота к нам не приходил, а потом, после поездки на озеро Шамплейн, я стала ощущать что-то похожее на ревность к маме.
Наш Вермонт – это не только клены, из которых сироп варят, и красные амбары, разбросанные по холмам, но и такие места, как Шамплейн, где вода сверкает под солнцем, а вокруг – леса и горы, будто сошедшие с открытки.
Летом там собираются все – от местных фермеров до туристов, которые таскают с собой фотоаппараты и заказывают кленовые конфеты в местных лавках.
Воздух пахнет соснами, жареным мясом и озёрной свежестью, а по выходным на набережной играет живая музыка – то фолк, то блюграсс, под который местные потягивают крафтовое пиво.

Первую совместную поездку на озеро Шамплейн я запомнила навсегда.
Мы поехали втроём на нашем старом пикапе "Ford F-150", с кузовом, заваленным спальными мешками, кулером с лимонадом и пакетом углей для гриля. Зона для пикника на берегу – это деревянные скамейки и столы из прочного материала, похожего на керамзитобетон, лёгкого и вандалоустойчивого, как раз для таких мест.
Вокруг – сосны, запах озёрной воды и дым от грилей, на которых отдыхающие жарят сосиски и бургеры.
 Отчим разжёг огонь, поставил решётку и начал готовить: кукурузу в початках, рёбрышки, замаринованные в соусе барбекю, и форель, которую сам поймал накануне, а мама сидит с ним рядом в купальнике и смотрит на него влюбленными глазами, гладит свой округлившийся животик, а я сижу поодаль, чтобы не мешать…
"Повезло же мамочке! – Думала я, управляясь со своей порций лакомств с гриля. – Отчим умен, статен, силен, потрясающе овощи с мясом и рыбу на гриле жарит! Кроме того, он метко стреляет!"
Мама, в ярком зелёном купальнике, сидела рядом, и, как мне показалось, светилась от счастья – они ждали малыша, и я это знала.
Она смотрела на отчима влюблёнными глазами, смеялась его шуткам, а я сидела поодаль на одеяле, жуя бутерброд и чувствуя, как внутри закипает что-то странное. Маму, как мне казалось тогда, он любил, даже слишком, наверное… А я… Ревность? Может быть.
"Умный, сильный, статный, готовит так, что пальчики оближешь, и стреляет, как снайпер. – думала я, – а я… я просто рыжая девчонка, которая должна убираться в доме, помогать на кухне и не мешать их счастью!"

Отчим  работал в охранном агентстве, приносил в дом приличные деньги, а по воскресеньям, после церкви, потягивал пиво "Heady Topper" – местное, вермонтское, из банки с яркой этикеткой.
Он честно платил налоги, жертвовал на церковь, косил лужайку и обожал свой револьвер "Freedom Arms Model 555", который чистил  за кухонным столом, пока я делаю уроки, ходил в тир и на стрельбище.
Подружившись со мной, он честно старался со мной договариваться, учил стрелять и обращаться с оружием.

– Меткость стрельбы из пистолета зависит от множества твоих качеств, как от будущего стрелка! Надо тренировать ноги и руки, иметь чувство баланса, знать технику и провести очень много часов за тренировкой и за практикой. В тире и на природе! Каждое утро, перед школой, он заставлял меня делать зарядку: отжимания, приседания и махи гантелями, которые он сам мне купил – лёгкие, пятифунтовые, чтобы "не испортить девчачью фигуру", как он шутил. Если я ленилась, он грозился не брать в тир, а это было хуже  ремня.
Вот так меня воспитывал мамин, можно сказать, идеальный семейный мужчина, герой, о таком муже могут только мечтать повзрослевшие девочки!

Но всё же я росла бедовой девочкой. А что вы хотите от рыжеволосой мулатки с примесью ирландской крови? Поняв это, отчим, к удивлению моей мамы, взялся не за ремень, когда я проказничала, а брал меня на пробежку по тропинкам вдоль озера или учил приёмам самообороны.
– Ты не просто девчонка, – говорил он, – ты моя напарница!
И я, как могла, старалась: бегала, отжималась, училась держать пистолет ровно, хоть руки и дрожали.
А по вечерам, когда мы возвращались домой, мама пекла блины с кленовым сиропом, отчим включал старый проигрыватель с пластинками Джонни Кэша, и мы сидели в гостиной, смеялись и планировали новую поездку – может, в горы Адирондак или на ярмарку в Миддлбери.
И всё-таки, глядя на них, я иногда думала: "Вот бы мне такого отчима… то есть, мужа, когда вырасту". Но это уже другая история.

– Девочка должна не только ковры пылесосить, но и уметь стрелять и драться! – говорил он маме. – И не пускать в ход кулаки по малейшему поводу и без повода! Может в Черлидинг ее отдать?
Но прыгать в группе Черлидинга — с помпонами в руках по сравнению со стрельбой из пистолета – это не то! Пистолет круче помпона!
– Сэр, не бейте меня, пожалуйста! – просила я, показывая отчиму очередной результат школьного теста.
– За это с тобой мама разберется! – отвечал он, строго посмотрев на меня, – а в тир со мной сегодня ты не пойдешь! Твои школьные тесты очень меня огорчили!
Чаще всего мне за шалости доставалось от мамы: когда пару шлепков по попе, как за школьный тест в тот раз, а более основательных наказаний – отцовский ремень.
Помню, проехала на велосипеде на красный свет, случилась на дороге заварушка, хоть и без битых машин, но с вызовом полиции, а вечером… Шлепками тут не обошлось!

Напрасно я молила маму о прощении! Бедная моя попа! Не понимаю, как она не лопнула, а я от боли не умерла!
И неделю без тира и без велика! Но в кемпинг в государственном парке в на  Изумрудное озеро   они меня с собой взяли.
Оказывается, за ночёвку в кемпинге надо заплатить. Мы приехали на место, оставили машину на парковке, отчим выбрал свободное место для палатки и оплатил карточкой контролёру в будке. Озеро площадью 20 акров, названо  так из-за своего изумрудного цвета.
Потом отчим разжёг гриль, и мы пили колу из огромных пластиковых стаканов. Он жарил лосося, завёрнутого в фольгу, и овощи – кабачки, перец, кукурузу.
– Жирная рыба вроде лосося – это чистое удовольствие, – говорил он, подбрасывая угли. – Масло не нужно, фольга всё сделает". Рыба таяла во рту, а запах гриля смешивался с озёрной свежестью, но потом… Ночью мама с отчимом легли спать в большом двуспальном мешке, а я в своем, отдельно.
Тут я впервые почувствовала, что ревную его к маме.
А потом ранним утром мне надо было собрать весь мусор и отнести его в контейнер и не заходить в палатку, а любоваться красотами природы снаружи.
Судя по звукам, доносившимся оттуда, они были сильно заняты, а я была третьей лишней!

Мама ждала ребёнка и искренне считала, что меня надо держать в строгости, а пистолет "Smith & Wesson", хоть и небольшой, по моей руке, вообще ни к чему!
Но муж сумел убедить ее, что занятия с пистолетом и рукопашному бою идут мне только на пользу: результаты моих школьных тестов стали гораздо лучше, но вот с поведением оставались проблемы.
А я… я была уже. Просто была — и всё. Не «в ожидании», не «в проекте», не как «радость будущего». Я — уже существовала в их мине. И существовала, как мне часто казалось, неловко. Как лишняя вещь в доме, которую никто не выбросил, потому что «жалко», но и не ставил на видное место — «мешает».

Отчим воспитывал меня так, как умел. Строго, но не жестоко. По-доброму — не ласково, а справедливо. Он не кричал, не бил, но если говорил: «Сделай», — это значило: «Сделай сейчас, без споров». Если он смотрел молча — это было хуже любого наказания. В его глазах читалось: «Я верил, что ты справишься. Ошибся?» — и от этого мне становилось в тысячу раз больнее, чем от ремня.
У него не было сына. Только я — падчерица, рыжая, дерзкая, с веснушками и взглядом, который, по словам учительницы, «вызывает у других детей желание драться». Но я согласилась жить по его правилам. Не скажу, что  сразу, не легко. Но согласилась — потому что впервые в жизни почувствовала: меня замечают, не как «проблему», не как «наследие бурного прошлого», а как человека, с которым можно строить что-то настоящее.

Мама же… Мама искренне считала, что меня надо держать в строгости. Что «рыжие — все с характером», что «если не прижмёшь в детстве — вырастет дикаркой». И когда отчим принёс домой мой Smith & Wesson Bodyguard 380, она чуть не заплакала.
— Да что это?! — воскликнула она, глядя на маленький пистолет в моих руках. —  Зачем ей это вообще?! Это же… опасно!
Она схватилась за живот, будто боялась, что даже вид оружия навредит её будущему ребёнку.
— Это ни к чему! — повторяла она, почти шепча. — Ни к чему!
Но отчим не стал спорить. Он просто сказал:
— Посмотри на неё. Раньше она возвращалась из школы с разбитыми коленками и синяками под глазами. Теперь — с грамотами за лучшие результаты по математике и естествознанию. У неё появилась осанка. Уверенность. Цель.
И добавил тише, только для мамы:
— Ты хочешь, чтобы её снова избивали по дороге из школы домой только за то, что она «цветная»? Что у неё рыжие волосы и кожа светлее твоей? Что она не вписывается ни в одну коробку?
Мама замолчала. Потому что знала: он прав.

Да, я не белая. И не чёрная. Я — между. Цветная, но гораздо светлее мамы, с рыжими, непослушными волосами, которые никогда не лежат, как надо, и с характером, который тоже не хочет «лежать». В школе меня дразнили: то «огненная ведьма», то «белая обезьяна», то «полукровка без роду-племени». А когда начиналась драка — я уже не убегала, а дралась. Жёстко, хоть и дома можно нарваться за драку на ремень от мамы. Потому что лучше ударить первой, чем ждать, пока тебя назовут «уродкой» в сотый раз. Отчим не одобрял драк. Но он понимал их причину и не позволял маме брать ремень, если считал, что зачинщица конфликта не я.
— Тренировка по рукопашному бою состоит из двух частей, — объяснял он, пока мы делали разминку в гараже, превращённом в мини-зал. — Технико-тактическая подготовка и физическая. В драке на улице или на войне — неважно — ты должна на каждой тренировке шлифовать азбуку боя. И постоянно пробовать что-то новое. Сегодня — блоки. Завтра — болевые. Послезавтра — уход от захвата.
Он заставлял меня прыгать на скакалке до тех пор, пока ноги не дрожали. Заставлял делать растяжку, хотя я плакала от боли. Но никогда не говорил: «Брось, если трудно». Он говорил: «Если трудно — значит, ты растёшь».
После тренировок тело ныло так, будто меня избили. Мышцы горели, но бросать не собиралась. Потому что впервые в жизни я чувствовала: я контролирую не только своё тело, но и свою силу, и свою жизнь.

И параллельно — стрельба. Тир каждую субботу, при хорошей учебе. Разборка и сборка пистолета вслепую. Чистка, смазка, проверка предохранителя. «Оружие любит ласку», — повторял он, и я верила: если относиться к нему с уважением, оно не предаст.
Школьные тесты действительно стали лучше. Учителя удивлялись: «Как ты так резко поднялась с троек до пятёрок?» А я помалкивала. Не надо знать преподавателям, что теперь я знаю, как держать равновесие в боевой стойке, легче держать равновесие и в мыслях. Что, когда умеешь контролировать дыхание перед выстрелом, легче контролировать панику перед контрольной.
Но поведение… Поведение оставалось проблемой. Потому что я была сама собой. Не идеальной домашней дочкой. Не тихой девочкой из рекламы благотворительного общества. Я — та, кто жестко отвечает тем, кто лезет первым. Кто не терпит несправедливости. Кто не просит — а берёт.

Мама, узнав о драках, вздыхала. Отчим — кивал.
— Она не сломается, — говорил он, не позволяя маме брать ременьо. — Она закалится.
И я знала: он говорит не только о боевых искусствах, но и обо мне. О том, кем я стану — несмотря на всё. Несмотря на цвет кожи, на рыжие волосы, на отсутствие отца, на нового ребёнка в семье, на страх мамы, на насмешки в школе. Он в меня верил.
А я… я старалась быть достойной этого доверия.
***
– После того, как ты освоила правильную стойку стрелка, –  он ставил меня босиком на ковер или на лужайку перед домом, и заставлял подолгу держать незаряженный пистолет двумя руками, –  необходимо отработать хват оружия. Именно от него в дальнейшем будет зависеть точность  стрельбы!
Мама видела наши тренировки по обращению с оружием и рукопашному бою. Она их не приветствовала,  но и не мешала, считая – место девочки дом и хозяйство, а не носы в школе разбивать и не палить из пистолета.
А я с первого похода в тир я обожаю стрелять! Это так здорово держать в руках и приручать свою стреляющую машинку. И в моей мишени дырок все больше и они все ближе к яблочку! Никаких мохнатых помпонов с которыми прыгает школьная команда Черлидинга я не признавала!

– Оружие девочки – пылесос! И место ее на кухне! – говорила нам мама, после очередного похода в тир. – От вас порохом пахнет!
– Ну и что, у нас дома душ есть! А жарить на гриле я сам ее научу! – отчим не видел в запахе пота и пороха ничего плохого.
–  Отжимание, пресс, приседание по тридцать  раз, только потом разрешу пистолет взять! А потом будем осваивать гриль!
После тренировок в тире на нас оставался слегка кисловатый запах, напоминающий нечто среднее между дымом от  горящих хвойных иголок и сосновых стружек, а после рукопашного боя от нас несло потом так, что никакая "Rexona"  не помогала.
– Немытых и пахучих за стол не пущу! – строго говорила мама, отправляя нас отмываться после тренировок.
***
Лето у нас в Вермонте — жаркое, влажное, липкое, как мёд на пальцах. Воздух густой от запаха сосен, свежескошенной травы и дыма с гриля. Дома мы все ходили босиком: мама — в лёгком платье до колена, я — в коротких шортиках или футболке, которые подарил отчим (он знал: мне нравится быть свободной, не стеснённой), а он сам — в камуфляжной майке и джинсовых шортах чуть выше колена, с татуировкой на предплечье и взглядом, который всё видит, но редко осуждает.
Теперь прятать голые ноги от кота не было надобности. Наш новый рыжий котик был тихим, как тень, и уважал границы. Как и я научилась их уважать — постепенно, через пот, страх и странное, почти воинское уважение к тому, кто стал моим отчимом.

— Пистолет всегда направляй только на мишень, — учил он, стоя рядом, пока я держала свой Smith & Wesson. — Не опускай ствол вниз. И ни в коем случае — на человека. Даже если уверен, что он разряжен. Особенно если уверен.
Он говорил это спокойно, но в голосе звенела сталь.
— А если не будешь слушать маму или плохо учиться — будешь только теорию зубрить. Без практики. Без тира.   Без гриля. Поняла?
— Поняла, сэр…
— Тогда отработай удары. Прямой «джеб». Резко. Чётко. В цель.

Он надевал на руки специальные рукавицы-подушки, и я била в них до тех пор, пока руки не начинали дрожать, а дыхание — сбиваться.
 Он не кричал. Не торопил. Просто стоял. Ждал. Смотрел. Учил.
Сейчас в новостях снова шум: «Байдену выговаривают, что якобы дочь в душе мыл».
Ну и что?
Мой отчим в душ ко мне не лез. Я давно сама мылась — быстро, без лишних слов, без просьб о помощи. Ни от мамы, ни от него. Я знала: взросление — это когда тебя перестают спрашивать, хочешь ли ты помощи. Просто ждут, что ты справишься.

А он… он учил меня другому.
Жарить мясо. Готовить рыбу. Следить за временем, за огнём, за текстурой.
— Филе-миньон, — объяснял он, переворачивая стейк щипцами, — самый нежный. Без жира. Без крови. Мама не любит кровь. Так что готовим до средней прожарки — чтобы внутри было розовым, но не сочилось.
Он показывал, как сбрызгивать водой, чтобы не подгорело. Как смазать маслом, чтобы образовалась та самая «плёнка», которая держит сок внутри.
Мы с мамой пробовали повторить — но у нас никогда не получалось так вкусно. У него было что-то… почти священное в этом ритуале. Гриль — его алтарь. Огонь — его союзник. А стейк — дар семье.

Но лето было не только про еду. Были игры, тренировки и купание в бассейне. Были «летние души» из шланга, когда вся семья, смеясь, поливала друг друга на лужайке. Только я не могла просто стоять и радоваться.
— Возьми пистолет! — командовал отчим, пока мама направляла струю воды мне в спину. — Удерживай правой! Левой поддерживай кисть! Ноги — в стойку! Не теряй равновесие!
Я стояла босиком в мокрой траве, в крошечном купальнике, дрожа от напряжения, пытаясь не упасть, не выронить оружие.
— Сэр… — спросила я однажды, переворачивая мясо на решётке, зная, что натворила в школе (опять драка, опять вызов директора), — а ремень… обязательно будет?
Мой голос дрогнул. Я боялась не боли. Я боялась разочарования.
Потому что наказание с его участием часто снилось мне по ночам — холодное, точное, без злобы, но без жалости. А в реальности… в реальности я не хотела этого. Хоть и заслужила.
— Это как мама решит, — ответил он, не глядя на меня. — А пока — побрызгай мясо водой. И не зевай. Стейк горит.

Ну, а за косяки по-прежнему рассчитывалась моя попа…
Мамочка, выйдя замуж, воспитывала меня всё тем же старым кожаным ремнём из сыромятной кожи — память о моём папочке, царство ему небесное. Эта штука жалила, как оса в жаркий июльский полдень.
Её старый кожаный ремень — сыромятный, тяжёлый, с памятью о моём родном отце — по-прежнему висел в шкафу. И когда я «косячила», он свистел в воздухе, жалил, как оса в июльский полдень. Больно. Унизительно. Но… знакомо. Как будто это была часть нашей связи — боль, которая доказывала: ты всё ещё моя.

А отчим? Он — двухметровый мулат, бывший военный, крепкий, как вермонтский клён, и в два раза суровее любой бури в этих горах — меня пальцем не трогал, не орал, не унижал, а просто… лишал! Запирал мой пистолет в сейф. Не брал в тир. Заставлял убирать лужайку, мыть гриль, отменял тренировки! И это было хуже ремня. Потому что это значило: ты не заслужила доверия.
А по ночам…
По ночам я лежала в своей комнате и слушала, как они в соседней — мама и он — шепчутся, смеются, целуются. Иногда — страстно, почти яростно. Как будто весь мир для них сжался до одной кровати, одного дыхания, одного имени — наш малыш, который вот-вот родится.
А я? Я лежала в темноте, сжимая подушку, и чувствовала, как внутри растёт что-то горькое.
Им — любовь. Им — будущее. Им — тепло, страсть, надежда. А мне — ремень или лишение удовольствий. Или молчаливое: «Ты должна быть лучше».

Шарлотку с яблоками я тоже освоила под его руководством. Несмотря на свою простоту, это блюдо популярно и любимо многими, не исключая меня, мою маму и отчима. А для меня… для меня она была чем-то большим. Ведь когда ты все сидят за столом, а с центре шарлотка и все тебя благодарят  — значит быть замеченной.
Когда отчим поливал мой кусок взбитыми сливками из нашего холодильника, я чувствовала: здесь я — не лишняя. Здесь я — дома.


А вот отчим?
Этот мужик —бывший вояка, крепкий, как вермонтский клён, и в два раза суровее.
Он никогда не спорил с мамиными методами воспитания, но за всё время в нашем доме ни разу меня не отлупил, стейков не лишал, да и в шарлотке с яблоками из нашего сада, да с взбитыми сливками, всегда оставлял  честную долю. Но, чёрт возьми, за косяки он запирал мой любимый "Smith & Wesson" в сейф и в тир меня не брал! После прыжков со скакалкой и холодного душа на заднем дворе так хотелось пострелять. Ну просто кошмар!
По ночам я слышала, как они с мамой в соседней комнате ворковали, страстью пылали, а я лежала и завидовала, аж зубы скрипели. Им — любовь, а мне — ремень или лишение радостей жизни. Обидно, черт побери!

Все знают, что от смешанных браков рождаются красивые и здоровые дети. Так и вышло — у меня появился братишка. Я помогала маме с малышом, на кухне орудовала, в саду копалась, с пылесосом управлялась, как заправский ковбой с лассо. Но стоило мне в школе вляпаться в неприятности, как из шкафа доставался папин ремень. Отчим, правда, баловал меня по мелочи: если я приносила хорошие оценки, он пёк мою любимую шарлотку, такую, что корочка хрустела, как первый снег в Вермонте. А если я косячила по мелочам, он заступался, говорил маме: «Погоди, не только попа должна за её шалости отвечать».
Самое страшное наказание от отчима –  отменить поездку в тир или тренировку по стрельбе и рукопашке. Но я, как назло, всё равно умудрялась влипать в неприятности, и мама снова тянулась за папиным ремнём.
Зато пистолет с каждым разом всё лучше становился продолжением моей руки, слушался, как верный пёс. У нас в Вермонте к оружию относятся с любовью. Хоть взрослые и голосуют за демократов, которые вечно пытаются урезать права стрелков, к огнестрелу тут относятся спокойно, как к старому другу.

Всё изменилось после нашего семейного похода. Пока мама возилась с младенцем, отчим взял меня на Аппалачскую тропу. Мама отпустила нас, но строго-настрого велела слушаться его беспрекословно.
Отчим экипировал меня, как рейнджера: новые кроссовки, военные «неубиваемые» носки, кобура, подсумки, пояс — всё по высшему разряду.
—  Стрельба по мишеням на государственных землях разрешена, — сказал он. — Там и будем тренироваться, на землях Бюро по управлению. Специальное место для таких, как мы, стрелков!
Настрелялись мы там вдоволь!   
– Стрелять надо не только в тире, но и на природе. Учись стойке, хвату, плавному спуску, –  учил он –  Мишени разные бери. И привыкай к кобуре — пистолет должен стать частью тебя. Пора, малая!»
Ночевали мы в палатке. Так хотелось забраться к нему в спальный мешок, но я постеснялась даже заикнуться об этом. А потом я знатно накосячила: обиделась, что он взял для себя больше патронов, чем для меня, и рванула в лес. И, конечно, потерялась. Сижу, реву, думаю: «Сейчас найдёт и пристрелит, как нашего чёрного кота, чтоб в другой раз неповадно было!»
Патронов у него полно, на меня точно хватит. Может, самой застрелиться, чтоб волки не сожрали? Страшно, стыдно, а жить-то хочется! Остался один патрон в магазине. Помолилась я, выстрелила в воздух. И слава Богу, что он есть даже для рыжих мулаток! Отчим нашёл меня по звуку выстрела.

— Я твой "Smith & Wesson" из тысячи других узнаю! — говорит. — Жива, Рыжик мой!  Обнял, поцеловал в щёку, растрепал мне косички и поцеловал свой нательный крест. «Но дома разберём твоё поведение. Я же больше патронов взял, чтоб приучать тебя к большому пистолету. А теперь… отложим это. Надолго!
 «Дура я, дура!» — что ещё я могла о себе подумать? Сама всё испортила.
Нашёл он меня, домой привёз, но обещанную разборку устроил. Рассказал маме о моей выходке, и из шкафа сам достал  ремень. Сам он, правда, не стал меня пороть.
Я просила прощения, клялась, что буду самой лучшей девочкой на свете.
В этот раз он не ушёл из комнаты, как обычно, за котом, когда мама задрала мне платье и спустила трусы. Я сама легла животом на подушку вытерпела заслуженную порку, не издав ни звука. А его слова: «Хватит, моя медовая» — стали самыми лучшими в моей жизни.
Такой вот у меня отчим! Добрый, но строгий и справедливый. Мамочке с ним повезло, и мне, чёрт возьми, тоже!

Ремень от отчима
Взрослые говорили, что по статистике в нашем штате цветных детей чаще порят. Я тогда толком не знала, что такое статистика, но что такое порка знала очень хорошо! Я тогда не шибко разбиралась, что такое статистика, но уж про порку знала всё, и не понаслышке!
Спустя пару лет мне всё-таки довелось отведать ремня от отчима. Как мне относиться к маминому мужу?
Я звала его «сэр» — у нас в Вермонте так вежливо обращаются к мужчинам, — любила маму, хотела, чтоб она была счастлива, но, чёрт возьми, уже мечтала урвать кусочек её счастья для себя. Только как это сделать, я пока не раскусила. Делилась я своими мечтами только с рыжим котом. Этот мохнатый приятель сидел у меня на коленях, мурлыкал, пока я гладила его и выкладывала все свои секреты. Он-то не проболтается!

И вот я опять влипла.
Сама виновата, конечно. Нарвалась по-крупному. Не удержалась. Воспользовалась тем, чему научил отчим — не для игры, не для тренировки, а по-настоящему. По-взрослому. По-жестокому.
Шла я одна после школы — как обычно, с рюкзаком за плечами, в тех самых шортиках, что подарил отчим, и с мыслями о том, как бы не опоздать домой до того, как он вернётся с работы. А тут — они. Четверо. Местная шпана: из тех, кто считает, что наша школа весь район — их вотчина, а все остальные — либо рабы, либо мишени.

Они выследили нас днём на фермерском рынке. Там, у лотка с яблоками, этот парень — очкастый, лопоухий, с прыщами и голосом, как у испуганного кролика — протянул мне спелое «Ханикрисп» и сказал: «Ты заслуживаешь чего-то сладкого». Прямо при всех. Прямо там, где ходят эти… животные. Я не хотела принимать. Но он так искренне смотрел… Ну и  я взяла, улыбнулась и сказала «спасибо».
А они — запомнили.
«Белый ботан дружит с мулаткой?» — прошипел один из них, подходя ближе. — «Мы преподадим ему урок, который он не забудет.».

Они решили проучить его за «предательство расы». За то, что осмелился быть добрым к «цветной». Но не учли одного: я давно не та, кого можно отодвинуть в сторону.
Когда они загнали его в переулок после уроков — я была рядом. Не случайно: шла за ним, потому что знала: если они его сегодня не тронут, завтра сделают это хуже. А он… он даже кулаки сжать не умел. Чистокровный янки, да, но и батан,  хрупкий, как стекло. Шансов у него не было.
—  Мы заставим его пожалеть о том дне, когда он связался с этой цветной полукровкой!
Только вот план шайки рухнул в ту же секунду, когда я шагнула из-за угла.
— Вы обо мне мне? — спросила я, снимая рюкзак и бросая его на асфальт.
Они засмеялись.
— О, рыжая обезьяна сама лезет под нож!
Я не ответила, а просто вспомнила слова отчима:
«В драке не болтай. Бей: быстро, точно. До тех пор, пока противник не перестанет быть угрозой». И ударила.

Первого — прямым «джебом» в солнечное сплетение. Он согнулся, как тряпичная кукла. Второго — коленом в пах, потом локтем в челюсть.
Третий попытался схватить меня сзади — я ушла в поворот, как на тренировке, и врезала пяткой в колено. Послышался жалобный вопль.
Четвёртый — самый крупный — замахнулся кулаком, в которым был сжат булыжник. Удар второй рукой я от него пропустила. Рассадил мне губу. Но я уже знала: страх делает потерпевшего медленным. А меня — нет.

Старания ми отчима я была тренирована, как заправский рейнджер. Руки — крепкие. Ноги — как пружины и могу бить и с правой, и с левой.
Могу держать равновесие на мокрой траве мокром асфальте, босиком или в кедах, с разбитой губой и сердцем, бьющимся где-то в горле.
Отчим учил не только стрелять. Он учил выживать.

Дралась я без разговоров, без криков. В кровь — да, но не наповал. В свои двенадцать я, конечно, никого не убила. Но оставила им такую память, что до сих пор, небось, просыпаются ночами, чувствуя, как рыжая мулатка  врезает им в челюсть и говорит:
— Тронете его ещё раз — следующий раз будет хуже сказала я им, поняв, что воинственный пыл всей компании куда-то делся.
А потом… тишина.
Он стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене переулка, дрожа всем телом, как будто его только что вытащили из ледяной реки. Очки съехали на кончик носа, одна линза треснула по диагонали — от удара, который так и не случился, потому что она встала между ним и кулаками.

— Ты… ты… — заикался он, глядя на меня, как будто я только что сошла с обложки комикса или вышла из пламени. — Ты их… всех…
Я молча подняла свой рюкзак, вытерла костяшки о шорты — там уже проступали царапины и кровь — и подошла ближе.
— Пошли, — сказала просто. — Пока они не очухались.
Он не двинулся. Стоял, широко раскрыв глаза за разбитыми стёклами, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как на «ту самую мулатку с рыжими волосами», не как на «странную девчонку, которая ходит в тир и говорит мало», а как на кого-то… настоящего.
— Ты… боевой ангел? — прошептал он, и в его голосе было столько потрясения, что мне стало неловко.
— Нет, — ответила я, чуть усмехнувшись. — Просто умею драться. А ты меньше читай комиксы!
— Но… зачем? — Он наконец оторвался от стены, но шагнул не вперёд, а ко мне — будто боялся, что я исчезну. — Они же… они бы меня просто побили и всё. А теперь… теперь у тебя будут большие проблемы!

— У меня всегда большие проблемы, — пожала я плечами. — А ты этой проблемой не стал. И вообще... Проблемой больше, проблемой меньше! Так что иди.
И он пошёл за мной. По дороге он сунул руку в карман куртки, достал шариковую ручку и маленький блокнот в клеточку — тот самый, в котором записывал формулы по физике и иногда рисовал звёздные карты.

— Подожди! — сказал он, и в его голосе вдруг появилась решимость. — Я… я хочу быть твоим другом. Настоящим. Не просто «привет-пока». А чтобы ты знала: если тебе понадобится кто-то… кто навсегда запомнит, что ты сделала сегодня… это буду я. Он протянул мне блокнот, указывая на чистую страницу:
— Напиши своё имя. Полностью. Чтобы я точно не забыл.
Я замерла. Никто никогда не просил моё имя так. Не из любопытства. Не из страха. А как будто оно — сокровище.
— Эмили Роуз Уильямс, — сказала я.
— Emily Rose… — повторил он, будто пробуя на вкус. — Красиво. Как в книге.
И тогда он впервые улыбнулся — робко, с надеждой, с благодарностью, которую не мог выразить словами.
— Спасибо, Эмили. Я… я сегодняшнего никогда  не забуду.
Мы пошли. Он — чуть позади, всё ещё дрожащий, но уже не от страха, а от чего-то другого: от переполнявшего его чувства, от осознания, что мир не так чёрств и жесток, как до этого для казался.
А я шла чуть впереди, чувствуя, как внутри растёт странная тяжесть. Не от боли, а от ответственности за этого  очкастого, прыщавого и лопоухого янки!
Потому что я поняла: я не просто защитила его, а изменила его взгляд на всё.
И, возможно, — на меня.

А по дороге домой, пока он рассказывал, как собирался подарить мне то яблоко не просто так, а потому что «оно было самым красным, как твои волосы», я думала:
«Это Ева дала Адаму яблоко! А тут наоборот, я взяла и совершила грех! Нарушила ли я правило отчима?»
Да, я дралась. Но не для славы. Не из злости. А чтобы один мальчик, который верит в добро, не разуверился в нём навсегда.
Был ли другой выход?
Может, и был. Но не для него: быть ему сегодня битым и сильно. А для меня — нет.
Много лет спустя, когда он наденет на мой палец кольцо и скажет: «Ты всё ещё мой ангел-демон», — я улыбнусь и вспомню тот переулок, разбитые очки и дрожащий голос мальчика, который первым увидел во мне не проблему, а человека.
А тогда, в двенадцать лет, я просто повела его домой — и впервые почувствовала, что сила может быть мягкой. Если её использовать ради того, кто не может постоять за себя.

А мама в это время лежала в больнице.
Родила. У нас появилась сестрёнка — крошечная, розовая, с пушком на голове и криком, который, как сказала медсестра, «обещает характер».
Мама была счастлива. Уставшая, но сияющая.
А я… я принесла домой записку из школы.
Отчим, прочитав записку из школы «Ваша дочь участвовала в массовой драке. Причинила телесные повреждения четырём учащимся. Один — с подозрением на перелом надколенника. Рассматривается вопрос об исключении».

Отчим прочитал записку молча, глянул на мои сбитые кулаки и разбитую губу, спокойно велел мне идти в свою комнату, как только мы уложили братишку спать. А дальше… дальше мне было стыдно до чёртиков.
Потом посмотрел на мои сбитые костяшки, на разбитую губу, на грязные кеды.
Не закричал. Не ударил. Просто сказал:
— Как уложим братишку спать — иди в свою комнату. Жди меня.
И я пошла. Сердце колотилось. Не от страха перед ремнём, а от стыда.
Стыда до чёртиков.
Потому что я знала: он гордился мной — когда я стреляла метко, когда пекла шарлотку, когда молча делала уроки под звук его чистки револьвера.
А теперь… теперь я показала, что всё это — лишь оболочка. Что внутри — всё та же дикая, необузданная девчонка, которая решает всё кулаками.
И когда он вошёл в комнату, закрыл дверь и сел на край моей кровати, я не смогла даже взглянуть ему в глаза.
— Расскажи, — сказал он тихо. — Всё по порядку.
И я честно рассказала про яблоко, про рынок. Про то, как они смеялись. Про то, как ботан дрожал. Про то, как я просто не могла уйти, оставив его одного против четверых.

Мы с отчимом коротко потолковали, и я честно выложила всё про школьную заварушку: и про шпану, и про очкастого ботана с его яблоком и про то, как я дралась одна против четверых.
— Ты могла позвонить мне. Или учителю. Или просто уйти с ним другой дорогой!
Я кивнула.
— Знала, но в тот момент я видела не американскую “систему”, а его дрожащие руки. И поняла: если я не встану между ним и ними — никто не встанет.
И тогда он сказал то, чего я боялась больше всего:
— Иногда мир не успевает прийти на помощь. А ты — уже здесь! Поступок, можно сказать, геройский, но против закона, — отрезал он. — Придётся тебя, защитницу слабаков, наказать, и сурово.
Он сказал только «заголись», но я, как дура, разделась догола. Думаю, раз хватило смелости разобраться со шпаной, то и с отчимом справлюсь. Но мысли о том, что сейчас будет, лезли в голову, как мухи на варенье.
«Неужто он меня из своего здоровенного револьвера прикончит, как того чёрного кота?» — мелькнуло в башке.
Рыжий кот, увидев меня без одежды и догадавшись, что сейчас начнётся, шустро смылся на кухню.
— Даже кот твой и тот сбежал, бесстыдница!
 Он оглядел меня с ног до головы, не повышая голоса, но выговаривая за провинность и за моё «бесстыдство».
Честно говоря, мне было стыдно — аж уши горели. Это тебе не в купальнике под летним душем на заднем дворе плескаться. Я стояла, прикрывая низ живота руками, а он строго спрашивал, понимаю ли я, что он вынужден так поступить из-за моего поведения, раз мама в больнице и не может сама заняться моим воспитанием.
— Да, сэр! Вы можете меня наказать! — кивала я, бормоча «йес», и сама согласилась на порку, думая, что после этого он меня ни в тир, ни на тренировку больше не возьмёт.
От его голоса у меня мурашки бежали, а сердце колотилось где-то в пятках. «Вы можете наказать меня, сэр!» — выдавила я, глядя ему в глаза.
Он велел лечь на кровать и достал из шкафа папин ремень.
— Сейчас будет больно!  — подумала я, покорно ложась животом на подушку, отчего попа задралась кверху.
«Нарвалась, сама же и согласилась!»
Отчим придерживал меня за поясницу второй рукой. Последние секунды перед поркой — как перед дракой: нервы на пределе, смесь стыда, страха и какого-то странного, почти сладкого ожидания. Я ведь сама, добровольно, дала добро на это наказание! А что делать? Мама вернётся — ещё круче всыплет!

И вот началась моя первая порка от отчима.

Первый удар был такой, что мамин ремень показался бы лёгкой щекоткой. Зад вспыхнул, как вермонтский лес в пожаре. Я дёргалась, мотала головой, сучила ногами, но ни разу не вскрикнула. После двадцати ударов он дал передышку, тяжело дыша, и велел перевернуться, чтоб «располосовать равномерно».
Я подчинилась, встала, снова легла — и опять больно, чёрт возьми, до слёз! Я извивалась, виляла попой, но вытерпела молча до конца. Братишка, слава богу, так и не проснулся.
— Достаточно! — после сорока ударов, по десять за каждого драчуна, отчим остановился. Сама порка удовольствия не доставляла, только ожидание и подготовка вызывали какой-то странный трепет. Но боль перебила всё — никакого кайфа, только жжение.
— Я не слишком жесток, — сказал он, глядя как-то странно, будто сам перепугался. — Ты не только носы им разбила, но и доброе дело сделала!
— Да, сэр, вы вправе меня наказывать, — ответила я. — Я сама согласилась. Заслужила, но, чёрт возьми, сурово вышло!

Потом он взял боевые перчатки и поставил меня, всё ещё голую, на спарринг.
— Ну, бесстыдница, боль ты вытерпела достойно, теперь докажи, что можешь дать сдачи! Прямо так, без штанов, отрабатывай джеб — справа, слева!
 Мы бились долго, хоть попа и ныла, как после верховой езды на старом седле. Только потом он отправил меня в душ, а после позвал пить чай с мёдом из местных ульев.
Он за чаем долго молчал, глядя, как я сижу на подушке и медленно разворачиваю шоколадку — ту самую, что держал про запас для особых случаев. Потом вздохнул.
— Ты защитила слабого. Это хорошо.
Но ты выбрала насилие, когда могла позвать учителя, вызвать полицию, уйти с ним другой дорогой. Это — плохо.

Он встал, подошёл к окну, где наш рыжий кот свернулся клубком на подоконнике.
— Ты не ребёнок больше. Ты — солдат. А солдат должен знать: лучшая победа — та, в которой никто не пролил кровь.
Помолчал. Потом тихо добавил:
— Ты сама дала согласие на свое наказание. Но… видеть, как ты стискиваешь зубы и не плачешь… Мне это не даёт покоя. Ты поступила мужественно. Даже слишком.
Он обернулся.
— Ты честно вытерпела ремень. Показала, что из тебя растёт настоящий боец. Шоколадку ты честно заслужила.
Маме про драку и наказание я сам расскажу. Но про спарринг — ни слова. Если она узнает, что я не лишил тебя тренировки, нам обоим влетит — и тира, и походов на Аппалачскую тропу надолго не видать!
— Да, сэр! — оживилась я. — Но раз тренировка не отменяется, то и тир не отмените? И, может, заедем в «МакДак» за бургерами, если я покажу хорошие результаты? А ещё лосось на гриле, когда мама вернётся?
Кот глядел на меня с сочувствием, будто понимал всё.
— Наказание — и прощение! Второй раз не наказываю! — отрезал отчим, но в уголках глаз мелькнула улыбка. — Будет тебе и тир, и «МакДак» за меткую стрельбу, и лосось на гриле, когда мама из больницы вернётся. А в каникулы — снова в горы, на Аппалачскую тропу!
Ночью я долго ворочалась, не могла уснуть. Не от боли — та уже утихла.
А от странного, тёплого чувства: он не просто простил меня. Он уважает меня. По-настоящему. Да как тут уснешь, когда попа пережила настоящую инквизицию?

Мама, узнав про школу и порку, не разозлилась ни на меня, ни на отчима. С тех пор они разделили обязанности по моему воспитанию. А я и не возражала! Отчима я зауважала ещё больше. В тир он меня взял, в «МакДак» заехали, лосось на гриле был пальчики оближешь, а шарлотку я и правда испекла — хрустящую, как вермонтская осень.
Удивительно, но из школы меня не исключили! Да, я нарушила правила — драка есть драка. Но, как оказалось, мой поступок оказался морально оправдан не только в моих глазах, но и в глазах учителей, школьного консультанта и даже местного шерифа. Шериф, он же школьный куратор не поленился — лично обошёл дома всех четверых хулиганов и серьёзно поговорил с их родителями. А заодно заехал к родителям ботана — чтобы убедиться, что с ними всё в порядке и они знают: их сын в безопасности.
Позже мама рассказывала, что один из отцов даже извинился. Стыдно стало, видимо. В общем, потерпевшей только моя попа и оказалась.
***
Прошло три года, мне стукнуло пятнадцать. Звёзды над Вермонтом горят, как фонари над Мейн-стрит в Берлингтоне, младшие братишка и сестрёнка сопят в своих кроватках, а моя попа после очередной честно заслуженной порки уже не так горит. Мама с отчимом в своей комнате постанывают, а я, как последняя грешница, стою у их двери, в чём мать родила, подслушиваю, ласкаю себя руками. Между ног жарко и мокро, а в груди — сладкое томление, как от маминой шарлотки с кленовым сиропом. Прислушиваюсь к звукам и стонам и ласкала сама себя... До разрядки! И все!
Хорошо, что они слишком заняты друг другом, чтоб застукать меня за этими ночными вылазками. Всыпали бы ремнём так, что мало не показалось бы, и в поход на Аппалачскую тропу точно не пустили!
Мы снова отправились в поход, только я и отчим. Мама осталась дома с малышами, наказав мне слушаться его, как рядовой  заправского сержанта. Маршрут шёл вдоль хребтов Зелёных гор, по Аппалачской тропе, где пахнет соснами и свободой.
На озере я надела свой новый купальник — четыре треугольника ткани на верёвочках, такой, что у местных парней челюсти отвисли бы.
Думала, хоть на отчима подействует! Он же видел меня голой, да и без мамы рядом я уже не та мелкая девчонка — подросла, формы округлились.
Но этот двухметровый мулат даже бровью не повёл! Обидно, чёрт побери! Зато когда местные придурки-подростки попытались затащить меня в кусты, они узнали, что такое кулаки, отточенные тренировками с отчимом. Без всяких пистолетов мы с ним их раскидали, как дрова для костра. Он даже разрешил мне ввязаться в драку.

— Вижу, не зря я тебя учил, Рыжик! — сказал он вечером, пока мы жарили оленину на костре и запивали её ледяной пепси из походного холодильника. — Девчонка из Вермонта должна уметь за себя постоять!» Мы чокнулись банками, будто отмечали моё «боевое крещение» под звёздами Зелёных гор.

Но, как водится, я опять накосячила. Прожгла почти новую нейлоновую палатку — случайно, но кто ж поверит? Дома ждала порка, и я знала, что от неё не отвертеться. Почему маме достаётся всё вкусное — любовь, страсть, а мне только папин ремень? Мама с сестрёнкой опять в больнице, братишка сладко спит, и мы с отчимом вдвоём. Ну, если не считать рыжего кота, который косится на меня, будто знает, что сейчас будет.
Я ждала его в своей комнате, лёжа на спине, голая, как в день рождения, с раздвинутыми ногами. Отчим вошёл, держа свою электробритву, и сказал, что волосы «там внизу» я не заслужила, раз веду себя, как мелкая девчонка, которую надо учить уму-разуму. «Да, сэр!» — пробормотала я, а меня аж трясло от этой бритвы, что жужжала, как рой вермонтских пчёл. Стыдно было до чёртиков, но, Господи, прости, как же сладко! Сердце колотилось, кожа горела, а я только и думала: «Сейчас перевернуться велит…»

«Сэр, я готова!» — сказала я, вытягиваясь на кровати, подсунув подушку под живот, чтоб попа торчала, как мишень в тире. Не впервой же! Первый удар ремнём обжёг, как раскалённый уголь. Я дёрнулась, но осталась лежать. Новый удар — ягодицы сжимались и разжимались, а внизу живота загорелось сладкое жжение, будто горячий кленовый сироп разлили. Боль и щекотка мешались, и я, грешница, еле сдерживалась, чтоб не застонать.

Где-то после пятого шлепка боль уже не отпускала — пульсировала, то затихая, то вспыхивая с каждым новым ударом. Я стиснула зубы, виляла попой, но молчала, как партизан. А потом… он наклонился и поцеловал меня прямо в горящую попу, будто ставя точку. «В душ, Рыжик!» — велел он. Я чуть не задохнулась от этой смеси стыда, боли и чего-то дикого, первобытного. В душе, под струями воды, моя попа дрожала, ягодицы сжимались, а я, грешница, намазала мятной пастой клитор, помогла себе пальцами и… о, Господи, это было, как фейерверк на День независимости!

Когда я вышла, отчим уже заварил чай с местным мёдом и поставил на стол тарелку с шоколадным печеньем.
— Ты честно  получила своё, но держалась, как боец, — сказал он. — Прожгла палатку, но в драке показала себя. Маме про это я сам расскажу, но ты молчи про… ну, ты поняла. Если она узнает, что я не лишил тебя тира за косяк, нам обоим влетит, и Аппалачскую тропу до следующего лета не увидим!

— Да, сэр! — ответила я, пряча улыбку. — Но раз тир не отменяется, может, заедем в "МакДак" за чизбургерами? И лосось на гриле, когда мама вернётся?»
Кот смотрел на меня с таким видом, будто я только что стащила его миску с кормом. — Наказание и прощение, Рыжик, — отрезал отчим. — Второй раз не наказываю. Будет тебе тир, "МакДак" за меткие выстрелы, и лосось на гриле. А в каникулы — снова в горы!

— А шарлотка?  — не унималась я.
— Шарлотку испечёшь сама. Маму порадуешь, да и меня заодно!
Ночью я ворочалась, прокручивая в голове этот день — боль, стыд, поцелуй, душ… Мама, узнав про палатку и порку, не рассердилась. С тех пор они с отчимом окончательно поделили мои «воспитательные моменты». А я? Я только сильнее зауважала этого здоровенного мулата, который учит меня быть бойцом, но не забывает про кленовый сироп и тир.
В «МакДак» мы заехали, лосось был обалденный, а шарлотку я испекла — хрустящую, как вермонтский снег.

Наше грехопадение.
 
— Мне стукнуло шестнадцать, мамы дома не было и я, наконец, решилась:
Сегодня или никогда! Хватит маме одной всем наслаждаться!» После душа наскоро расчесала свои рыжие волосы, стянула их в   хвост, накинула махровый халат на голое тело и шагнула на кухню, зная, что могу запросто нарваться на папин ремень и лишиться тира, «МакДака» и всех походов по Аппалачской тропе навсегда.
Из кухни уже тянуло манящим ароматом — на подносе дымились кружки с чаем, а вместо шоколадки стояла моя любимая шарлотка, пышная, с яблоками из нашего сада и взбитыми сливками, которые отчим готовил так, что пальчики оближешь, но только по особым случаям, вроде Дня благодарения или четвёртого июля.

— Сэр, вы по маме скучаете? — спросила я, сбрасывая халат одним движением и облизывая губы, будто слизывая кленовый сироп. Кот хрустел своим кормом в углу, косясь на нас, а я почувствовала, как краснею до корней волос, будто попалась на краже яблок с фермерского рынка.
— Ты же знаешь, Рыжик, я по ней чертовски скучаю, но так девчонкам вести себя нельзя! — голос отчима дрогнул, как сосна на ветру в Зелёных горах.
— Да не бойтесь, сэр! Братик спит, мама в больнице, а кот у нас не трепло! — подмигнула я. — Я никому не проболтаюсь, и вы меня не обидите. По законам Вермонта я в возрасте согласия, и, поверьте, я создана, чтоб доставлять удовольствие!
— Не обижу, медовая…  — пробормотал он, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела.
— Тогда, сэр, разденьтесь и вы! — выпалила я, чувствуя, как сердце колотится, как после спуска с горки. — Покажите, чем вы сделали мне братишку и сестричку! А я в благодарность поцелую… и в ротик возьму, обещаю!

— Возьми баллон со сливками "Bianca Lieve", — сказал он, и я заметила, как он начал расстёгивать рубашку.
—  Вот оно, моё!  — мелькнуло в голове. Поркой это точно не закончится. Кот, наш единственный свидетель, жевал корм, будто смотрел кино, но нам было плевать.
Момент был волнующий, как первый выстрел в тире! Сливки оказались как раз в тему — жирные, лёгкие, сладкие, как вермонтский мёд. Я наконец-то поняла, почему мама так часто покупала эти сливки, а шарлотки пеклись только по праздникам! Отчим гладил моё тело, пылко целуя ухо, шею, соски, спускаясь всё ниже… «Сэр, сделайте мне то же, что я вам!» — подсказала я, дрожа от предвкушения. Он полил сливками моё выбритое местечко, и его губы тут же нашли мои, но не те, что на лице… Кот пялился с интересом, но не лез.

Я задёргалась в неистовстве, стонала, но не от боли, а от восторга! Сливки сделали всё в сто раз круче — зубная паста в душе и рядом не стояла. Он попал в мою «мишень» с первого выстрела, как снайпер! Шарлотка со сливками после этого чаепития была не просто вкусной, а божественной. Истратив полбаллона сливок друг на друга, мы выдохлись, а кот начал требовать добавки корма и лизнуть сливок. «Мне надо поспать и подумать, — тихо сказал отчим. — Покорми кота и проверь братишку».

На следующий день в тире я попросила его огромный револьвер —и выбила результат лучше, чем он. Отчим только хмыкнул, а вечером нажарил оленины на гриле, пахнущей дымком и свободой.
— Мало кто берёт такие «пушки», чтоб реально стрелять, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Обычно хвастаются. А ты, Рыжик, сегодня в яблочко! Заслужила поход в "МакДак" за чизбургерами!
«Одним чизбургером и стейком не отделаешься!» — подумала я, уже предвкушая вечер. Ночью я сама пробралась к нему в спальню, прихватив баллон сливок из холодильника.
— Сэр, братишка спит, а я хочу не только с вашим револьвером управляться, — сказала я, входя ночью к нему голой. — Дайте мне вашу штучку, сделаю сливочный десерт, поцелую, расцелую… Обещаю не кусаться!

— Моя медовая грешница, не буду противиться!  — он погладил меня по голове, как кота. Я поливала сливками, слизывала, целовала, прижимала к щекам, но нарочно не доводила до конца. «Сэр, введите его в меня, хоть разочек!» — взмолилась я.
— Так и быть, проказница, но только со сливками и в попку!  — отрезал он, смазывая всё кремом. Я сама раздвинула ягодицы, позволяя ему войти, и гладила себя, пока он двигался. Это был полный восторг, хоть потом и пришлось пулей бежать в туалет!

Вся неделя прошла в таком ритме — сливки докупали трижды! Я затащила его в душ после тренировки, и мы там не только пот смывали. Хорошо, что он больше не порол меня, даже когда я этого заслуживала. Но потом вернулась мама и влепила мне ремня, несмотря на то, что я к её приезду испекла шикарную шарлотку с яблоками и сливками. Мой кулинарный шедевр не спас меня — мама выпорола меня, почти взрослую, как мелкую девчонку! Обидно до чёртиков, но я под ремнём не проболталась ни словом. Братишка, если что и слышал, ничего не понял, а кот, наш верный свидетель, держал язык за зубами.
Отчим, замученный мной, нажарил с мамой лосося на гриле, и они провели ночь в пылкой любви, пока сестрёнка хныкала, а братишка отказывался засыпать, раз мама дома. Я впервые не подслушивала — не хотелось. Жаль, конечно, но с маминым возвращением я потеряла партнёра наших диких, почти невинных забав.
Но скучать не в моих правилах. Тот прыщавый ботан с яблоком, помните?

Шалости в мотеле

Тот самый ботан, что когда-то протянул мне яблоко на фермерской ярмарке, стал моей тенью. После той школьной драки он ходил за мной, как верный пёс с фермы — робкий, преданный, готовый броситься в огонь по одному моему взгляду.
Я вертела им, как хотела: то подмигну, то отвернусь, то брошу шутку — а он ловил каждое слово, будто это был кленовый сироп, капающий на горячие блинчики.
И вот однажды после школы я решила: пора показать ему, что такое настоящая вермонтская шалость.
— Поехали в мотель, — шепнула я, подмигнув. — Но не жди главного приза, ботан. Это только для мужа — и только после свадьбы. А если в школе проболтаешься… ну, ты же знаешь, что я могу!
Мы сняли номер в старом мотеле на окраине Берлингтона, где неоновые вывески мигали, как звёзды над Аппалачской тропой, а простыни пахли дешёвым порошком и чужими мечтами.
Я прихватила баллон взбитых сливок «Bianca Lieve» — как без них? — и потянула его в душ, где вода шумела, как весенние ручьи в Зелёных горах.
— Снимай очки, герой, — хихикнула я, сбрасывая футболку. — Сегодня научу тебя паре трюков. Но черту не переступай! И помни: ни слова в школе — или оторву!

Я поливала его плечи тёплой водой, смеялась, пока он краснел до кончиков ушей и дрожал, как мальчишка, впервые укравший глоток отцовского пива. А потом — сливки. Лёгкие, белые, прохладные. Спасибо отчиму — он учил меня: даже в игре должна быть мера.
— Я никогда не видел голых девушек и так близко! — его глаза сияли, будто он впервые в жизни вкусил что-то запретное и прекрасное. Я водила пальцами по его мокрой коже, шептала:
— Это тебе не код писать, ботан. Чувствуешь, как Вермонт оживает?
Мы возились под душем, смеясь, скользя, играя. Вода смывала сливки, смех, напряжение.
Я держала его на грани — не позволяя зайти дальше, но и не отпуская совсем. Он стонал, умолял, а я мылила его и смотрела прямо в глаза:
— Главный приз — только после свадьбы. Если хочешь меня — бери по правилам. Но подумай хорошенько: я честная мулатка-полукровка, а ты чистокровный янки. Ты уверен, что родители одобрят? Или найдут тебе «дочку из хорошей семьи»?
Он и так был на седьмом небе — как мальчишка, укравший первый поцелуй на школьной вечеринке.
— Я женюсь на тебе, Рыжик, — клялся он, вытираясь полотенцем, пахнущим хлоркой и обещаниями. — Ради этого приза готов ждать хоть до конца света!
Я рассмеялась и шлёпнула его пониже спины:
— Тогда терпи, ковбой. В Вермонте всё по-честному. А умереть от нетерпения — не позволю!
С тех пор я дозировала ласку, как кленовый сироп на блины — понемногу, со смыслом. Он был моим телёнком, доверчивым и послушным, и я учила его слушать не только код, но и тишину между словами.
Но я держала ботана на коротком поводке — ровно столько, сколько считала нужным.
Искушение, конечно, было. А куда же без искушения? Кто бы соврал? Но отчим когда-то вбил мне в голову: «Сила — не в том, чтобы взять. А в том, чтобы уметь остановиться»! Теперь уже не он диктовал правила, а теперь правила диктовала я.
И он, чёрт возьми, терпел. До самой свадьбы, три года я выдаивала его теленок корову, он держался, как настоящий джентльмен из Зелёных гор, хотя я дразнила его нещадно — то голым телом, то сливками, то взглядами, то невинными касаниями.
Главный приз — поездка в мотель и совместный душ. Он знал мои правила и играл по ним, как заправский стрелок, целящийся в мишень. А я? Я уважала его за это. Не каждый ботан выдержит такую вермонтскую игру.
Три года — до самой свадьбы — он играл по моим правилам, как заправский стрелок, целящийся в десятку. Ни разу не сболтнул. Ни разу не переступил черту.
А я?  Я уважала его за это! Не каждый ботан выдержит такую вермонтскую игру — с огнём, сливками и железной дисциплиной. А он выдержал. И заслужил главный  приз: он заслужил меня.

Наказание за грехи

 Прошло три года. И я, представьте себе, вышла замуж за того самого ботана. Девственницей, чёрт возьми.
Не потому что боялась — а потому что обещала себе. И он держал слово. Три года терпел, как настоящий янки из Зелёных гор: вежливый, настойчивый, но никогда — ни разу — не переступив черту. Мама так и не узнала о наших с отчимом «шалостях»  — тех диких, почти невинных ночах со сливками, которые до сих пор всплывают в памяти, как запах жареной оленины на гриле. 
Теперь эти воспоминания всплывают редко — как запах жареной оленины на гриле: тёплый, домашний, но уже из другого времени.
Наш рыжий кот, хранитель всех секретов, не дожил до моей свадьбы. Сорвался с крыши после дождя  — просто поскользнулся на мокрой черепице, говорят. Но мне всегда казалось: он унёс с собой кусочек моего детства. Тот самый, где был порядок, гриль по выходным и револьвер, который чистили за кухонным столом, пока я делала уроки.
А с отчимом у нас осталась одна тайна на двоих.
Он никогда никому не сказал, что между нами было. И забрал эту тайну с собой в могилу.
Его пристрелили в спину — глупо, подло, по-воровски — когда он возвращался с работы по тихим улочкам Берлингтона. Какие-то подонки, решившие, что двухметровый мулат в камуфляже — лёгкая добыча. Забрали кошелёк, кредитки, и его верный Freedom Arms Model 555 — тот самый, с гравировкой орла, который он называл «голосом порядка».
Убийц, конечно, поймали и исудили. Сидеть в тюрьме будут еще очень долго, но что толку? Маме не вернёшь мужа.
А мне — отчима, который учил меня держать стойку, метко стрелять и никогда не терять контроль над собой — даже когда хочется плакать, кричать или броситься в драку.
Вермонт, пишут газеты, один из самых безопасных штатов в стране. Убийств почти нет. Нападений — меньше, чем в крупных городах.
Но эта статистика не греет.
Она не вернёт мне того здоровенного мужчину, который пёк шарloatку с яблоками из нашего сада, водил меня в тир каждую субботу и говорил:
— Ты не слабая. Ты — огонь. Главное — не дай ему сжечь тебя изнутри.
Теперь этот огонь горит во мне, тихо и стойко.
И только иногда — когда пахнет дымом и кленовым сиропом — я позволяю себе вспомнить, каким он был.

P.S.
Теперь я сама — блюститель порядка. Служу в полиции Вермонта, и в кобуре у меня — тот самый Freedom Arms Model 555, точь-в-точь как у отчима. Тяжёлый, как его характер, но надёжный, как его слово. Каждое утро, когда застёгиваю ремень, чувствую: он рядом. Не как призрак — а как компас.
Мой ботан, которого я когда-то защищала от школьной шпаны, давно избавился от прыщей — моими женскими стараниями и терпением. Теперь он программист, носит контактные линзы и сидит дома, кодит что-то умное и нянчится с нашими детьми, пока я патрулирую улицы. Нежный, ласковый, без капли горечи — ни разу не пожалел, что женился на «полукровке». Говорит, что именно мой огонь согрел его жизнь.
Сводный братишка подрос. Мы с ним частенько выбираемся в тир. Я подарила ему мой старый Smith & Wesson — в память об отчиме. Парень уже выбивает мишени не хуже меня, и в его взгляде, когда он целится, я вижу тот же огонь, что когда-то горел во мне.
В нашем холодильнике всегда стоит баллон взбитых сливок «Bianca Lieve». Иногда открываю дверцу, смотрю на него — и улыбаюсь. Это как привет из тех диких, невинных лет, когда мир был прост: есть границы — и есть любовь, которая их уважает.
На службе у меня позывной — «Рыжик». В честь отчима, который так меня звал.
Каждое Рождество мы с братишкой печём шарлотку с яблоками из нашего сада, поливаем её сливками и ставим на стол. Мама улыбается, но в её глазах я всё ещё вижу тень той боли, что осталась после него.
Тогда я поднимаю кружку с чаем, пахнущим вермонтским мёдом, и тихо шепчу:
— За тебя, сэр.
Где-то там, в Раю, среди Зелёных гор, он, наверное, хмыкает, поправляет рукав камуфляжа и говорит:
— Молодец, Рыжик. В яблочко.
***
Перевод второго рассказа Доры "Испорченный день рождения" здесь: http://proza.ru/2022/02/21/1638

Теги: порка, эротика, секс со сливками, секс с падчерицей, анальный секс, оральный секс.