Глава 3. Любовь и трудовая дисциплина
Кабинет Петра Яковлевича встретил Ксюшу тишиной, искусственными цветами и запахом дорогого одеколона.
Одеколоном почему-то всегда пахло не от самого Профессора, а от пространства вокруг него: от тяжёлых штор, папок, календаря.
Пётр Яковлевич сидел за столом и что-то записывал в перекидном календаре остро заточенным карандашом. На Ксюшу он не посмотрел. Сначала закончил фразу, поставил точку, положил карандаш строго параллельно краю стола и только после этого поднял глаза.
— Ксения Алексеевна.
— Пётр Яковлевич.
Ксюша стояла у двери, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к директору за преступление средней тяжести. Например, за то, что она не только опоздала, но ещё и была счастлива накануне. Отягчающее обстоятельство.
— Садитесь.
Она опустилась на край стула, положила руки на колени и постаралась выглядеть как человек, который с утра ездил по важным финансовым делам, а не бежал к электричке из гостиницы с кривым хвостом на голове.
Профессор некоторое время молча смотрел на неё поверх очков.
Крик можно было переждать. Под таким взглядом хотелось признаться во всём сразу: в опоздании, в Грише, в пиве, в хостеле, в том, что счёт за пиццу закрыла она.
— Я так понимаю, утро у вас выдалось насыщенным, — сказал Пётр Яковлевич.
Ксюша почувствовала, как к лицу приливает кровь, но заставила себя говорить спокойно:
— Произошёл сбой в программе. Потом пришлось ехать в банк с платёжными документами. Я сейчас всё внесу.
Профессор молчал.
Ксюша тоже молчала. Ей казалось, что стоит добавить хоть одно слово — и она случайно сообщит лишнее. Например: «А ещё мы пропустили электричку, потому что один человек решил выстроить полотенца по ранжиру».
— Сбой в программе, говорите?
— Да.
— Любопытно.
Пётр Яковлевич открыл лежавшую перед ним папку, вынул лист и медленно провёл пальцем по напечатанным строкам.
— Геннадий Станиславович утверждает то же самое.
Ксюша сделала лицо честного человека, которому просто повезло с коллегами.
— Мы работаем в одном отделе.
— Это я заметил.
Она не поняла, что именно он имеет в виду, и на всякий случай промолчала.
Профессор снял очки, протёр стёкла салфеткой и снова надел. Ксюша впервые подумала, что протирание очков тоже может быть формой психологического давления.
— Ксения Алексеевна, я ценю сотрудников, способных принимать самостоятельные решения, — сказал он. — Но не выношу сотрудников, которые считают меня идиотом.
— Я не считаю вас идиотом, — быстро ответила Ксюша.
— Очень рад.
На столе у Профессора стояли табличка с его именем, стакан с карандашами, несколько папок и маленький горшок с искусственной фиалкой.
— Сегодняшнее совещание я перенёс на одиннадцать, — продолжил он. — Не из-за вас, не обольщайтесь. Поставщик не прислал необходимые документы. Однако если бы совещание началось вовремя, ваше отсутствие выглядело бы крайне неприятно.
— Я понимаю.
— Не уверен.
Ксюша опустила взгляд на руки. Ноготь на большом пальце был надломлен. Наверное, утром, когда она торопливо закрывала сумку.
Вчера эти же руки держали Гришу, гладили его волосы, застёгивали пуговицы на его рубашке. Сегодня они лежали на коленях как вещественные доказательства.
— Вы работаете бухгалтером-кассиром, — сказал Пётр Яковлевич. — Вы отвечаете не только за собственное время. Деньги любят точность. Документы тоже.
— Больше не повторится.
— Надеюсь.
Профессор взял карандаш и сделал пометку в календаре.
Ксюше сразу показалось, что пометка касается её.
«Бусина. Наблюдать».
— Кроме того, мне не нравится, когда сотрудники считают корпоративную взаимовыручку заменой дисциплины.
Ксюша осторожно вдохнула.
— Геннадий Станиславович хотел помочь.
— Геннадий Станиславович — человек добросовестный. Иногда чрезмерно.
Ксюша не стала говорить, что без чрезмерной добросовестности Гены производственный процесс сегодня уже вынес бы её вперёд ногами.
— Я сама виновата, — сказала она.
Профессор поднял глаза.
— Это хорошее начало.
Ксюша ждала продолжения.
Продолжение было:
— Но плохое алиби.
Она невольно усмехнулась. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.
Пётр Яковлевич заметил.
— Вам смешно?
— Нет. То есть… простите. Просто вы очень точно сформулировали.
Он посмотрел на неё внимательнее.
На мгновение в уголках его губ появилось что-то похожее на тень улыбки. Если бы Ксюша моргнула, то пропустила бы.
— Точность, Ксения Алексеевна, как мы уже выяснили, важна.
Улыбка исчезла.
Профессор закрыл папку.
— После совещания зайдёте к Анне Ивановне. Она передаст вам новые инструкции по кассовой отчётности.
Ксюша внутренне поморщилась.
Анна Ивановна могла превратить одну инструкцию в три папки, пять приложений и устное предупреждение продолжительностью сорок минут.
— Хорошо.
— И ещё.
Ксюша уже почти поднялась, но снова замерла.
— Да?
— В следующий раз предупреждайте лично. По рабочему телефону. А не так, чтобы потом вся бухгалтерия героически спасала одного сотрудника от последствий его личной жизни.
Ксюша почувствовала, как снова вспыхнули щёки.
Значит, понял.
Конечно, понял. Он же Профессор.
— Я учту.
Он взял карандаш, давая понять, что разговор окончен.
Ксюша поднялась.
— Можете идти.
Она уже повернулась к двери, когда Пётр Яковлевич снова произнёс:
— Ксения Алексеевна.
Ксюша остановилась.
— Да?
Профессор смотрел на неё спокойно и строго.
— Работа не обязана знать, что происходит у сотрудника в сердце. Но сотрудник обязан помнить, что работа существует даже тогда, когда в сердце происходит что-то интересное.
Ксюша не сразу нашлась с ответом.
Фраза показалась ей несправедливой. Будто Профессор имел право одним предложением залезть в её вчерашний вечер, оценить его и аккуратно подшить в папку с нарушениями трудовой дисциплины.
— Я поняла, — сказала она.
— Вот и хорошо.
Ксюша вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть.
Ноги стали ватными, словно она вышла не из кабинета, а с экзамена. Причём билет достался по теме: «Любовь и трудовая дисциплина. Сравнительный анализ».
В бухгалтерии её ждали.
Лариса подняла глаза от журнала:
— Ну?
— Жива.
— Ругал?
— Интеллигентно душил.
Гена виновато посмотрел на неё:
— Он понял?
— Конечно понял. Он же Профессор.
— Прости. Я пытался как лучше.
— Ты всё сделал как лучше.
Ксюша села за стол и включила компьютер. Голова болела всё сильнее. Хотелось кофе, таблетку и чтобы день закончился. Желательно без новых инструкций Анны Ивановны, но на это надежды уже не было.
Лариса пододвинула к ней чашку.
— Пей. Без «Спокойствиеферона», не бойся.
— Спасибо.
— Хотя после Профессора я бы добавила.
Гена осторожно заметил:
— Там дозировка не для внутреннего применения.
Лариса посмотрела на него.
— Гена, в этой бухгалтерии многое не для внутреннего применения, но мы как-то живём.
Ксюша взяла чашку обеими руками. Кофе был слишком горячим, растворимым и прекрасным.
— Что он сказал? — спросила Лариса.
— Что работа существует даже тогда, когда в сердце происходит что-то интересное.
Лариса присвистнула.
— Красиво. Надо вышить и повесить над чайником.
Гена серьёзно кивнул:
— В этом есть смысл.
— Гена, не начинай. Ты ведь действительно можешь вышить.
— Могу, — признался он. — Но быстрее распечатать.
Ксюша впервые за утро рассмеялась.
Смех вышел коротким и усталым, но настоящим.
Компьютер загрузился. На экране появилась программа, требующая пароль. Ксюша ввела его с первой попытки и почувствовала маленькую победу.
Хоть где-то сегодня она попала правильно.
Лариса откинулась на спинку стула и прищурилась.
— И главный вопрос.
— Какой?
— Ты хоть счастливая?
Ксюша посмотрела на неё поверх чашки.
— Не знаю. Я не выспалась, опоздала на работу, телефон сел, дед меня, скорее всего, похоронил, Профессор почти съел, а после совещания меня ждёт Анна Ивановна с новыми инструкциями. Как думаешь, я счастливая?
Лариса улыбнулась:
— По глазам — да.
Ксюша хотела возразить, но не стала.
Где-то под усталостью, стыдом, тревогой и головной болью действительно оставалось вчерашнее тепло. Музыка. Площадь. Гришина рука на её талии. «Я цябе кахаю». И глупая надежда, что всё это можно совместить с нормальной взрослой жизнью.
На столе лежал разряженный телефон.
Ксюша посмотрела на него и вспомнила деда.
Вот с чем совместить будет сложнее.
До совещания оставалось ещё полчаса. Ксюша попыталась работать, но дважды ошиблась в одном и том же отчёте.
— Всё, — сказала Лариса. — У тебя мозг ушёл домой раньше тебя.
— Он там не был со вчерашнего дня.
— Тем более соскучился.
Ксюша выпила обезболивающее и снова посмотрела на чёрный экран телефона.
— У кого-нибудь зарядка есть?
Оказалось ни у кого.
— Позвони деду с рабочего, — предложила Лариса.
— Я номер не помню.
Лариса покачала головой.
— Нельзя всю жизнь надеяться на телефонную книжку.
— Сегодня уже выяснилось, что вообще нельзя ни на что надеяться.
Ксюша представила деда на кухне. Наверняка сидит перед телевизором, курит и набирает её снова и снова. Наверняка злится. Наверняка переживает.
Эта мысль сразу вызвала одновременно вину и раздражение.
Да, она должна была предупредить. Но ей было двадцать шесть лет. Она имела право провести ночь не дома.
Профессор говорил на совещании почти час.
Потом Анна Ивановна действительно вручила Ксюше толстую папку с новыми инструкциями, закладками и комментариями от руки.
К концу рабочего дня Ксюша чувствовала себя так, будто её выжали, сложили пополам и забыли где-то между бухгалтерией и столовой.
На улице моросил дождь.
Она дошла до остановки, села в автобус и прислонилась виском к стеклу.
Гриша наверняка уже писал ей. Может быть, звонил. Возможно, даже волновался.
Ксюша представила его на платформе: потёртая ветровка, сигарета, виноватая улыбка.
«Всё наладится. Сто пудов».
Она вдруг разозлилась.
Не сильно. Устало.
Наладится кем?
Она достала телефон и снова попыталась включить. Экран не загорелся.
— Правильно, — пробормотала Ксюша. — Не участвуй.
До дома она добралась почти на автомате.
У подъезда остановилась, посмотрела на тёмный экран и сказала:
— Ну что. Сейчас нас обоих убьют.
Телефон промолчал.
Ксюша поднялась на этаж, открыла дверь и вошла в квартиру.
На кухне работал телевизор. Какой-то мужчина громко доказывал ведущей, что бывшая жена разрушила ему жизнь. Зрители неодобрительно гудели.
Дед сидел за столом на угловом диванчике и делал вид, что смотрит ток-шоу. Когда Ксюша появилась в дверях, он сразу повернул голову.
— Где тебя черти носят?
Ксюша закрыла глаза.
— Дедуль, только не начинай.
Она сняла туфли, прошла на кухню и положила телефон на стол. Зарядное устройство лежало там же, где она его оставила. Дед подвинул его ближе, но ничего не сказал.
Ксюша подключила телефон. На экране появилась пустая батарея и снова исчезла.
— Я с вечера звоню, — сказал дед. — Телефон недоступен. Я уже думал, в моргах искать.
— Ну вот, не пришлось.
— Очень смешно.
Ксюша достала из шкафчика обезболивающее.
— Ты вообще меня слышишь? — спросил дед.
— Слышу. У меня голова трещит.
— А у меня сердце не трещит, по-твоему?
Она проглотила таблетку и запила остывшей водой.
— Дед, мне двадцать шесть лет. Я могу не ночевать дома.
— Можешь.
Она не ожидала такого ответа и на секунду растерялась.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что я здесь не знаю, жива ты или нет.
Ксюша сжала губы.
— Я должна была предупредить. Но это не значит, что я обязана отчитываться, где я и с кем.
— Предупредить — не значит отчитываться.
— У тебя не только это. Ты постоянно спрашиваешь, где я, когда вернусь, взяла ли зарядку. Решил, что Гриша плохой, хотя толком с ним не разговаривал.
Дед потянулся к пачке сигарет.
— Мне хватает того, что я вижу.
— Вот именно. Тебе всегда хватает.
— Иногда хватает.
— Не кури, пожалуйста. Дышать нечем.
— Не командуй.
Ксюша распахнула форточку. На кухню ворвался сырой вечерний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и чьим-то ужином.
Дед всё равно закурил.
Ксюша посмотрела на него устало и зло.
— Ну спасибо.
— Я переживал, между прочим.
— Я поняла. Но можно было просто сказать: “Ксюша, я волновался”. А не начинать с чертей и моргов.
Дед фыркнул.
— С вами, молодыми, по-хорошему нельзя.
— А ты по-плохому, значит, отлично получается?
Телевизор взорвался аплодисментами. Дед взял пульт и убавил звук.
— Если ты принимаешь решение, другие не должны потом тебя искать, прикрывать и гадать, где ты.
Ксюша замерла.
И снова услышала голос Профессора:
«Вся бухгалтерия героически спасает одного сотрудника от последствий его личной жизни».
— Все сегодня решили меня воспитывать? — спросила она.
— А кто тебя воспитывает?
— Ты. Профессор. Даже Гена со своими номерами близких людей.
— Кто такой Гена?
— Коллега.
Дед прищурился.
— Пироги печёт?
Ксюша посмотрела на него.
— Откуда ты знаешь?
— Ты говорила.
— Не помню.
— А я помню.
Телефон на столе ожил. Экран загорелся, посыпались уведомления.
Несколько пропущенных вызовов от деда.
Сообщения от Гены.
И пять сообщений от Гриши.
Ксюша машинально взяла смартфон.
Дед наклонился и прочитал имя на экране:
— Вожык?
— Не смотри.
— Это тот твой?
— Да.
— Взрослый мужик, а записан как Вожык.
— Так надо.
На экране появилось новое сообщение:
«Бусинка, ты дома?»
Ксюша не ответила.
Дед всё ещё смотрел на неё.
— Что?
— Ничего.
— Ты хотел что-то сказать.
— Хотел.
— Ну?
Он потушил сигарету.
— Любовь — это не когда человек красиво говорит.
Ксюша напряглась.
— Ты откуда знаешь, как он говорит?
Дед замер. На кухне стало очень тихо.
— Ниоткуда.
— Дед.
— Что?
— Ты читал мои сообщения?
Он отвёл взгляд.
— Телефон на столе лежал.
— И что?
— Пикал.
— И ты решил посмотреть?
— Я случайно увидел.
— Случайно прочитал переписку?
— Не всю.
— Это должно меня успокоить?
Ксюша несколько секунд смотрела на него. Потом коротко рассмеялась, но веселья в этом смехе не было.
— Чужие сообщения читать нельзя.
— Я тебе не чужой.
— Вот именно поэтому нельзя.
Дед молчал.
Впервые за весь вечер он не нашёлся, что ответить.
Ксюша почувствовала, как к глазам подступают слёзы. От усталости, боли в голове и злости. От того, что дед говорил грубо, несправедливо и не так.
И от того, что где-то внутри она уже думала почти то же самое.
— Гриша меня любит, — сказала она.
Дед усмехнулся.
— Любит он.
— Да. Любит.
— Любовь — это когда человек рядом, когда надо. А не только когда ему весело.
Ксюша резко подняла голову.
— Ты сейчас серьёзно?
— А что?
— Тебя там не было. Ты ничего не знаешь.
— Зато вижу, в каком виде ты пришла.
— В каком?
— Как будто тебя через стиральную машину пропустили.
— Спасибо.
— Я не про одежду.
Ксюша отвернулась.
На экране снова появилось сообщение от Гриши:
«Не сердись за утро».
Следом:
«Я цябе кахаю».
Она положила телефон.
Дед поднялся, подошёл к плите и снял крышку со сковородки.
— Картошка есть. Котлета есть. Будешь?
— Не хочу.
— Будешь.
— Я сказала, не хочу.
— Таблетку на голодный желудок нельзя.
— Я ела пирог.
— Какой ещё пирог?
— Гена принёс.
Дед посмотрел на неё.
— Тот мужчина?
— Дед!
— Молчу.
Он положил на тарелку картошку и котлету, поставил перед Ксюшей и достал вилку.
Потом налил свежий чай.
— Ешь.
— Я не просила.
— Знаю.
Ксюша села. Еда пахла домом, детством и поражением. Она отломила кусочек котлеты и вдруг поняла, что действительно голодна. Дед устроился напротив.
Они ели молча. Без телевизора кухня казалась слишком маленькой и слишком настоящей.
Телефон снова мигнул.
Ксюша не посмотрела.
Дед заметил, но ничего не сказал.
После ужина она забрала смартфон и ушла к себе. Не хлопнула дверью, хотя очень хотелось. Просто закрыла её и села на кровать.
На экране собралась вся картина дня.
Гена написал:
«Ты как добралась?»
«Профессор после совещания вроде успокоился».
«Не забудь завтра взять папку Анны Ивановны».
Ксюша улыбнулась.
Гена был надёжным, как бухгалтерская проводка: дебет, кредит, забота.
Она ответила:
«Добралась. Спасибо тебе за сегодня».
Потом открыла переписку с Гришей.
«Бусинка, ты дома?»
«Я соскучился».
«Не сердись за утро».
«Ты у меня самая лучшая».
«Я цябе кахаю».
Ксюша несколько раз перечитала последнее сообщение.
В соседней комнате кашлянул дед. Зашуршали тапочки. Потом включился телевизор, но очень тихо, почти шёпотом.
Ксюша легла на спину и посмотрела в потолок.
Вчера ей казалось, что любовь — это когда тебя целуют посреди площади, выводят танцевать, называют самой красивой и просят остаться.
Сегодня дед сказал, что любовь — это когда человек рядом, когда надо.
От деда, который без разрешения прочитал её сообщения, это звучало особенно убедительно.
Ксюша повернулась к телефону.
Хотелось написать Грише что-нибудь нежное. Или злое. Или спросить, почему он не проводил её не до работы.
Вместо этого она набрала:
«Я дома. Очень устала. Завтра поговорим».
Отправила и отключила звук. Потом встала и открыла дверь.
В коридоре было темно. Из комнаты деда доносился приглушённый голос ведущей.
— Дед, — позвала Ксюша.
Телевизор замолчал.
— Что?
— Я больше не буду пропадать без предупреждения.
Небольшая пауза.
— Хорошо.
— Но мои сообщения не читай.
Дед не ответил сразу.
— Хорошо.
Ксюша уже собиралась закрыть дверь, когда он добавил:
— Зарядку в сумку положи.
Она закатила глаза.
— Вот сейчас всё испортил.
— Зато утром не забудешь.
Ксюша вернулась на кухню, взяла зарядное устройство и положила его в сумку. Потом снова легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.
Завтра она всё исправит.
Не будет опаздывать.
Не будет пить с Гришей перед работой.
Не будет врать Профессору.
Не будет просить Гену спасать её.
Не будет позволять деду командовать.
Не будет позволять Грише решать за неё.
И вообще никому ничего не будет доказывать.
План был хороший. Почти взрослый. С ним она и уснула.