А в это время Кирюша и Валерка шли через двор к бабушкиному дому.
Валерка нес сумки с продуктами и время от времени поглядывал на Кирюшу так, будто боялся упустить что-то важное. Она слегка прихрамывала, но делала вид, что ничего не болит. Белый костюм после улицы уже не казался таким безупречным: на штанине темнело пятнышко пыли, рукав у локтя помялся, волосы выбились из прически.
Валерка помнил ее другой.
Маленькой. упрямой, с разбитой коленкой и вечно торчащими в стороны косичками.
Они когда-то жили в одной коммуналке, бегали по двору, прятались за сараями, ссорились из-за стеклянных шариков и мирились через пять минут. Тогда все казалось простым: двор — целый мир, взрослые — где-то там, за дверями, а беды — это когда тебя не пустили гулять после дождя.
Теперь рядом с ним шла почти незнакомая девчонка. Все та же Кирюша — и совсем не та.
Кирюша чувствовала его взгляд, но старалась не замечать.
— Ты как? — наконец спросил Валерка.
— Нормально, — ответила она слишком быстро, — а ты?
— Да так... Живу потихоньку.
Слово “живу” прозвучало у него неловко, будто он сам не знал, что за ним стоит.
Они прошли мимо песочницы, где уже никого не было, свернули к подъезду.
Кирюша вдруг остановилась.
— Помнишь, — сказала она, глядя не на Валерку, а куда-то в сторону, — у нас в коммуналке был коврик в коридоре? Красный, с дыркой посередине.
Валерка удивленно моргнул.
— У тети Симы?
— Угу. Мы еще через эту дырку кораблики пускали. Будто это море.
— Ага, — Валерка улыбнулся. — А потом твоя мама ругалась, что мы весь пол залили.
Кирюша тоже почти улыбнулась, но улыбка быстро дрогнула.
— Ты чего?
— Да так. Вспомнилось.
— Что именно?
Она отвернулась. В глазах блеснуло, но Кирюша быстро моргнула и пошла дальше, будто ничего не случилось.
Валерка не стал расспрашивать. только прихватил сумки поудобнее и пошел рядом.
У подъезда пятнадцатиэтажки виднелся высокий, худой силуэт.
Кирюша узнала Длинного сразу. Всё внутри неё на миг замерло. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону железной дороги. Казалось, ждал.
И самое глупое — Кирюше вдруг показалось, что ждал именно ее. От этой мысли стало жарко и страшно.
Она опустила глаза, поправила ручку бидона и сказала Валерке слишком поспешно:
— Валер, ну ты это... иди тогда.
Голос дрогнул, и Кирюша разозлилась на себя.
Валерка намека не понял.
— Да я с Длинным потом пойду. Мне все равно туда.
— А… ну да.
Кирюша почувствовала себя ужасно глупой.
Длинный посмотрел в их сторону. но ничего не сказал. Только потянулся за сигаретой, сунул пальцы в пустую пачку, поморщился и смял ее в кулаке.
Валерка придержал подъездную дверь.
— Давай сумки.
— Я сама.
— Да ладно тебе.
Они вошли в подъезд, оставив Длинного на улице.
Длинный еще немного постоял у стены. Потом швырнул смятую пачку в сторону мусорного бачка, но не попал. У бочка шмыгнула крыса. Пачка упала рядом, легкая и бесполезная.
Он покосился на часы и завернул за угол.
Раньше рядом с пятнадцатиэтажкой стоял одноэтажный дом. Жильцов давно расселили, развалюху снесли, а яблоневый сад почему-то оставили. Между деревьями еще держались старые кусты смородины и крыжовника, пыльные, разросшиеся, никому особенно не нужные.
Длинный уселся на деревянную лавку, достал из кармана горсть семечек и стал ждать.
Наверху за дверью звякнули ключи. Бабушка с Веткой обернулись.
Замок провернулся один раз, потом второй. Дверь открылась, и на пороге появилась Кирюша — в ослепительно белом костюме, с сумкой в одной руке и бидоном в другой. За её плечом мелькнул Валерка.
Кирюша тоже замерла.
На какую-то секунду в прихожей стало так тихо, что слышно было, как на кухне шипит сковородка.
Ветка смотрела на неё и не могла отвести глаз.
Белый костюм. Чистые манжеты. Растерянное лицо. Волосы растрепались после улицы, но даже это выглядело не бедно, не жалко, а как-то по-киношному.
«Вот она, значит».
Кирюша смотрела в ответ — настороженно, почти испуганно. Но испуг быстро исчез. Вместо него на лице появилось упрямое, знакомое еще с детства выражение: сейчас укусит первой, лишь бы не тронули.
«Ветка. Идеально. Теперь она точно меня возненавидит».
— Мерси, — бросила Кирюша Валерке, забирая сумки.
— Не за что, — смущенно сказал он и, неловко улыбнувшись, попятился к лестнице.
Дверь за ним закрылась.
Ветка медленно поставила пакет на пол.
Она уже не уходила.
— Какие люди, — протянула она и растянула губы в улыбке. — И без охраны.
Кирюша подняла подбородок.
— Радуйся. Я вернулась.
У Екатерины Алексеевны дрогнули пальцы. Она шагнула было между ними, но остановилась, будто не знала, кого прикрыть собой.
— Кира, это ты? — сказала она слишком бодро. — Проходи, раздевайся. Ветусь, помоги сумки разобрать.
Никто не двинулся.
Кирюша поставила бидон на табурет. Металл глухо стукнул о дерево.
— Я сама.
— Конечно, сама, — сказала Ветка. — Ты же у нас теперь всё сама. И ходишь сама, и возвращаешься сама, и комнату, небось, тоже сама выбрала?
Кирюша вспыхнула.
Екатерина Алексеевна быстро посмотрела на Ветку.
— Ветусь, не надо.
Это «не надо» прозвучало почти просьбой.
И от этого Ветке стало ещё хуже.
«Её уже защищают».
— А что я? — Ветка усмехнулась. — Я радуюсь. Родня приехала.
Она оценивающе окинула Кирюшу взглядом — от белых рукавов до чуть неуверенно поставленной ноги.
— Тебе та-ак идёт этот образ. Московский.
Кирюша сильнее сжала ручку сумки.
— Завидуй молча.
Ветка побледнела.
Бабушка резко вдохнула, но в этот момент в комнате зазвонил телефон.
Звонок был длинный, настырный, будто кто-то на другом конце провода нарочно не давал им договорить.
Екатерина Алексеевна обернулась на звук, потом снова посмотрела на внучек.
— Вы только… — начала она и не закончила. — Я сейчас.
Она ушла в комнату.
Едва за ней закрылась дверь, с лица Ветки исчезла вся притворная веселость.
— Что ты здесь делаешь?
Кирюша вскинула глаза.
— Живу. Мешаю?
— Тебя только не хватало.
— Привыкнешь.
— К чему? — Ветка шагнула ближе. — К тому, что ты приедешь в белом костюмчике, покривишься тут на всех, а бабушка вокруг тебя бегать будет?
— Она моя бабушка тоже.
Фраза вышла тише, чем Кирюша хотела. Почти не дерзко. Почти по-детски.
Ветка услышала это — и ударила туда, куда было больнее.
— Конечно. Теперь твоя. Ты же у нас бедненькая. Новый папаша не прижился? Или целует в макушку перед сном, а ты всё равно сюда сбежала?
Кирюша замерла.
Щёки вспыхнули, но глаза стали сухими и злыми.
— А твой где? — спросила она.
Ветка будто получила пощёчину.
На секунду обе замолчали.
За стеной бабушка говорила в трубку: глухо, невнятно, слишком далеко, чтобы спасти.
Кирюша первой отвела взгляд. Сразу пожалела о сказанном, но назад уже было не забрать.
Ветка усмехнулась — коротко, беззвучно.
— Вот теперь узнаю.
— Что?
— Тебя. Всё такая же.
— А ты, я смотрю, изменилась? — Кирюша кивнула на ее куртку. — Или это новый стиль такой?
Ветка дёрнулась, словно Кирюша и правда задела ткань руками.
— У нас с тобой нет ничего общего.
— Не сомневаюсь.
Кирюша подхватила сумку и шагнула к коридору, стараясь не показать, что после лестницы нога болит сильнее.
У самой двери своей комнаты она остановилась и обернулась.
— Чтобы я тебя там не видела. Поняла?
Ветка медленно посмотрела на неё.
— Где «там»?
— В моей комнате.
Слова повисли между ними.
«Моей».
Лицо Ветки изменилось не сразу. Сначала исчезла усмешка. Потом потемнели глаза.
— Твоей, значит.
Кирюша уже хотела сказать что-то ещё — резкое, победное, последнее, — но не смогла. Вдруг поняла: попала точно в больное место. И легче от этого не стало.
Она отвернулась, вошла в комнату и плотно притворила дверь.
Не хлопнула. Именно притворила.
От этого Ветке почему-то стало ещё обиднее. Она схватила пакет с пола. Ручки больно впились в ладонь.
Из комнаты вышла Екатерина Алексеевна. Вид у нее был растерянный и виноватый, будто разговор за стеной только прибавил ей тревоги.
— Ветусь…
— Мне Генку кормить надо.
— Подожди. Я не хотела, чтобы так…
— А как ты хотела?
Бабушка не ответила.
И этот молчаливый, виноватый взгляд был хуже любых слов.
Ветка кивнула, будто всё поняла.
— Ладно. Передавай Кире привет. В её комнату я больше не полезу.
— Ветуська…
Но Ветка уже распахнула дверь и выскочила на лестничную площадку.
Кирюша сидела на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
Комната пахла чужим шкафом, старой пудрой и выстиранным бельём. Здесь всё было знакомое и незнакомое одновременно: занавески, которые она помнила с детства; книжная полка; царапина на столе, которую она когда-то сделала ножницами и потом долго боялась признаться.
«Моя комната».
Она сама сказала это так, будто имела право. А имела ли?
Перед глазами снова всплыло Веткино лицо. Не злое даже. Обиженное. Как у человека, у которого из рук выдернули последнее.
Кирюша стиснула зубы.
«Сама начала».
Снизу донесся свист. Она подняла голову. Свист повторился — короткий, знакомый, дворовой.
Кирюша подскочила к балконной двери, распахнула её и выскользнула на балкон. Холод сразу пробрал сквозь ткань костюма. Она присела на корточки, чтобы её не было видно из двора.
Внизу стояли Валерка, Длинный и Ветка.
Ветка говорила резко, размахивая рукой с пакетом. Длинный стоял рядом, засунув руки в карманы. Валерка переминался чуть в стороне.
— Так вот о ком Юлька трещала? — голос Ветки прорезал двор, злой и звонкий.
— Я тут причём? — отозвался Длинный.
— А значит, ты ни при чём?
— Это Квас на неё запал, — не выдержал Длинный.
У Кирюши перехватило дыхание.
«Квас»?
Она посмотрела на Валерку. Ей показалось, что он стоит красный до ушей.
— Совсем, что ли? — пробормотал он. — Чего несёшь?
Длинный вдруг повернулся к Ветке:
— А ты знаешь новенькую?
Ветка вскинула голову.
— А то. Это моя двоюродная сестрица.
Она сказала «сестрица» так, будто слово было кислым.
Кирюша медленно опустилась на холодный бетонный пол балкона и прислонилась спиной к стене.
Теперь всё стало на свои места. Длинный ждал не ее.
Он вообще не смотрел на неё. Просто стоял у подъезда, потому что ждал Ветку.
Внизу Ветка подошла к нему ближе. Он что-то сказал ей тихо, уже без злости. Она не ответила, только ткнулась лбом ему в плечо — устало, привычно, как будто им не нужно было объяснять друг другу ничего.
Со стороны это выглядело так естественно, что у Кирюши защипало глаза.
Глупая. Она сидела на балконном полу в белом костюме, который еще утром казался броней, а теперь был просто белой тряпкой — слишком заметной, слишком новой, слишком чужой для этого двора.
Глупая. Сама придумала, сама поверила.
Внизу Ветка и Длинный пошли к арке. Валерка задержался. Поднял голову и посмотрел на балкон.
Кирюша затаила дыхание. Он не мог её видеть. Не должен был.
Но всё равно смотрел — будто знал, что она там.
Потом сунул руки в карманы и побежал догонять остальных.
Кирюша осталась сидеть на холодном полу. Ветер трепал волосы, где-то в квартире бабушка осторожно звала её по имени, а во дворе уже никого не было.
Она вернулась в комнату не сразу. Сперва ещё немного посидела, обхватив колени, пока холод не стал совсем невыносимым. Потом поднялась, отряхнула белые брюки — на коленях остались серые следы — и тихо прошла на кухню.