О религии индусов Гегель сказал удивительные вещи: "От реального кружится голова", "Вселенная пляшет". Без сомнения тут речь о поэзии, но до смысла высказывания догоняешь не сразу. И нужно бы мощно вздохнуть, чтобы как следует пропитаться высказанной тут идеей. Всей грудью, свободно. Поэзия -- это когда говорится естественно, так же естественно, как естественно поет птица, выпевая свою мысль целиком. Но это трудно. Я даже во французском затрудняюсь с правильным выбором слов, пытаясь настроить свою дыхалку. Трудно, но мир наш богат и отзывчив. И когда ты, как кузнец пытаешься преодолеть сопротивление слова, вдруг из глубин памяти как неведомый цветок является это Оно. Является сразу и целиком:
"Вся Вселенная колеблется и трепещет на моем стебельке"
Вот он этот момент в воображении, здесь, без булды, без усилий, без напряжения извилин. И вот оно у меня в кармане целиком -- и причина, и доктрина. И все в одном слове, всеоб'емлющем, неожиданном и необходимом. И это счастье обладания неисчерпаемо.
И здесь обязательно сталкиваешься с критиком, который во всем ищет профессинального поэта, труженика пера, и спешит со своим комментарием: "Без сомнения, вы много работали," -- говорит он поэту. А тот, особенно маленький и озабоченный своим реноме, начинает жеманничать: "Да что вы! Ни-ни, я пел типа соловья". Напротив настоящий ответит, как ответил бы Микеланджело, как ответил бы Бах. Первый заговорил бы о мраморе и каменоломне, планах и композиции, геометрии и анатомии. Второй стал бы об'яснять фугу, поставленную им проблему, правила, которые он разработал.
И тот, и другой стали бы распространяться о необходимоссти долго учиться, о сложности своего ремесла, о грандиозности предстоящих работ, ну и все такое, что нужно сказать. Ибо вдохновение -- это ни о чем, говорить должна работа. В письмах Микеланджело вы не найдете ничего любопытного, и это-то как раз и любопытно. Осознайте его скромность и замечательную стыдливость. Наш же поэт будет глаголить в ответ о своих мыслях по поводу искусства, которые он обсосал со всех сторон. Он рассыпется о своих этюдах, которые само собой напрямую соотносятся с миром и человеком.
-- Миром? -- удивится критик. -- Должно это так понимать, что геометрия, алгебра, астрономия, физика, химия вам знакомы?
-- О! Для современного поэта нужно слишком много знать. А все люди разные, нет двух одинаковых манер понимания. Но настрящий поэт знает то, что узнали люди.
-- Типа чутьем, интуицией.
-- Вроде того. Но и чутье требует мощной и длительной подготовки, массы абстрактных знаний. И как следствие долгого молчания. А время-то утекает.
-- Гм-гм. Это значит, чтобы творить, я должен понять психологию и психо-физиологию?
-- А как же иначе? -- отвечает поэт. -- Признаюсь, эта современная схоластика иссушает мозги и по большому счету отвращает от поэзии. Ну и что? Ведь и музыканта тоже долбают гаммами, но только так становятся профессиналом. Искусство долго, как говаривал Гете.
-- В итоге, -- обратно за свое критик, -- если я правильно понял, тут работа терпения, комбинирования, селекции, перелицовывания. Работа чисто интеллектуальная: состязание в кроссвордах. И именно так вы производите стихи.
-- Я бы хотел так, -- говорит поэт.
И с этим критик уходит, унося кусочки разорванного поэта и разбрасывает их здесь и там. И вот мы видим, как шакалы пожирают мертвого Гюго, обнаруживая с пеной у рта, что самые лучшие его поэмы собраны из таких вот кусочков. Забывая при этом, что только по собственной недостаточности они на обломках создания гения мостят свои измышления. А ведь есть критики и понаглее, и похитрее, которые питаются и живыми поэтами. Лучше они или хуже шакалов, судить не берусь.