Мысль это раскаяние. Не угрызения совести. Угрызения это перепады любви и ненужности. Это неудачное применение навыков; это когда навыки вообще не приобретаются. Тот, кто доволен тем, что имеет, кто думает, что никакие особые навыки ему не нужны, тот просто дурак. Ну его к черту. Впрочем я как-то не уверен, что такие люди вообще существуют.
Чаще всего мысль это сорт отчаяния. Человек формирует идею, лелеет ее, обсасывает со всех сторон. И понимает, что она не истина и даже, что она вообще ничто. Это значит, что не нужно об этом думать, но при этом думается и думается не переставая. Это печаль, которая становится стилем жизни и иссушает ее. Это щуплые цветы, которые так плохо распускаются.
Это образ мышления -- что еще хуже -- мышления, которое бьется о невидимые преграды. Воображение полуталантов буквально населено подобными недообразами: скульптурами, картинами, писаниями. Которые поглощены в себя и которые полируются в этой недостаточности. Манера здесь сорт гнева, сорт самоосуждения, предвосхищение недовершимых напрасных трудов.
Человек подобного сорта всегда знает, о чем будет его мысль. Ее сюжет у него в голове, и он готов был бы проследить линию своей идеи до конца, но его вечно одолевает скука. Неизличимая скука самого себя, кандалы на его умственных силах.
И вдруг в полной неожиданности порой наступает счастливый момент. Этакая необходимость писать, жгучее желание найти нечто, о чем и не подозревал. Как и позыв изображать исходит из опыта невоплотившихся замыслов.
Это подобно тому, как художник переписывает свое полотно в надежде обрести то самое, то нечто, что он мучительно ищет, не зная чтО. Это выдобыть у случая, обнаружить в своих слабостях дрожащую, колеблющуюся, страстную идею (?).
Это чувство обретения на путях непредсказуемого. Это окунание в хаос и радость по-новому открыть его, ту самую материю первоначал. Но прежде всего поверить в то, что она есть и что она достижима для тебя. Ремесленник от искусства не ныряет так глубоко. Нужно иметь в себе задатки человека, чтобы стать человеком.
Фальшивая идея угрызений имеет фундаментом мысль, что человек это то, что он есть. Человек завершен. Более того: все завершено. Над приговоренным человеком довлеет некий порядок, нечто наподобие полицейского порядка. Единственным достоинством которого является его стабильность. Потому то за него и держатся.
В основе фанатизма лежит определенная манера обожать. Есть родство между мобилизованным солдатом и рабом умственного труда. Война заставляет нас мечтать о порядке, который она нарушила и который нам кажется прекрасным. Таким образом война как бы подчеркивает, все всегда будет то же самое, а всякие перемены только во вред.
То что пугает в войне и заставляет каменеть сердца, это отнюдь не страсти: это Порядок. Человек здесь узник не столько своей глупости, сколько своего ума. Война страшна механической неотвратимостью событий. Война -- как угрызения совести.
Напротив раскаяние спасает натуру. И хороший стиль спасает натуру, уверяя, что нет такого крючка, с которого невозможно было бы соскочить, нет такого ошибочного шага, из которого невозможно было бы извлечь чего-то благого. Плохой поэт выбирает рифму или же ее меняет. Хороший же поэт на этой рифме, неизвестно откуда пришедшей, мастерит новые смыслы: она для него нескованное движение.
Аналогично любая мысль принимает в себя любую постороннюю мысль. Она залог необычных встреч благодаря доверию натуре, богатой выбором как морские пути. На этих путях-перепутьях рождаются метафоры. Так Фажон этот врач-тиран однажды прекратил у больного истерику, двинув его по морде. А Сен-Симон писал, что он подгонял себя палкой.
Когда? А когда описывал смерть короля. Тяжелое описание, если кто читал мемуары герцога. И что же служило ему этой палкой? Вы не поверите, но это был найденный им стиль повествования, который пролагал курс, а атмосфера записок корректировала его.