Christina, Queen Of Sweden Chancellor Oxenstiern.
CHRISTINA. You seem to avoid me, Oxenstiern; and, now we are met, you don't pay me the reverence that is due to your queen! Have you forgotten that I was your sovereign?
CHRISTINA. Мне кажется, уважаемый Оксешерна, что вы избегаете меня. А когда встречаете, то не оказываете должных знаков почтения, которые подобают мне как вашей королеве. Может вы забыли об этом?
OXENSTIERN. I am not your subject here, madam; but you have forgotten that you yourself broke that bond, and freed me from my allegiance, many years before you died, by abdicating the crown, against my advice and the inclination of your people. Reverence here is paid only to virtue.
OXENSTIERN. Тетенька, ты забыла, где мы находимся. Здесь нет ни королей, ни подданных. А почтение оказывается исключительно по личным заслугам. Впрочем, наши с тобой добрые отношения ты испортила задолго до своей смерти, отказавшись от короны несмотря на мои многочисленные настояния о неразумности подобного шага. Тем более что наш глупый шведский народ души в тебе не чаял.
БАБА НА ТРОНЕ, ДА ЕЩЕ УЧЕНАЯ -- СМЕРТЬ ДЛЯ ГОСУДАРСТВА
CHRISTINA. I see you would mortify me if it were in your power for acting against your advice. But my fame does not depend upon your judgment. All Europe admired the greatness of my mind in resigning a crown to dedicate myself entirely to the love of the sciences and the fine arts; things of which you had no taste in barbarous Sweden, the realm of Goths and Vandals.
CHRISTINA. Я чувствую, будь это в твоей власти, ты бы отправил меня на тот свет сразу после отречения. И только потому, что я не последовала твоему совету. Но я не нуждаюсь в твоем одобрении. Вся Европа восхищалась мною и моим умом, когда я сняла с себя корону, чтобы посвятить остаток жизни исключительно наукам и свободным искусствам. Сферам, которые в нашей варварской Швеции тогда еще и не появились и которым ты был чужд всю свою жизнь.
OXENSTIERN. There is hardly any mind too great for a crown, but there are many too little. (??) Are you sure, madam, it was magnanimity that caused you to fly from the government of a kingdom which your ancestors, and particularly your heroic father Gustavus, had ruled with so much glory?
OXENSTIERN. Большого ума чтобы отказаться от короны не нужно, гораздо меньше во всяком случае, чем носить ее. Но уверены ли вы, мадам, что именно высота вашего духа заставила отказаться вас от короны, на авторитет которой вкалывали все ваши предки и особенно лихой вояка, ваш отец Густав-Адольф?
ПОХВАЛА И РУГАНЬ ПИСАК -- ДЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ ГРОША ЛОМАНОГО НЕ СТОЯТ
CHRISTINA. Am I sure of it? Yes; and to confirm my own judgment, I have that of many learned men and beaux esprits of all countries, who have celebrated my action as the perfection of heroism.
CHRISTINA. Уверена ли я в этом? Целиком и полностью. И мою уверенность подтверждает одобрение всех ученых умов и beaux esprits всех стран. Они в один голос одобряли меня за героизм и мужество, если такое слово можно применить к женщине, такого решения.
OXENSTIERN. Those beaux esprits judged according to their predominant passion. I have heard young ladies express their admiration of Mark Antony for heroically leaving his fleet at the Battle of Actium to follow his mistress. Your passion for literature had the same effect upon you. But why did not you indulge it in a manner more becoming your birth and rank?
OXENSTIERN. Всякий сверчок хвалит свое болото. Все эти beaux esprits не способны судить дальше своего гуманитарного носа. Я много раз слышал, как молодые дуры чуть не визжали от восторга, рассказывая об отставке Акаева, едва несколько пустоголовых юнцов появилось на улицах Бишкека с демократическими флагами. Хорошенькое мужество для государственного деятеля. Твое увлечение литературой сродни этой глупости. Но уж раз тебе приспичило заняться как ты говоришь "свободными (от ума что ли?) искусствами", почему бы этого было не сделать в более разумных рамках?
Why did not you bring the muses to Sweden, instead of deserting that kingdom to seek them in Rome? For a prince to encourage and protect arts and sciences, and more especially to instruct an illiterate people and inspire them with knowledge, politeness, and fine taste is indeed an act of true greatness.
Почему бы тебе было не приютить этих муз в нашей Швеции вместо того, чтобы покидать родину и эмигрировать в Рим? Вот если бы ты понаоткрвала разных академий и литературных салонов в Швеции, если бы способствовала популяризации знаний и искусств среди наших быдловатых шведов, хоть немножко отполировала их манеры и внешний вид, я думаю, это было бы более достойным приложением твоих сил.
CHRISTINA. The Swedes were too gross to be refined by any culture which I could have given to their dull, their half-frozen souls. Wit and genius require the influence of a more southern climate.
CHRISTINA. Шведы по своей сути невосприимчивы к культуре. Их можно научить внешним приемам, отполировать их манеры. Но как заставить эти холодные расчетливые души бюргеров воспламеняться абстрактными идеями? Нет, для таких целей наш климат не годится.
OXENSTIERN. The Swedes too gross! No, madam, not even the Russians are too gross to be refined if they had a prince to instruct them.
OXENSTIERN. Шведы прирожденные гбуры? Да даже среди грязных и диких русичей, когда к ним принесли свет знаний и искусств откуда-то повылазили такие тонкие и изящные типы как Чайковский, Тургенев и др.
CHRISTINA. It was too tedious a work for the vivacity of my temper to polish bears into men. I should have died of the spleen before I had made any proficiency in it. My desire was to shine among those who were qualified to judge of my talents. At Paris, at Rome I had the glory of showing the French and Italian wits that the North could produce one not inferior to them. They beheld me with wonder.
CHRISTINA. Можно, конечно, и медведей надрессировать играть в хоккей или кататься на велосипеде, но это слишком скучная работа для моего живого темперамента. Я умираю от скуки при одной мысли б этом. Я создана пленять воображение поэтов и тех, кто способны пленяться ученостью и вкусом. В Риме и Париже я снискала славу остроумной собеседницы в самых изысканных салонах, показав, что и север способен собственных платонов и быстрым разумов невтонов и чувствительных овидиев производить ничуть не хуже, чем романские страны.
The homage I had received in my palace at Stockholm was paid to my dignity. That which I drew from the French and Roman academies was paid to my talents. How much more glorious, how much more delightful to an elegant and rational mind was the latter than the former!
В Стокгольме все спины склонялись передо мною из-за моего высокого положения, во Франции и Италии же мною восхищались из-за моих талантов. Насколько ценнее последнее перед первым. Ни деньгами ни властью такого восхищения не купишь, что доказали на своем примере скифские олигархи.
Could you once have felt the joy, the transport of my heart, when I saw the greatest authors and all the celebrated artists in the most learned and civilised countries of Europe bringing their works to me and submitting the merit of them to my decisions; when I saw the philosophers, the rhetoricians, the poets making my judgment the standard of their reputation, you would not wonder that I preferred the empire of wit to any other empire.
Можешь ли ты, законченный прагматик, понять и ощутить радость в груди, когда видишь, как самые знаменитые писатели и прославленные художники приносят к тебе плоды своих трудов и с волнением в груди ожидают твоего приговора? А философы и ученые такие как Паскаль и Мальбранш гордятся моим суждением как высшей оценкой их репутации? Если бы ты сумел это почувствовать, ты бы не удивился, что я променяла одно царство на другое.
OXENSTIERN. O great Gustavus! my ever-honoured, my adored master! O greatest of kings, greatest in valour, in virtue, in wisdom, with what indignation must thy soul, enthroned in heaven, have looked down on thy unworthy, thy degenerate daughter! With what shame must thou have seen her rambling about from court to court deprived of her royal dignity, debased into a pedant, a witling, a smatterer in sculpture and painting, reduced to beg or buy flattery from each needy rhetorician or hireling poet! I weep to think on this stain, this dishonourable stain, to thy illustrious blood! And yet, would to God! would to God! this was all the pollution it has suffered!
OXENSTIERN. Да. Твой папаша и мой шеф Густав-Адольф, который заставил дрожать всю Европу как силой своего оружия, так в не меньшей степени и мозгов, который покорил ее не только своей лихостью, надавав по мордасам самым мощным королям, но в не меньшей степенью и мужеством и доблестью, наверное, весь бы исплевался в небесах, видя вырождение своей дочери. С какой болью в сердце он бы смотрел на то, как она таскается по европейским салонам, от двора ко двору, лишенная королевского достоинства. Как она якшается с педантами, мозгляками, млеет от похвал всякой университетской шелупони и артистической пьяни. У меня аж под печенками свербит, когда я вижу, какие пятна ты навараксала на славные традиции шведского трона. Что поделать, что поделать? Вырождение наследников благородных родов это закон природы, которому ничто не может противостоять.
CHRISTINA. Darest thou, Oxenstiern, impute any blemish to my honour?
CHRISTINA. Так то вы уважаете мое королевское достоинство, хотя бы здесь не было ни королей ни подданных.
OXENSTIERN. Madam, the world will scarce respect the frailties of queens when they are on their thrones, much less when they have voluntarily degraded themselves to the level of the vulgar. And if scandalous tongues have unjustly aspersed their fame, the way to clear it is not by an assassination. (??)
OXENSTIERN. Мадам, мир едва переносит запердышей с непомерными амбициями, когда они дорываются до власти, но когда люди королевских кровей добровольно опускаются до бандерлогов, на это невыносимо смотреть. И если злые языки начинают трепать их имя, то уже никаким карманным правосудием, ни какими дубинками его не восстановишь.
CHRISTINA. Oh! that I were alive again, and restored to my throne, that I might punish the insolence of this hoary traitor! But, see! he leaves me, he turns his back upon me with cool contempt! Alas! do I not deserve this scorn? In spite of myself I must confess that I do. O vanity, how short-lived are the pleasures thou bestowest! I was thy votary. Thou wast the god for whom I changed my religion. For thee I forsook my country and my throne. What compensation have I gained for all these sacrifices so lavishly, so imprudently made?
CHRISTINA. О ожить бы и занять место на троне. Только чтобы покарать дерзость взбунтовавшегося раба. И потом умереть снова. Но что я, слабая даже не женщина, а тень женщины, могу сделать теперь? Испепелить взглядами удаляющуюся спину моего бывшего министра! Но разве я заслужила все эти упреки? Может быть, но самую малость. Тщеславна ли я была? Да. Слава была богиня, которой я поклонялась, и бросила не ее алтарь свою исконную веру, перейдя в католицизм, покинула родину. И как же кратковременны и непрочны дары этой богини.
Some puffs of incense from authors who thought their flattery due to the rank I had held, or hoped to advance themselves by my recommendation, or, at best, over-rated my passion for literature, and praised me to raise the value of those talents with which they were endowed. But in the esteem of wise men I stand very low, and their esteem alone is the true measure of glory.
Излияния пламенных восторгов от авторов, во многом -- что греха таить -- привлеченных моим рангом; с надеждой на паблисити благодаря моим рекомендациям? Или превознесение моих литературных достоинств с тем, чтобы и они сами выглядели в глазах света людьми громадных дарований? Но разве тот же Паскаль, которого можно было наблюдать в толпе моих соискателей с его механическим компьютером, разве тот же Паскаль, который вдруг оставил мир в расцвете славы и таланта, разве он не называл меня за глаза дурой без признаков излечения?
Nothing, I perceive, can give the mind a lasting joy but the consciousness of having performed our duty in that station which it has pleased the Divine Providence to assign to us. The glory of virtue is solid and eternal. All other will fade away like a thin vapoury cloud, on which the casual glance of some faint beams of light has superficially imprinted their weak and transient colours.
А может прав Оксешерна и непреходящую радость может дать только сознание исполненного долга, которое провидение и предки, да и потомки, возложили на нас? Добродетель -- вот солидный и вечный фундамент для славы. Все остальное, как говорил Экклезиаст, труха и труха и брожение духа, которому суждено исчезнуть как дым на болоте? Но фимиам умных мужчин, общение с ними, которые лгут тебе в глаза, что ценят тебя на за красоту. а ум? Может здесь это и не имеет никакой цены, но там на земле…
Меркурий: напустили баб на Елисейские поля, а теперь вот расхлебывай с ними кашу. Наша бы поставить этот вопрос на нашей олимийской планерке. Только опять же эти Гера, Афродита, Афина закатят такую истерику, что Зевс рассвирипеет, громыхнет своим жезлом. И на этом дело и кончится.
ДРУГИЕ ДИАЛОГИ ЛИТТЛТОНА
http://proza.ru/2026/01/09/1081