1
Жара подступила с самого утра. Небо не оживлялось ни единым облачком. Казалось, всё оно – сплошное солнце, ибо солнце было повсюду. Розовые головки клевера искали защиты в объятиях белёсого тысячелистника, и всё тянулось под спасительную тень яблонь старого сада. Выходить в такую погоду на улицу без особой нужды – чистое безумие.
Укрывшись от назойливых лучей за полотняными жалюзи, Алиса занялась влажной уборкой – авось квартира вдохнёт немного свежести. Добралась и до книжного стеллажа в малой прихожей, с плотными рядами корешков, где покоились книги, быть может, с не самыми затейливыми обложками, зато испытанные временем и хозяйской любовью. Во чреве нижней полки обнаружился давно забытый старый альбом с чёрно-белыми фотографиями. Она раскрыла его и застыла над страницами прямо на полу, у стеллажа.
На самом деле она вовсе не Алиса. Но так случилось, что некогда она носила это странное имя, а время, запечатлённое на фото, – как раз из той самой жизни. Пожалуй, лишь солнце и тогда было столь же ослепительно, как сегодня. И вспомнилось ей…
Алиса шагнула в фойе нотариальной конторы с тайной надеждой. Но нет! Всё как обычно: в неё вперились взгляды не менее десятка граждан, уныло томящихся на скамьях под кабинетами. Во всех взглядах читалась мрачная решимость: «Никаких блатных! Все – в очередь!». «В принципе, то же, что и у нас. Только у нас преимущественно споры, а тут – худо-бедно компромиссы», – мельком отметила про себя Алиса. Она вздёрнула подбородок и без колебаний направилась к знакомой двери, чеканя каблучками по гулкому полу.
Цок-цок-цок.
Ни у кого не должно возникнуть и тени сомнения в том, что она здесь не работает. Решительно нажав на ручку, она очутилась наконец в спасительном квадрате небольшого кабинета.
– Алиса Владисла-а-вавна! – радостно протянула Танька, нарочито и с ударением выговаривая всё на «а». Огромные карие глаза сверкнули нездешними южными белками, крупный алый рот приоткрыл в улыбке ровные зубы, сияющие рекламой Lakаlut. Хороша, чертовка! Весьма добротная копия певицы Шаде.
На приёме у нотариуса пребывали унылая пожилая пара и молодой здоровый парень.
– Присаживайтесь, скоро освобожусь, – манерно указала Танька на свободный стул. – Ну-у, как дела-а? – без отрыва от производства, нараспев поинтересовалась она, тыча между делом пальчиком в экземпляры готового договора: подпись тут, и тут, и тут.
Не обращая ни малейшего внимания на клиентов, нотариус вносила записи в реестр, шлёпала штампами и печатями, просматривала квитанции об уплате госпошлины и тараторила без остановки. Алиса всегда как зачарованная следила за Танькиным священнодействием – как та умудряется совмещать работу, болтовню, стрельбу глазами и разговоры по телефону! А Танька заверяла документы, словно цирковой фокусник, и Алиса порой жалела, что избрала другую юридическую профессию.
Наконец сделка была совершена, и посетители направились из кабинета. Танька встала – высокая, тоненькая, подобная тростинке пастушьей свирели, – тряхнула гривкой длинных, роскошных волос цвета тёмного каштана, мельком оглядела себя в зеркале. Она оправила стильный, едва ли не всегда чёрный прикид (Танькино словечко) с вкраплением белого воротничка – чёрный до странного был ей к лицу при её смуглости – блеснула породистой цепочкой и привычной вихляющей походкой модели двинулась следом. Выглянув в приоткрытую дверь, громко и уверенно произнесла нараспев:
– Переры-ыв! Ожида-а-ем.
Помните рекламу «И пусть весь мир подождёт»? Так это про Таньку. Ропот за дверью? А куда они денутся без её печатей и подписей!
Как обычно, обменялись комплиментами. Они учились на юрфаке универа на разных курсах и знакомы тогда не были. Оказавшись после распределения в одном городе, они быстро сошлись через общих знакомых и, абсолютно разные и внешне, и внутренне, стали не подругами, но добрыми приятельницами.
«Алиса Владиславовна» – это Танькино. Она нарекла её этим именем в силу вечной тяги ко всему яркому и вычурному. «Алиса» звучало необычно, а подлинное отчество «Владиславовна» служило гармоничной и созвучной оправой.
Танька была фантазёрка и врушка, но такая безвредная, что на неё и обижаться было совестно. Она забавляла Алису. При всей своей неуёмной коммуникабельности она вела весьма таинственный образ жизни. Вокруг неё роем вились мужчины, что не странно при такой внешности. Впрочем, и профессия сама по себе делала её востребованной особой.
Время от времени Алиса заходила в конце рабочего дня в нотариальную контору, и они отправлялись в кафе либо просто прогуливались, наслаждаясь беззаботной свободой юности. Танька демонстрировала походку Наоми Кэмпбелл и упархивала неизменно ярким мотыльком, проявляя ту же радость при расставании, что и при встрече.
– Ты в отпуск собираешься? – как всегда, с театральным придыханием, спросила она наконец по существу, миновав стадию бессодержательной пустоты.
– Ну да. Хотя планов пока нет.
– Снова в Прибо-о-лтику? – тут Танька нарочито вставила «о». – И опять осенью?
– Не думала ещё.
– Давай в Крым! – неожиданно предложила приятельница.
– Тань, я терпеть не могу жару.
– А мы не летом – через месяц-полтора.
На дворе стоял слякотный март, оттепели сменяли заморозки, образуя под сапогами отвратительное месиво, и разговоры про Крым казались чем-то фантастическим и нереальным. Но поехать с Танькой было заманчиво. Да и одной путешествовать четвёртый год подряд уже изрядно надоело.
– Ну что? Я поинтересуюсь путёвками? – выжидательно посмотрела Танька.
Это было авантюрно, но Алиса сказала:
– Давай. Звони потом. – И встала со стула: – Всё, ухожу, а то твои граждане сейчас растерзают меня на обрывки договора ренты. Пока!
– Пока-пока-а, – пропела Татьяна.
Алиса вышла из кабинета, мысленно отгородившись невидимой стеной от испепеляющих взглядов очереди.
– Захо-о-одим! – раздалось за спиной манерно.
Алиса незаметно улыбнулась.
2
– Ну всё! С двадцатого апреля по десятое мая, – доложила Танька пару дней спустя. – Турпоездка на двадцать дней: Алушта, Алупка, Евпатория, Бахчисарай, Севастополь, ещё что-то. На въезд в Севастополь нужна виза, но это я быстро порешаю. Короче, заказываем билеты и готовь кеды.
Итак, обратной дороги нет. В Крым так в Крым.
В аэропорту, куда они приехали на такси, Алису ожидал сюрприз: словно невзначай к ним подошёл незнакомый молодой человек в джинсовом костюме, солнцезащитных очках и со спортивной сумкой.
– Знакомьтесь, – виновато хлопая ресницами, выдохнула вероломная приятельница. – Алиса Владиславовна, Михаил, – представила она их по очереди. – Миша едет с нами.
Миша снял очки, проговорив, что ему очень приятно. Они с Танькой были чем-то удивительно похожи, словно брат с сестрой – высокие, смуглые. Этот брюнет с курчавой шевелюрой даже глядел Танькиными карими глазами. Ах, вот как – ему приятно! А ей Алисе, представьте, крайне неприятно. «Это что же: собралась путешествовать с Танькой, а та тащит с собой очередного кавалера? Вот зараза! И когда успела? И билет… когда умудрились купить ему билет?»
Считай, Алиса, вновь едешь одна…
В Крым сразу расхотелось. Но посадка была объявлена, трап подан, и они взлетели втроём. Таньку, видно, всё же терзали мало свойственные ей угрызения совести, поэтому в самолёте они сидели рядом. Интриганка лепетала что-то, ластясь к ней, а Алиса дулась и смотрела в иллюминатор на развешанные белые клочья, между которыми проглядывала игрушечная планета.
В Симферополе отыскали свою группу: разношёрстную публику человек из двадцати. Юная пара молодожёнов из Вильнюса и просто молодая питерская чета, трио ярославльских девчушек и седовласый молчаливый узбек с двумя бессловесными женщинами в длиннополых платьях и шароварах по щиколотку, выглядывавших из-под подолов, – прямиком из Самарканда. Эстонская Нарва, армянский Эчмиадзин, азербайджанская Нахичевань – Саша, Гарик, Алик и добродушный грузин Гиви с солидным брюшком – это неполный список их сборной солянки, лишь самые запомнившиеся.
Во время автобусного переезда на турбазу Алиса впервые увидела горы. Пусть всего лишь приземистые гряды, плоские кряжи на горизонте, словно разбросанные по равнине неведомым великаном, но самые настоящие горы! Миллионы лет простояли они тут до неё, и ещё миллионы, пожалуй, простоят после. Наползающие одна на другую, они напоминали издали детские песочные куличи. Они уплывали от её восторженного взора, теряясь в необозримой дали, и Алиса целиком отдалась созерцанию, напрочь позабыв о Танькиных интригах.
Их трио прославилось в первый же день пребывания на турбазе. Всё благодаря Таньке, конечно. Её манерный говор нараспев, с акцентом на гласные, оказывал магнетическое действие, побуждая всех срочно лицезреть девушку с кэрролловским именем Алиса. И приклеилась к ней «Алиса» намертво, на всё время поездки и даже много позже. Никому и в голову не приходило, что Алиса – всего лишь Танькина фантазия.
3
Бахчисарай с его восточным колоритом, узкими, крутыми и извилистыми улочками, петляющими между склонами, Алису очаровал. Одного этого старого города было довольно, чтобы простить Таньку окончательно.
Ханский дворец был удостоен групповой пытливой созерцательности. Все были нарядны, словно явились на городскую выставку, девочки – на каблучках, с дамскими сумочками разной степени изящества. Чинно внемля гиду, туристы попутно изучали друг друга.
Подъём на Чуфут-Кале – к пещерному городу – способствовал сближению. Взобравшись всего на шестьсот метров над уровнем моря, все ощутили себя покорителями Эвереста. Как, должно быть, потешался над ними гид Валера, молодой человек лет тридцати,упруго кудрявый, очками в тонкой металлической оправе больше походивший на студента-медика, чем на путеводителя приезжих ротозеев. Лишь крепкие, неутомимые ноги его указывали на привычку много ходить по горам. Ещё у подножья группа была неопределённой, разрозненной массой, а наверху, запыхавшиеся и счастливые, дружной тесной массой они фотографировались на фоне скал над глубокой долиной и, подбодрённые своим невозмутимым проводником, заходились в победном кличе, вскидывая руки вверх. Каблуки сменила удобная спортивная обувь, и наступило раскрепощение.
Переход по пересечённой местности довершил начатое. Горные тропы убегали в заросли, а искристые водопады серебряными нитями струились по камням в прохладные ущелья. Ради одной этой красоты сюда стоило приехать. Форсирование горной речушки вброд запомнилось неуёмным весельем. Большую часть дам, кокетливо не готовых ступить на узкое бревно, джентльмены перенесли на руках. И если Таньку ожидаемо подхватил Миша, то за её тело, на радость Таньке, даже возникла скрытая конкуренция: Танька искренне хотела, чтобы Алиса не скучала. На другом берегу ручья почти все в группе уже знали друг друга поимённо. Что до маршрута, то хитроумный гид явно водил их за собой кругами подобно Моисею, правда, не по пустыне, а по живописным склонам, создавая полную иллюзию погружения в вестерн. По закону жанра на склоне вот-вот должны были появиться улюлюкающие всадники.
4
Саша Васильков из Нарвы оказался единственным стопроцентным туристом: он прихватил гитару.
«Трен-н-нь», – отозвались струны хозяину, плотно сбитому крепкому блондину с мягкой белой рукой. Через пару дней небольшой кружок, куда вошла и Алиса, сбившись в стайку (или в шайку?), вдохновенно распевал после ужина нечто невероятное: «Мурка, ты мой Мурёночек!» Алиса, которая терпеть не могла самодеятельность – пение ли у костра, или во время застолий – сделала неожиданное открытие: и она может! Оказалось, что припев классики шансона знают все, от Вильнюса до Нахичевани.
Танька с Мишей, возникая из своих таинственных уединений, кажется, завидовали весёлому музыкальному непотребству, в котором участвовали белокурые голубки-молодожёны, жгучие Гарик с Аликом, ярославльские Ира-Света-Таня и сама Алиса.
Васильков стал её рыцарем. Он следовал за ней безмолвной преданной тенью. Он влюбился, пленённый светлым (в полном смысле слова) образом Алисы, когда она, не испугавшись апрельской прохлады, явилась на первую экскурсию в белом плаще модного кроя. Затем она обернулась юной туристкой в спортивном костюмчике цвета небесной лазури с уютным жилетом оттенка сапфира. Погода радовала, и даже не верилось, что где-то кутаются в пальто и шарфы. Контрастные цвета невероятно шли темноволосой Алисе и её зелёным глазам. Фасон выгодно подчёркивал изящную фигуру. Впрочем, злую шутку с Васильковым сыграло, вероятно, и Танькино изобретение: «Алиса».
Сама она находилась в очередном поиске своего неопределённо-призрачного идеала. Мужчины неизменно тянулись к ней, как важные неторопливые шмели родительского сада, что вечно кружат в поисках услады над стройными стеблями коварной наперстянки. Она подобно этому растению нередко несла гибель чужим чувствам – увлекшись, быстро разочаровывалась, понимая, что вновь не то. Её ищущее сердце оставалось неутолённым. В нём и сейчас было пусто, словно в незаселённой квартире новостройки. Она манила новосёла, но тому и присесть было негде, не то, что поселиться навеки. Обожание Василькова льстило, но не согревало. И она просто наслаждалась весной и Крымом.
5
Как-то вечером Алиса, Танька и Миша рассматривали свои свеженькие фото на фоне минаретов Ханского дворца.
– Тань, а почему ты везде смотришь куда-то вбок? – озадачился Миша.
– Мне сказали, что мой профиль удачнее, чем анфа-ас-с! – с привычным придыханием протянула Танька.
– Больше сходства с Шаде-е! – поддержала игру Алиса.
Но Миша внезапно психанул:
– Ну и дурёха в Крым приехала! У всех лица, а у неё – профиль! (Наверное, ему больше нравился Танькин анфас). – Посмотри на Алису!
Алиса на самом деле царила в обманном фотомире, равно как Танька царила в реальном. Странные метаморфозы. Танька надулась, что явилось полной неожиданностью. За всё время приятельства Алиса никогда не видела Таньку обиженной. У неё даже шевельнулась тайная надежда, что самозваный турист Миша отлипнет наконец от них.
Увы! Танька была отходчива, и маленькая размолвка не обернулась большой трагедией. Быстро примирившаяся пара объявила, что в Севастополь они с группой не едут, так как у Миши нет визы. Они перекантуются где-нибудь пять дней самостоятельно и присоединятся к группе в Алупке.
Алиса и бровью не повела. К тому времени она обзавелась компаньонкой – Таней из ярославского трио, с которой делила номер. Учитывая, что за Таней энергично ухаживал Гарик, парень темпераментный и шумный, шансов у скуки не было. Васильков же, её влюблённый трубадур, следовал за Алисой буквально по пятам, и ей приходилось в Севастополе сбегать от него, чтобы без помех выпить кофе на набережной и полюбоваться выправкой и морской формой офицеров.
Севастополь её влюбил, как она в себя – Василькова. В этом городе, несомненно, особая магия. Здесь Алиса с радостью осталась бы навсегда. Одно посещение этого города стоило для неё всей их богатой туристической программы.
Алиса рассматривает старые фото, сделанные на Приморском бульваре: уже без курток и плащей, джемпера вольно накинуты на плечи. Солнце справа косо лежит на их лицах. Тепло… У девичьих ног пристроилось трио славных морячков, «захваченных в плен» ярославскими Ирой-Светой-Таней. Парни в бескозырках с лентами и, несмотря на погоду, ещё в чёрных бушлатах. Эти трое улыбчивых ребят навеки запечатлены вместе с ними на фоне Севастопольской бухты, ветер которой весело растрепал волосы Алисы, взметнув их венцом. И даже безымянная узбечка улыбается. Ах, как хорошо было тогда!
Алупка, Алушта, Ялта промелькнули незаметно в каком-то полузабытьи: бесконечная череда дворцов, исторических мест, беготня за интеллектуальными гидами, сменившими спортивного Валеру, желание всё ухватить и удержать... Наверное, такие места требуют осознанного посещения. Но Алиса была молода и не так уж сильно уступала в легкомыслии Таньке. Даром что держала себя так, когда не каждый решался подойти. Эта двойственность создавала противоречие между внешней оболочкой – «девушки в строго английском стиле», как назвал её однажды незнакомый парень, – и трепетной, эмоциональной девочкой внутри.
6
Когда настал черёд Евпатории, май едва вступал в права, и по крымским меркам время было не жаркое. Наверняка, уже цвела душистая бело-розовая магнолия с медово-ванильным ароматом и сказочными чашами-цветками, благоухала сирень и пестрели ирисы. Жасмин дурманил сладким запахом, а жёлтый кизил с барбарисом дарили солнечный цвет. Но всё стёрлось со временем из памяти Алисы, и лишь воспоминания о горных тропах и Севастопольской набережной посещали её в минуты грусти о безвозвратно ушедшем времени.
Им предстояло провести несколько дней у моря, и не отправиться на пляж было невозможно – пусть это и выглядело нелепо. Берег оказался совершенно пуст, лежаки – свободны. Солнце слепило. Оно удивлённо взирало на глупых земных дев, которые отважно согревали холодные лежаки своими прекрасными телами. Путещественницы периодически прятались под захваченными из номеров покрывалами и ёжились от порывов холодного ветра. Даже Танька, желая придать своей смуглой коже южный оттенок, сбегала сюда от пребывавшего в мрачном настроении Миши и была здесь одной из самых красивых, хотя и несколько излишне худосочных нимф.
Вечера были тихи и безветренны. На закате Васильков уводил Алису к безлюдному берегу. Насыщенно-синие и нежно-розовые облака опоясывали горизонт над морем длинными чередующимися нитями-полосами, напоминая сказочную кайму на опрокинутой чаше небосвода цвета бледной незабудки. Края этой гигантской чаши покоились на черни сапфирового моря. Вода была тиха и безропотна – словно приручённая, она почти недвижно возлежала на жёлтом песке, лишь слегка играя. Пахло морем, йодом, но недоставало запаха балтийской сосны. Васильков говорил что-то о чувствах, а она меланхолично смотрела вдаль, пытаясь представить, что там, за горизонтом. Ах, если бы он догадался тогда вместо слов украсить цветком магнолии её тёмные волосы, её сердце, быть может, распахнулось бы ему навстречу…
7
Когда настал неизбежный час расставания, всей маленькой компанией накануне отъезда они дружно выводили адреса на оборотной стороне больших фотографий. Вот эта самая фотография, на которой их группа запечатлена у подножия скалы со сбегающими хрустально-серебристыми нитями водопада. А на обороте – Ярославль, Нахичевань, Эчмиадзин, Вильнюс, Ленинград, Нарва…
Домой решили отправиться поездом, и Васильков, усаживая Алису в такси, разрывался между разумным решением – ехать прямо к себе в Нарву – и безумным: махнуть до дома на перекладных, став на время их попутчиком. Миша звал, но не позвала Алиса, а без её слова он и шагу ступить не смел.
Васильков долго ещё писал ей свои полные тоски о несбывшемся письма, вскользь вставляя между слов о любви, что не понимает происходящего в стране и не знает, что всех их ждёт. На конвертах неизменно красовалось: «Алисе». Хотя имя это уже кануло в Лету, ушло из её жизни, как ушла и его изобретательница Танька. Потому что неожиданно произошёл великий разлом, развал огромной страны, началась приватизация, появились чеки «Жильё» и «Имущество», и легкомысленная, добрая душа Танька вляпалась в нехорошую историю. Ей пришлось оставить свой уютный кабинет в нотариальной конторе, и она пропала из вида, растворилась бесследно, как лёгкие облака растворялись тогда над далёким черноморским горизонтом.
Кто-то разочарованно спросит: «А где же любовная история?» Кто-то недоуменно пожмёт плечами: «В чём мораль?»
Да, любовной истории в тот раз не случилось. И морали, должно быть, нет. Есть тоска о безвозвратно утерянном времени, когда армянин Гарик сидел за одним столом с азербайджанцем Аликом, и они дружно пели «Мурку» на понятном обоим русском языке. О том времени, когда Алиса, много путешествуя по большой стране, везде чувствовала себя дома, и в её почтовый ящик слетались письма из Паланги, Риги, Нарвы, Москвы, Ярославля, Саранска, с Камчатки… Кому-то понадобилось всё это разрушить. А Алиса безмерно благодарна Таньке, которая легко нарекла её когда-то именем сказочной героини и щедро подарила сказочный Крым.
8.08.2023