Средневековый портрет с лютней

               
                1

    Наслаждаясь затишьем после схлынувшей утренней толчеи, троллейбус вальяжно распахивал двери на остановках,  впуская  томный аромат вездесущих петуний, витающий над клумбами и скверами. Замечал ли кто, что поздняя летняя зелень, пропитанная избытком хлорофилла, приобретает уже характерный лёгкий оттенок синевы.
    – Вот и август, – подумала Асе.
    Её внимание привлекла одинокая дама в белом у окна, разглядывающая, как и сама Ася,  проплывающий за окном город. Никакое иное определение, за исключением «дама», к ней не подходило. Вольного кроя лёгкое платье по щиколотку, по погоде, белые спортивные туфли, крохотная прогулочная сумочка на длинном ремешке через плечо и белая летняя широкополая шляпа с пёстрым шёлковым шарфом по тулье.  Ничего лишнего. Продуманный и завершённый образ брюнетки за шестьдесят, но наверняка о возрасте судить сложно. Подобных дам нередко используют в рекламе чего-нибудь утончённого, классических  духов, например. Чувствовалась в незнакомке какая-то неодолимая притягательность, почти магия. Крупные руки её двумя белыми птицами покоились на коленях.
    Ася невольно засмотрелась.
    На очередной остановке в салон вошёл новый пассажир – мужчина тоже  возраста «за». Взглянув на даму, расцвёл в улыбке:
   – Дина, здравствуй!
   Она оживилась в радостном приветствии. Мужчина присел подле, и в мерном шуме салона полилась беседа.
   – Ну, как поживаешь? Пишешь?
   – Пишу, знаешь! И стихи, и пейзажи с портретами, – энергично отвечала она. – Пишется.
   – Когда очередная выставка? Приглашай непременно!
   – Не готова пока. Приглашу.
   – А стихи о чём? – продолжал расспрашивать мужчина.
   – О себе. О грехах и заблуждениях молодости, – иронично отозвалась дама. –  Эпатирую читателя. Ты ведь меня знаешь!
   – Это точно! Лет уж сто знаю.
   – Путаешь! Ровесница Александра Сергеевича, –  шутливо возразила дама. – Мы и родились-то в один день.
   – Ах! Прости! Позабыл!
   – Ну, а ты как?
   – Тоже, знаешь, пишу. Хочешь, прямо сейчас прочту новое?
   – Изволь, интересно.
   И полились стихи. Пассажиры притихли, улыбались, вслушиваясь в чудаковатую  речь поэта. Рифмы его норовили упорхнуть на волю сквозь распахивающиеся створки, к ароматам августовских петуний. Троллейбус катил по городу,  впуская и выпуская пассажиров, а эти двое были похожи на юных школьников, которые повторяют заученные к уроку стихи.
    В троллейбусе Ася Савицкая, юная адвокат, недавно закончившая университет, живущая в режиме свободного графика, мечтательная и романтическая, что не слишком вязалось с избранной профессией, но отнюдь не лишённая остроумия особа, оказалась совершенно случайно. В делах "нарисовался" очередной простой, и, не задержавшись на работе,  она спонтанно шагнула в распахнутые двери общественного транспорта на ближайшей от работы  остановке. И было жаль расставаться с этой прелестной Диной, с её спутником, наполнившим салон троллейбуса атмосферой галантного века. Однако на ближайшей остановке вышла.
    – Ну, а ты? – спросила себя Ася. – Как твои дела?
    Дела её были туманны. Романов не случалось.  Свадебные кортежи подруг намекали на райские наслаждения супружества. Пребывание в статусе подружки невесты и девушки без отношений всё более пугало.
    Впрочем.  Вчера произошло кое-что.
    После полудня Ася неспешно шагала по бульвару, наслаждаясь погодой. Жара, наконец, спала, приятное бархатистое тепло августовского дня  создавало атмосферу безмятежности.
    Голубая основа бледного неба, выгоревшего под летним солнцем холста, подёрнута белёсыми мазками редких кисейных облачков, случайно отбившихся от стаи. Воздух мягкий, томный. Тонкий шифон ярко-лимонной блузки в мелкий чёрный горох  приятно ласкает тело, гармонируя с золотистым оттенком кожи. (Ася всегда красиво загорает.) Ветер наивно пытается растрепать безупречную стрижку, заигрывает с лёгкими воланами рукавов у локтя, открывая тоненькие смуглые кисти.
     Ася краем глаза наблюдает впечатление, производимое летящим шифоном, строгой чёрной юбкой до середины колена, тонкими перепонками открытых чёрных босоножек, чёткой  дробью каблуков. Смесь делового стиля и романтики. На встречных лицах противоположного пола эффект «вау» присутствует. Запах петуний всех оттенков дурманит сладким цветочным ароматом, смешиваясь с запахом её собственных, немного терпких духов...

                2
   – Здравствуйте, – ворвался в Асину идиллию посторонний мягкий  голос: молодой человек, приятной наружности блондин, в  светлой летней джинсе (просканировала мимолётно)зашагал рядом. Взгляд  Арамиса, каким тот, должно быть, смотрел на кузину-белошвейку. Всем своим видом демонстрирует, что, аки шмель, заворожён лимонно-жёлтым и готов собирать нектар.               
   – Здравствуйте, – сдержанно ответила Ася, внутренне подобравшись. Взгляд откровенно восхищённый, обволакивающий. А дальше?
   – Выглядите чудесно.
   – Благодарю, – столь же коротко.
   – Ослепительный образ с картины Ван Гога.
   – Догадываюсь: «Подсолнухи»? – иронично бросила Ася тестовый вопрос.
   – Скорее, фрагмент «Звёздной ночи».
   – Ну, да. Припоминаю там пару жёлтых пятен, – не меняя тона, кивнула головой, отметив зачатки интеллекта.
   – Я любуюсь вами уже минут десять, – серьёзно доложил молодой человек.
   – Преследуете?
   – Практически.
   – Вы не ма-ни-ак? – прищурилась Ася, выговорив по слогам  на старинный манер.
   – Только в плане лимонного цвета. Позвольте быть вашей временной свитой?
   – Только временной?
   – Как пойдёт(улыбнулся, наконец).
   – Что ж, будьте.
   – Евгений, – представился молодой человек.
   – Уж не Онегин ли?
   – Нет, всего лишь Марин. И можно просто Женя. А вы что-то имеете против Онегина?
   – Бездушный сердцеед. 
   – О, нет! Я – душный!
   – В смысле – душите?
   – В смысле – душка, – улыбнулся он их словесному пинг-понгу.
   – Ася, – сдалась и она, проанализировав первые итоги теста.
   – Тургеневская?
   «Совсем недурно!» – отметила про себя Ася, но ограничилась кратким:
   – Читали?
   – Мать рассчитывала сделать из меня образованного человека.
   – Удалось?
   – Она считает, что не очень. Девушки считают – перестаралась.
   – Должно быть, девушки не те, – снова  приняла мяч на своей половине Ася.
   Его мягкая, обволакивающая, как и взгляд, речь с паузами больше подходила для светской беседы на «вы».
    – Не торопитесь? Погуляем?
    Свернули с бульвара в тихую узкую улочку с преимущественно одноэтажными домами, с рядом старых  лип вдоль дороги, дающих благодатную тень, делающих улицу с её многоцветными  длинношеими мальвами у заборов провинциальной и немного старомодной. Оба были немногословны. Им как-будто передалось полусонное настроение этого тихого уголка. Он сообщил, что закончил художественный колледж, работает в театре мастером по изготовлению кукол.
    – Кукольник? – всплыла какая-то неясная ассоциация.
    – Можно и так.
    – М-м-м, знаете, а я к куклам как-то не очень. Когда я долго смотрю в  кукольные глаза, мне немного не по себе.
    – Фобия? – как-то чересчур серьёзно спросил он.
    – Да нет! Я бы не назвала это фобией.И потом, у них такие платьица! – завершила она с улыбкой.
    – Приходите в театр – покажу вам своих.
    И продолжил внезапно: 
    – С таких девушек следует писать портреты.
    – Предлагаете?
    – Я бы не взялся, пожалуй. Но знаю того, кто смог бы. Познакомлю как-нибудь.
    Незаметно поглядывая на Евгения, Ася размышляла: «Неглуп, начитан, воспитан, симпатичный – идеальный вариант». Но что-то создавало дистанцию. 
    Напомнив себе, что для случайного знакомства  вполне довольно, сказала, что ей пора. Проводить до дома на всякий случай не позволила. Зная, как часто и скоро разочаровывается, она решила, что не стоит создавать себе непредвиденных осложнений. Обменялись телефонами, попрощались чинно, с пожатием рук. Он задержал её руку чуть дольше требуемого:
   – Пока, бабочка-лимонница.
   – Пока, – и она повернула к бульвару.

                3
   Освободившись от лимонных крылышек, переодевшись в уютное домашнее платье из тех, что не надоедают годами, Ася подставила под тугие пенные струйки кофемашины любимую чашку. Только в ней кофе имел особый вкус. Достала из холодильника тонюсенький лимонный эклер, и предалась мыслям.
   – И так, что мы имеем? – Парень с художественным образованием, с хорошими манерами, со  странной профессией и … что ещё? – Красив, несомненно! Показать такого не стыдно. Но что-то в нём настораживает.
    Решила позвонить Ирочке. Ирочка Воденцова – коллега, единственная из её пока ещё незамужних подруг. Девочка-ангел с огненно-рыжими волосами, белоснежной кожей с чуть приметными веснушками  и голубыми глазами … фарфоровой куколки! Как это ей раньше в голову не приходило! Лёгкая, изящная, немного наивная, хорошо воспитанная девочка из приличной семьи.  Только она умела так восторженно пересказывать собственные впечатления от чужой свадьбы, на которой исполняла роль свидетельницы: «Представляешь: лимузин, весь чёрный и весь в розах!  И на первом сиденье – я с розами и вся – в розовом!».
    Услышав про кукольника, Ира ожидаемо пришла в восторг и зачастила мелодичным голоском, мол, как это здорово – такое необычное знакомство! Но  кроме «здорово» ничего внятного добавить в Асины сомнения не сумела. Впрочем, будем справедливы: к матримониальным* вопросам Ирочка сама до сих пор была допущена лишь в качестве свидетельницы. Больше ни с кем Ася решила своего кукольника не обсуждать. К тому же, завтра на работу. С утра придут сложные клиенты.
    Так ничего и не решив на счёт странного знакомства, она приступила к ежевечернему ритуалу. Заглянув в прогноз погоды на завтра, распахнула шкаф со своей истинной свитой – платьями. Она переоделась раз восемь, выбрав в итоге брючный костюм, отлично зная, что утром ветер перемен в её головке с лёгкостью отвергнет  все обдуманные варианты, и она будет стоять в прострации перед распахнутым  шкафом, вновь опаздывая на работу.

                4
    Евгений позвонил, пожелав доброго дня именно в тот момент, когда она запуталась в манжете блузки и готова была рвануть ненавистную пуговицу.
    – Очень тороплюсь!  Созвонимся, – проговорила она скороговоркой, меняя уже третий наряд. И ведь ещё не причёсана!
   Рабочее утро прошло в нервах. Успешно, хотя и не без репутационных потерь,она отбилась от командировки, понимая, что отношения с шефом испорчены на ближайшие пару дней. Зато ехать не придётся. Ася ненавидела  командировки из-за нарушенного распорядка, отсутствия привычного кокона своей квартиры и неизменной головной боли в дороге. Одержав победу над командировочным удостоверением, она с тем большим рвением склоняла (и склонила) своих упрямых клиентов к мировому соглашению по абсолютно безнадёжному для них делу.
   После работы зашли с Ирочкой выпить по чашке чая у Пышки. Так, в честь мопассановской героини,  они нарекли строго между собой миловидную пухленькую хозяйку крохотной кондитерской недалеко от работы. У Пышки всегда витал аромат ванили; к её свежим пирожным обе питали слабость. Но главное – атмосфера. Они могли час сидеть на высоких барных стульях, неторопливыми глотками потягивая из белоснежных тяжёлых чашек бергамотовый чай и, изящно колдуя над пирожными сверкающими ложечками, перебирать свои девичьи секретики под приятную тихую музыку. Посетителей бывало мало. Преимущественно, круг завсегдатаев.
   – Ну, как твой кукольник? (Они окрестили Евгения, не сговариваясь.)
   – Пока не разобралась.
   – Не чувствуется  энтузиазма.
   – Сама не знаю, что смущает. Какой-то он, – Ася запнулась, покручивая ложечку, подбирая подходящее  определение – многослойный. Слишком много восхищения. Настораживает.
   – Только не торопись, присмотрись. Сбежать всегда успеешь, – рассудительно изрекла Ирочка. Самое забавное, что её собственная личная жизнь не отличалась удачными знакомствами. Вот и сейчас возле неё кружил один сомнительный тип.
   – Ещё чаю? – сверкнула хозяйка своими милыми ямочками. До чего хороша блондинка Пышка в черном платье с манким глубоким декольте!
   – Спасибо! Пора.
   – Заходите!

 
                5
   – Ася, – сказал Евгений через пару дней, неторопливо прогуливая её после работы в тенистом сквере, –  хочу пригласить тебя на одно мероприятие (на «ты» они всё-таки перешли).
   – Какое?
   – Пусть побудет пока секретом. 
   – Не очень люблю сюрпризы.
   – Я думаю, тебе понравится.
   – Форма одежды?
   – Элегантная. Что-нибудь вечернее, я думаю, но без фанатизма.
   – Невнятно, – улыбнулась Ася. – Постараюсь не промазать.
   – Уверен в твоём безупречном вкусе(уже привычная мягкая  улыбка). Завтра в семь. Заеду за тобой. Скажи – куда.
   – Давай у твоего театра.
   – Ты меня опасаешься?
   – Маскируюсь. Как лимонница.
   – Ну, если тебе так удобнее…
   В душе Аси  тихо вызревал странный бунт. Ей почему-то неудержимо захотелось  вырядиться, например,  во что-нибудь вызывающее, эпатажное. Хотелось как-то расшевелить Евгения, заставить снять этот приглаженный слой, заглянуть под него. Наверняка, там притаился другой, неизвестный ей Евгений. И очень хотелось узнать, каков тот, другой. 
   Но ровно в семь (она не имела кокетливой женской привычки опаздывать, и порой проходила на свидание раньше своего визави, до того была пунктуальна, а точнее – нетерпелива и тревожна) Ася стояла меж двух театральных колонн в маленьком черном платье (всегда беспроигрышный вариант). На случай прохладного вечера  лёгкая накидка покоилась на руке.
    По взгляду подходящего Евгения поняла, что угадала.
   – Запрещённый приём, – улыбнулся он, вдохнув аромат её тёплых, терпких духов утончённой брюнетки и легко коснувшись губами разгорячённой  щеки у самого уха. – Ты великолепна. Прости, я опоздал на пару секунд! – и протянул ей чудную алую розу. – Давно ждёшь?
   – Шутишь? – вопросом на вопрос ответила Ася.
   – Тогда вперёд, машина за театром, искал место для парковки.
   Дом, к которому подъехали, находился в старом районе с хорошей репутацией, но сам был из новых – высотка улучшенной планировки. Ася ещё раз оценивающе взглянула на своё отражение в большом зеркале серебристого лифта, который вознёс их куда-то очень высоко.
   Евгений нажал звонок, предупреждая о приходе гостей, и толкнул незапертую дверь. Квартира встретила приглушённым многоголосием и звуками живой музыки. Что-то пронзительное и незнакомое играла скрипка.
На звонок, однако, отреагировали: в холле возник женский силуэт.
    – Мама, мы пришли!
    Ася перевела взгляд на хозяйку и … ахнула про себя: дама из троллейбуса!  Такие сюжеты встречаются обычно в кино.
   – Мама – это Ася, с которой я обещал тебя познакомить (всё по этикету). – Моя мама, Дина Владиленовна Марина, художник, преподаватель музыки, поэтесса, - чинно представил их Женя. – Сегодня  у неё маленький вернисаж для узкого круга.
   Дина Владиленовна твёрдо и уверенно пожала Асину руку, окинув гостью внимательным, оценивающим, почти гипнотическим взглядом карих взглядом. 
    – Теперь мне понятно, где пропадает Евгений (лёгкая,  обволакивающая улыбка человека, знающего силу своих чар).
    «Проходите, прошу!»  – ей,  Асе,  и ему: «Женя, позаботься о своей гостье».
    Дина Владиленовна была блистательна. Серое платье миди, мягко ниспадающее, более закрытое, чем Асино, дополняли витое металлическое колье со вставками из каменьев и браслет в пару. Смотрелось роскошно.
    Импровизированный выставочный зал представляла огромная комната с высокими окнами в пол (Ася всегда мечтала о таких). Вход в неё образовывал большой аркообразный проём, дополненный сквозными нишами по бокам, создавая единое пространство с просторным холлом. И гостиная, и холл – было задействовано под вернисаж. Картины были развешаны продуманно, удачно освещены.
   Ася огляделась. Публика, в основном, из категории «за», должно быть, друзья Дины Владиленовны. Но и молодые лица присутствовали. Ася, ведомая комментариями Евгения от работы к  работе, время от времени ловила на себе изучающий взгляд хозяйки: уж не смотрины ли затеяли мать с сыном?
   Их с Евгением тет-а-тет прервал манерный голос.
   – Женик! Ах, вот где ты прячешься, дорогой! – возникла внезапно возле них высокая брюнетка с бокалом.
   «Причёска стервы» – так давно окрестила  про себя Ася такое сооружение: цвета воронова крыла, длинные волосы тщательно собраны в тугой конский хвост высоко на затылке. Они утянуты до такой степени, что, кажется, татуированные брови и подведенные глаза устремились вслед и застыли в неподвижности недоумения.
   Глаза девицы возбуждённо сияли, простимулированные озорными пузырьками шаманского. Она откровенно, не замечая Аси, одарила Евгения отнюдь не дружеским поцелуем.
    – Вика – Ася, – сдержанно  представил он их друг другу. – Вика работает со мной в театре,  Ася – моя знакомая.
    Вика смерила Асю взглядом улыбающейся кобры, процедив «взаимно» на Асино «рада знакомству», и демонстративно развернулась к Евгению:
    – Проводи  меня, пожалуйста, к Дине Владиленовне. Хочу выразить ей своё восхищение (словно до Дины – сто вёрст лесом, сама не дойдёт). И к Асе, без лишних церемоний:
   – Ты ведь позволишь мне увести Женика ненадолго?
   – Без проблем, – Ася, слегка шокированная не светским "Женик", взяла  подчёркнуто-безразлично-вежливый тон. – Я вполне самостоятельна.
   – Ася, может, принести шампанского? – кажется, тушуясь, спросил Евгений.
   – О, нет, спасибо, не люблю пузырики,  – отказалась Ася,  нарочито упирая на последнее слово. Сдержалась, не добавив: «От них пучит».
    Евгений с Викой двинулись меж гостей в сторону хозяйки дома. Ася осмотрелась ещё раз, обрадовалась, словно старому знакомому, мужчине из троллейбуса: и он здесь! Остальные … Впрочем, что ей за дело до этой публики?  Видит, наверняка, в первый и в последний раз. И она углубилась в созерцание Дининых работ. Неожиданные, смелые интерпретации  мировых шедевров (хм, даже на Джоконду замахнулась). Затейливые композиции, совмещение, казалось бы, несовместимого. Выразительные портреты незнакомых людей (впрочем, трудно судить о сходстве, не видя оригиналов).

                6

   Голос рядом вывел Асю из состояния созерцания:
   – И как вам всё это? – незнакомец смотрел на неё с лёгкой иронией. Паралич, пусть и короткий, всегда неприятен. То был типаж, от которого Ася впадала в опасный ступор. Тридцатилетние (навскидку) брюнеты со спокойным, но твёрдым и уверенным  взглядом, с голосом, по оперной иерархии не бас и не тенор, а самый что ни на есть баритон, мгновенно обретали над ней таинственную власть. Как это она не заметила его сразу?  Отличный (тут не спутаешь), вольно расстёгнутый пиджак цвета графит создавал безукоризненную пару белоснежной футболке, и всё это дивно гармонировало с карими глазами, выразительной линией бровей и довольно смуглой кожей. При этом глаза незнакомца ещё и посмеивались, то ли над ней, то ли над происходящим вокруг.
   – Я – небольшой ценитель. Перспектива, атмосфера, всё такое  – не про меня,– старательно выговорила Ася, пытаясь окончательно не свалиться в пике. 
   – Похоже, вы тут впервые? – улыбнулся он, великодушно бросив спасательный круг.
   – Угадали. А вы?
   – Тоже. Меня притащила моя девушка, она знакома с хозяевами. Вообще, я не очень хорошо понимаю, что делаю тут.
     Чуть отступивший и слегка оперившийся внутренний ступор разочарованно повёл плечиком, вздёрнул подбородок: «моя девушка», значит?
   – Вы с ней разговаривали только что, – пояснил он.
   Разочарование было полным.
   – По-моему, она не сочла меня интересной собеседницей.
   – Из всех её собеседников она себе – самая интересная. Поверьте на слово (не скрываемая ирония во взгляде).
   Что бы сие значило? Вот так, со смешком, про свою девушку?!
   Ася, глядя на него и, словно отхлебнув-таки  шампанского с пузыриками, проговорила: «Послушайте, будьте моим гидом! И вообще, к чёрту этот вернисаж! Вы мне нравитесь!» Однако подобная вольность обращения с незнакомцем существовала лишь в её фантазиях.
    В этот момент в комнате произошло движение: две девушки (ученицы хозяйки) расположились у торцевой стены зала, одна присела на стул, устроив перед собой виолончель, другая вскинула скрипку,  и  зазвучал дуэт: певучий, густой, насыщенный, воплотивший всю человеческую печаль, проникновенный   голос виолончели и высокий плач скрипки. Ася тотчас узнала в мелодии  «Лето» «Времён года» Вивальди. Рассветное пробуждение, лучи в небо из-под горизонта, туманная дымка над лугом, стремительный полёт жаворонка в вышине, звонкая, радостная песнь, быстрый и частый, тёплый  летний  дождик и вот она – настоящая гроза, приближающаяся с далёким, глухим раскатом грома и – буйство стихии!
    Незнакомец медленно растворился в магии Вивальди. Лишь манящий  аромат его одеколона, витающий рядом,  смешивался с воображаемыми запахами летнего луга: солнечного, пропитанного зноем, с  нежно-сиреневым чабрецом, белоликой  ромашкой, синими васильками, золотистым зверобоем…  И это переплетение  запахов волновало её сильнее музыки.
    Музыка умолкла,  мираж растаял, из запахов остался  лишь микс ароматов: её и его. Ася ещё пребывала в лёгкой нирване, когда невдалеке, на фоне ровного жужжания вновь возник голос противной Вики. Она вилась вокруг Дины Владиленовны, ворковала  про «вот этот размытый фон», не выпуская  при этом из цепких лапок Евгения. Две дамы рядом тоже толковали о портретах на профессиональном птичьем языке.
   – Похоже, мы с вами тут – два инородных тела, –  прервал паузу незнакомец.
   "Так уведи меня отсюда!" – мысленно взмолилась Ася, но…
   – Надеюсь, вы не скучаете? – прозвучала рядом Вика. – Познакомились уже?
   – Не успели. Представь меня,  – невозмутимо ответил её спутник.
   – Герман – Евгений – Ася, – перечислила Вика, всё ещё держась за локоть Жени, расставив всех по ранжиру, Асю – последней. 
   "Да отцепись ты от него!" – мысленно взмолилась Ася.
   Наконец Вика, тряхнув хвостом, оставила Евгения и тут же  вцепилась в Германа.
   "«Собака на сене». Лопе де Вега. Чистая графиня де Бельфлор. Впрочем, куда ей до графини! Жалкая Марсела с крашеным хвостом!" – констатировала про себя Ася. 
   Далее последовала недолгая, хотя и любезная беседа с Диной Владиленовной. Евгений подвёл к ней Асю, сказав, что мама хочет познакомиться с ней поближе. Впрочем, разговором это  назвать было трудно. Несколько дежурных фраз, она рада будет видеть Асю ещё. Взаимно, спасибо.  Главное – всё тот же пытливый взгляд тёмных глаз. Ася умолчала об их встрече в троллейбусе. Лишь коротко и сдержанно поделилась впечатлениями от картин, тщательно подбирая слова.
    Несколько раз мать с едва уловимым беспокойством взглядывала на сына. Ощущение многослойности осталось у Аси и после общения с Мариной-старшей. Вскоре Ася сказала, что ей пора, поблагодарила хозяйку и попросила Евгения вызвать ей такси. Почему-то всё меньше хотелось, чтобы он знал, где она живёт.

                7
    В голове всю ночь звучал Вивальди, виолончель оплакивала какую-то  утрату, и вместо летнего дождя перед глазами маячили портреты, куклы. То и дело возникали Дина, Вика … Полная чушь! И только Германа не оказалось в её странных полуявях-полуснах. Его она бережно припрятала в дальний уголок,  на потом, чтобы предаться грёзам без помех.  Жаль, что не он встретил её на солнечной улице в жёлтом шифоне…
   Оттого, что её воображаемый  вернисаж затянулся до рассвета, Ася  не выспалась, каясь, что не приняла снотворное. Словно почуяв её настроение, погода тоже резко поменялась. Вчера ещё солнечная и по-августовски ласковая, она нахмурилась, собрав, казалось, все  облака мира над её городом. И когда хлынул проливной дождь, стало ясно, что это – на весь субботний  день. Просвета не будет. Казалось, сама природа рыдает вместе с Асей от какого-то не оправдавшегося ожидания.
   – Привет! – с  утра пораньше защебетал в трубке Ирочкин голосок. – Ну, как выставка? Как публика, как кукольник?
   – Знаешь, как оказалось, многослойность – семейная черта Мариных. Дина Владиленовна…
    – О-о-у! – артистично протянула  Ира.
    – Да-а-а! Дина Владиленовна-а!– в тон ей протянула Ася.– Вообрази, несколько дней назад я ехала с ней в одном троллейбусе. Если серьёзно, очень интересная дама. Я её почему-то запомнила.
   – И?
   – Большой красивый дом. Точнее, безмерно, непозволительно большая после моей каморки Карло квартира в высотке.
    – Не прибедняйся. Нормальная твоя камора, – вставила Ира. 
    – Дамы в платьях и каменьях, шампанское на подносах, музыка, – продолжила Ася. – Представь, дуэт виолончели и скрипки. Вивальди!
   – О-о-о! –  фирменный  Ирочкин восторг.
   – Настоящая выставка. Впрочем, ты знаешь – я не по этой части.
   – Ну, ладно с выставкой. А как кукольник? – нетерпеливо допрашивала Ирочка.
   – Никак. Похоже, мне устроили смотрины,. – Помолчав, добавила: "Был там, правда,  один интересный мужчина. Что-то в духе твоего Юрия Яновича. Только во сто крат круче", – скороговоркой, со смешком  подколола Иру.
    Юрий Янович – долгоиграющий Ирочкин кавалер, дела с которым у неё  никак не продвигались.
   – И что?! – нетерпеливо спросила Ира, великодушно пропуская Асино туше.
   – Ничто. К сожалению, он пришёл с Викой.
   – Кто такая Вика?
   – Да так. Одна хищная Марсела.
   – Кто?!
   – Девица из театра. Брюнетка с конским хвостом и глазами на висках.
   – Жа-аль, – молвила Ирочка, пытаясь представить виски с глазами.
   – Его зовут ... Герман!!!
   – Шик-карно! Сплошная классика: Герман, Евгений…
   – И не говори! И заметь: все сплошь злодеи!
   – Да уж!– помолчав, Ира сменила тему: "Чем займёшься сегодня?"
   – Ты же видишь, что за окном. Перечитаю-ка я «Пиковую даму».
   – Перечитай-ка! Ладно! Не грусти! В понедельник на работе.
   – На ней..


                8
   С "Пиковой дамой" не задалось. Едва отложила мобильный, он вновь зазвонил.
   – Доброе утро, Ася! Я уже забеспокоился, – прозвучал мягкий Женин голос.
   – Доброе! А в чём дело?
   – Твой телефон в бесконечном режиме «занято». Как самочувствие после вчерашнего, лимонница?
   – С чего бы ему быть плохим? Шампанского я не пила, исключительно – нектар, – попыталась вставить шпильку.
   – Ты про Вику? Не бери  в голову. Я хочу тебе сказать, что ты приглашена к нам в гости.
   – Снова?! (преувеличенно изумлённо). Второго вернисажа подряд я не потяну, – Ася попыталась отшутиться. 
   – Мама хочет познакомиться поближе. Но не это главное. Она хочет писать твой портрет, – произнёс он торжественно.
    Поворот.  Мама одобрила её кандидатуру в первом чтении? Хм. Повисла пауза.  Настоящий портрет кисти настоящего художника – заманчиво. Но предстоящее общение с Диной Владиленовной немного пугало. Ася вчера весь вечер чувствовала себя под её взглядом бабочкой под нависшим сачком.  Яркий такой сачок, изящный. А она – глупая бабочка с крылышками из лимонного шифона. Бяк-бяк – и под сачок-каблучок.  С другой стороны, брякнуть, что она не хочет позировать равносильно тому, что поставить точку сразу, не разобравшись в этой многослойности сына и матери. В конце концов, что она теряет? Ну, посидит немного в позе средневековой Маргариты (попрошу такой портрет!). Зато, как знать, может, рассеется этот флёр сомнений и неясности?  Интеллектуальная культурная среда, искусство. Ведь тебе всё это по душе, Ася!
   – Когда приём? – уточнила, решившись.
   – Не волнуйся, всё будет просто, по-домашнему. Завтра, в пять. Чтобы не утомлять тебя перед понедельником. Ну, как?
   – Договорились. Буду.
   – У театра? – улыбнувшись, уточнил Евгений.
   – У него.
   Субботний дождь между тем не стихал.  Ася бесцельно бродила из угла в угол, не находя выхода ни из своих сомнений, ни из вынужденного безделья. Наконец, не выдержала, накинула плащ, сунула ноги в туфли на толстой подошве и вышла на улицу. Дождь споро забарабанил по широкому куполу зонта-трости. Она старалась не думать ни о Евгении, ни о предстоящем сеансе позирования, ни о Дине Владиленовне. Шумная воробьиная семейка вспорхнула почти из-под ног Аси, вспугнутая, очевидно, её зонтом. Птички, дружно взлетев, оседлали рядком карниз над высоким цокольным этажом, защебетали, перебивая друг друга и хитро поглядывая на покинутый газон. Она даже не заметила, что дождь утих. На идеально выстриженном  изумрудном коврике сиротливо лежали крупные кленовые листья, очевидно, сорванные утренним ветром. Некоторые из них уже начали приобретать оттенки терракоты, желтоватого коралла. Повсюду неслышным лисьим шагом, пока ещё едва заметно, подкрадывалась рыжая осень…
   
                9
    Свободные домашние шальвары на восточный манер в сочетании с длинной шёлковой туникой ярких оттенков были очень к лицу темноглазой брюнетке Дине Владиленовне. Широкий браслет из серебра со вставками из неизвестных Асе камней дополняли богемный образ художницы.
   – Это вам, – протянула Ася букетик пунцовых камелий.
   По лицу хозяйки прочла, что с выбором цветов угадала.
   – О, благодарю! – вдохнула та аромат. – Проходите. Ни-ни! Обувь не снимать! Она   – часть образа. Вы, наверняка, продумывали его целиком, без тапочек.
   Ася усмехнулась, вспомнив свои страдания у зеркала. После двухдневного похолодания погода вновь повернула в сторону лета, август разгорался дневным жаром, лишь ночи стали прохладнее. Прямое платье-футляр чуть ниже колена, оттенка бледной лаванды с коротким свободным рукавом,  с у-образным вырезом, идеально ей шедшим, делающим шею ещё более стройной (почти девушка кисти Модильяни) – она выбрала этот вариант после долгих колебаний. 
   – Женя, поставь в вазу, – передала мать цветы застывшему рядом Евгению. Сын повиновался.
   – Ну вот, это – наш дом. В прошлый раз вы, конечно, ничего не рассмотрели. Мне надо много места, сами понимаете. Та большая комната – по сути, моя студия. Сейчас будем пить мой фирменный кофе.
    Кофе действительно был хорош, и атмосфера столовой была уютной, пусть и  немного театральной.
   – Странно, Женя на вас совершенно не похож, – не то вопросом, не то утверждением прервала Ася паузу.
   – Да, он в отца пошёл, не в меня.
   – Удивительно. Вы – такая яркая, кареглазая.  Насколько я помню из курса анатомии, тёмный цвет глаз передаётся чаще. Как и волосы.
   – Тем не менее, у Жени не мои глаза. И не мои волосы (улыбка, скорее вежливо устанавливающая дистанцию).
   Отцовского фото в квартире Ася не заметила. Женя оставался почти нем, мало   участвуя в  беседе, зато много глядел на Асю. И Ася деликатно промолчала, не задавая новых вопросов.
    – А вот у вас, Ася, цвет глаз редкий – зелёный встречается в природе  совсем не часто.
   И Ася поняла, что тема Жениного родства закрыта окончательно.
   – Евгений сказал, что я хотела бы писать ваш портрет?
   – Да! Это приятно и неожиданно.
   – У вас замечательное лицо. Оно просится на холст. –  И задала теперь уже свой вопрос: – «Асенька, а вы работаете? Кто вы по профессии? Мне бы хотелось лучше понимать характер своей модели».
   – Я – юрист, – ответила Ася кратко, умолчав про свои стихи.
   Снова во взгляде Дины Владиленовны отразилось  что-то неспокойное. Но это длилось лишь мгновение, Ася даже усомнилась, не показалось ли ей.
   – И так, в каком образе вы бы хотели предстать? Что вам нравится?
   – О, моя мечта – девушка из Средневековья! Знаете, о каких пели менестрели, каких писал Леонардо?  Но тут есть проблема.
   – Волосы? – угадала Дина Владиленовна. – Это совсем не проблема. Помните «Девушку с жемчужной серьгой» Вермейера?  Мы соорудим вам шикарный тюрбан. Я уже представляю.
   Когда Ася приобрела вполне средневековый вид, для чего были использованы шёлковые шарфы, шали, хозяйский жемчуг,  и был оговорен ракурс, Ася застыла. Начался сеанс. Однако неотрывный взгляд  устроившегося на пуфе   Евгения не позволял войти в нужное внутреннее состояние.
   – Женя, ты меня смущаешь.
   – Да, Евгений, иди-ка, не мешай. Дай нам поработать, – поддержала Дина.
   Когда они остались одни, Ася спустя время сделала новую попытку:
   – Ничего, если я буду задавать вопросы?
   – Отчего нет.
   – А Женя занимается чем-нибудь кроме театра?
   – О, театр – это, так сказать, трудовой стаж. Женя делает кукол на заказ. Он вам не показывал? Правда, я мечтала об ином: хотела, чтобы он посвятил себя живописи. У него талант. Но он зациклился на куклах. Надеюсь, это временно. Кстати, они приносят хороший доход.
   Ася задумалась и ни о чём больше не спрашивала.
   – Не устали? – спросила Дина Владиленовна, когда сеанс был закончен.
   – Есть немного, –повела Ася занемевшей шеей.
   – Да, многовато. Увлеклась, простите! Уж больно Вы вдохновляете меня этим портретом. По поводу следующего сеанса созвонимся?
               
   На этот раз Ася позволила,  наконец,  подвезти себя к дому.
   – Ну, как тебе моя маман?
   – Мне кажется, она – женщина сильная и властная. И, безусловно, интересная.
   – Так и есть. Королева-мать. Ты со своим средневековым портретом просто бальзам на сердце ей пролила. Она будет трудиться над ним самозабвенно. Слушай, а не хочешь заглянуть в закулисье? Покажу тебе, чем занимаюсь я.
   – М-м. Давай!
   – Завтра?
   – Завтра. Часа в четыре. Нормально?
   – Вполне.
   Он коснулся губами её щёки, не посягая на большее, лишь добавил:
   – Буду думать о тебе.
 
                10

    В понедельник Ася пришла на работу до странного пунктуально. Впечатления вчерашнего вечера, опять помешавшие ей толком уснуть, выдернули из взлохмаченной постели раньше обычного: что толку валяться без сна?  Глянула на себя в зеркало и … осталась довольной. Почему-то после бессонных ночей взгляд её зелёных глаз всегда бывал ярче обычного, скулы подтянуты, словно скульптор ещё раз своё произведение подправил. Только сердце колотилось часто, да внутренний тремор говорил о перенапряжении нервов. Зато на работу собралась на этот раз быстро, даже пары платьев не измучив. 
   – Хорошо выглядишь, – изрёк Усенцев, неизменно делавший комплименты то высоте её шпильки, то банту пудрового платья. – Похоже, выходные удались?
   – Твои, смотрю, тоже, – вставила свою шпильку Ася. Лёгкое амбре, безнадёжно маскируемое жвачкой, нередко витало рядом с Усенцевым.
   – Что ты понимаешь в жизни, Офелия! Иди в монастырь! – сверкнул Усенцев знанием классики и столь же неизменной, как амбре, улыбкой. И традиционно рассказал пару свежих   анекдотов, на что Бог дал ему несомненный талант.   
   – Ася, зайди к шефу! – прервала их веселье проходящая мимо заноза Юркова.  Неприятно засосало под ложечкой. Командировка! Юркова-то, наверное, отвертелась!
   – Анастасия Павловна, – приступил шеф. – Вы у нас  известный ненавистник   поездок, если только они не экскурсионные. Не стану вас тиранить командировками  и предлагаю совместить приятное с полезным: на недельку на курсы в столицу. Без вариантов! – предупредительно приподнял ладонь, заслоняясь от предполагаемых Асиных стенаний. – Больше некого. Все заняты. 
   – Как скоро?
   – Через неделю. Дату уточните у секретаря. Дела разбросайте пока.
   Ася подумала, что вырваться на время из пут грызущих её сомнений, пожалуй, даже неплохо. Ни Жени, ни Дины Владиленовны, ни их семейных тайн (для себя Ася сделала однозначный вывод, что семейные тайны Мариных существуют).
   В фойе её перехватила Ирочка, пахнув на ходу своими лёгкими, всегда весенними духами:
   – Бегу в апелляцию. Толком не подготовилась. Два слова: как вчера?
   – Ир, всё потом. В два слова не уложусь.
   – Давай к Пышке?
   – Не сегодня. Иду в закулисье.
   – Куда?!
   – Потом. Всё потом. Созвонимся.
    Ирочка устремилась  к выходу, Ася же направилась в кабинет, размышляя, куда её, в самом деле, несёт.


                11
   Без двух минут четыре она, следуя привычной пунктуальности, подошла к театральным ступеням.
   – Ася!
   – Герман?! – сердце застучало где-то в висках… Вдох-выдох, как учили, вдох-выдох: – Спешишь с букетом к ногам прекрасной Вики? (даже не заметила, что перешла от волнения на «ты»).
   – Как видишь – без букета (тоже на «ты»). – И  после короткой паузы, голосом влюблённого Дон Жуана: «А к тебе бы только с  цветами».
    Взгляд откровенно оценивающий и … нет! не фантазируй себе!
    Между тем он продолжил, возможно, тоже сделав вдох-выдох, словно досадуя и оправдываясь: "Вика просила кое-что принести".
    Но едва она уловила нотки замешательства, уколол в ответ:
    – А ты – к своему Женику?
    – А я – просто в закулисье.
    – О, только не затеряйся! Там, говорят, небезопасно.
   Он улыбнулся и неожиданно произнёс совершенно серьёзно: "Я, признаться, голову сломал: как бы тебя отыскать. У Вики не спросишь – может ужалить.  У Евгения справляться ещё глупее. Думал, потерял тебя безвозвратно".
   – Это было бы фатально! – с деланной патетикой бросила  Ася, тщетно  пряча охватывающее волнение. Заметил ли он? Во всяком случае, продолжил всё так-же серьёзно:
   – Ты тогда так резко исчезла. Как бы нам пересечься? Я жажду узнать тебя поближе (глядя в глаза, и на испуг в Асиных глазах, с улыбкой) – в хорошем смысле слова, успокойся.
   – М-м-м. Можно. – А внутри: «Господи, что я делаю! И до чего же сердце стучит! И покраснела, наверное, как школьница, дневник которой попал в руки родителей».
   – Сегодня?
   – Завтра. 
   – Где, когда?
   – Знаешь крохотную кондитерскую около стадиона? У Пышки.
   Вопрос в его взгляде.
   – Ну, это мы с подругой так зовем: "У Пышки". Завтра в четыре.
   – Ася, телефон на всякий случай!
   Она продиктовала на ходу и с  упавшим сердцем стала подниматься поднялась по ступеням, не оглядываясь.

   Женя ждал в фойе.
   – Здравствуй! – коснулся щёки губами. – Идём?
   Она всё ещё мысленно находилась там, у подножия ступеней, и в голове даже мелькнула мысль: не отменить ли всё это, не поставить ли тут точку, не догнать ли Германа?
   Но, взяв  Асю за руку,  Женя повёл её за собой, и она, словно покорная марионетка, подчинилась. Гримёрная, костюмерная, кукольная, мастерская, цех по пошиву… Ряды кукол-близнецов с разными выражениями одного и того-же неподвижного кукольного  лица (улыбка, печаль, страх); двойники одних и тех персонажей  в разных костюмах. «Это, как у настоящих актёров – переодевание, смена настроения»  –  догадалась Ася. Принцессы, ведьмы, колдуны, шуты, старухи, драконы ...
   Чуда не произошло. Асе, любительнице вечного движения, воздуха, света, перемен, весь этот мир казался неподвижным, безжизненным, мрачным. Уж не фобия ли, на самом деле? Ведь сотни родителей приводят сюда сотни детей. Они смеются, аплодируют. А ей здесь было тесно, словно стены надвинулись, а вместе с ними со всех сторон  – лица, лица с нарисованными глазами…
   – Смотри: никого не напоминает? – вывел её  из холодного оцепенения голос Евгения.
   На фоне чёрной стены, освящённая нестерпимо белым светом, парила огромная бабочка-лимонница с тельцем-платьем из жёлтого шёлка, с громадными  полупрозрачными крыльями, усеянными жёлтым бисером  и пайетками, с неестественно длинными ресницами. Полуопущенные веки придавали ей томное, покорное  выражение.  От тоненьких кукольных ручек тянулись нити. Марионетка. – Она? Марионетка? – О, нет!
   – Жень, что-то мне душно здесь. Пойдём на воздух...
 
   – Тебе не понравилось? – спросил он, глядя ей в глаза огорчённо, стоя уже на театральном крыльце.
   – Знаешь, никогда не посещала кукольных спектаклей. И, кажется, не захочу, – честно призналась она.
   Зато нестерпимо захотелось к Пышке, в аромат арабики и бергамота, корицы и ванили.
   – Прости! Не думал, что ты так отреагируешь, – он был явно расстроен(Асе даже жаль его стало). – Всё ведь хорошо? Проводить тебя?
   Ну, уж нет! К Пышке она пойдёт одна. 
   – Не надо, спасибо. Пройдусь немного. Тебе ведь ещё возвращаться? Не беспокойся за меня.
   Он тревожно заглянул в глаза ещё раз.
   – Я позвоню. Ты помнишь, что завтра сеанс у мамы?
   Ах, ну да! Ещё сеанс! Всё смешалось в её голове.
   – Помню, конечно! Пока!
   Полчаса спустя, сидя у Пышки над дымящейся чашкой чая,  Ася лихорадочно соображала: "И Герман завтра, и сеанс завтра". Хотелось пообщаться с ним без спешки, не держа в голове время. И совсем не хотелось под пытливый взгляд Дины Владиленовны. «То ль кокетка, то ль кокотка»,– невесело пропела она про себя.
   – Что вы сегодня без подруги? И без настроения... – вывел из задумчивости голос Пышки.
   – Растеряла. И то, и другое, –  улыбнулась в ответ Ася. – Надеюсь, временно. Устала, наверное. Пойду-ка я высплюсь.
   – И это – лучшее лекарство, – улыбнулась Пышка.
   Придя домой, отключила телефон, приняла снотворное и провалилась  в обволакивающий мрак. Куклы во сне не являлись.

    Между тем, в тот час, когда Ася врачевала Пышкиным чаем свою  взбудораженную душу, Вика сидела в гримёрке, готовясь к вечернему спектаклю. 
   – Вик, что за девицу  выгуливал сегодня твой Евгений по театру?
   – Какую девицу? – тряхнув упругим хвостом, оторвалась Вика от зеркала.
   – Брюнетка, со стрижкой, миниатюрная такая.
   "Аська", – догадалась Вика.
   В отличие от Аси, Вика в эту ночь не спала, напряжённо думая, как бы отшить от Женика невесть откуда свалившуюся на её голову Асю.  Присутствие Германа в её жизни льстило самолюбию. Но  при всех его достоинствах, был он для Вики «слишком»: слишком дерзок, слишком ироничен, слишком уверен в себе. Всё в нём было слишком. Женя – другое дело. Его нужно было и хотелось опекать. Как ни покажется кому-то странным, стервозная (Ася не ошиблась в оценке) Вика  любила его.
                12

     Раскидав утренних клиентов, они с Ирой, не сговариваясь, обернулись друг к дружке, и также, не сговариваясь, молча шмыгнули из кабинета.
   – Весь вечер тебе трезвонила. Даже переживать стала, – заговорила Ирочка, едва присели на скамье перед офисным газоном.
   – Отключала телефон. Хотела выспаться и отдохнуть ото всех.
   – Что не так? – участливо спросила Ира. 
   Но на  Асю вдруг нашло веселье:
   – Всё так!  Шла на свидание к Евгению – повстречала Германа.
   – Германа? – Ирочка смешно наморщилась, припоминая.
   – Ну, тот, с вернисажа!
   Ира удивлённо вскинула бровки. "Ах, вернисаж!", – воскликнули они в унисон, не сговариваясь.
   – И как?
   – Пока не знаю. У нас – свидание.
   Ирочка нетерпеливо заёрзала на скамейке, изобразив восторг. 
   – Но! А как же кукольник?! Ты сходила в театр?
   Ася не стала распространяться про свои странные ощущения на грани фобии. О таких вещах даже лучшим подругам говорить не стоит. Постаралась ответить коротко и вернулась к истории предстоящего свидания и сеанса позирования.
   - Знаешь, я тут задумалась. Что меня больше привязывает: Женя или этот портрет? Сама Дина словно держит меня. И я не могу понять, почему должна идти на очередной сеанс, когда меня так тянет к Герману, – внезапно призналась она, покраснев. "Короче, почти сеанс одновременной игры, –  невесело подвела итог Ася".
   – Почти Фигаро в юбке, – добавила Ирочка.
   Иришкины незабудковые глаза лучились задорным блеском и заговорщицким азартом. Таких, как она, в старину называли «наперсница». Хорошее слово. Словно любимый перстенёк на пальце – всегда рядом.
   – Сократишь свидание с картёжником-Германом до минимума, – наставительно изрекла Ира. – И поскачешь на встречу со своей  живописицей. И не открывай ему сразу все «Три карты»! Постепенно, по одной. Пусть помучается.
    Не знай так отлично Ася Ирочку, решила бы, что перед ней опытная сердцеедка.

                13
    У «Пышки» Ася появилась ровно в шестнадцать. Снова раньше визави? Герман, шагнул из машины, подавая  розы. Чудесные розы. "Интересно, что бы сказала Ирочка?", – сдержала улыбку Ася.
   – Не слишком банально?
   – Хотелось бы поёрничать, но не могу.
   – Почему?
   – Потому что рада тебе.
   Она приняла цветы. Он обнял её за талию, поцеловал то ли дружески, то ли вовсе не дружески. Зато мурашки по телу  точно побежали дружно, обернувшись  слабостью в ногах. Запах одеколона ("Наверное, с феромонами", – мелькнуло в наивном подсознании), голос, уваренная рука. Дурман. И он почувствовал это.
   – Ты, правда, хочешь к Пышке?
   – Да, – поспешно, почти испуганно выговорила она, только бы этот дурман отогнать.
   – Идём, – высвободил он талию. Взял за руку, увлекая к кондитерской, пропустил вперёд. Посетителей не было, привычно пахло кофе, свежей выпечкой. Он помог ей присесть на высокий стул, поддержав под локоть, спросил:
   – Что будешь?
   – Не важно. Можно чай. И-и-и (помедлила) пироженку на твой вкус.
   Пышка оценила ситуацию. Дипломатично спросила, что молодым людям предложить, не нужна ли ваза для цветов, и никаких фамильярностей.
   – Что у тебя с Викой? – задала Ася опасный вопрос, вертя меж пальцами ненужную ложечку, когда он устроился рядом и повернул к ней голову, так что снова получилось глаза в глаза. Смотрела выжидательно и пытливо (расставлять точки, так уж сразу). Ложечку отложила. Он помедлил, обдумывая.
   – Ничего серьёзного. Познакомились как-то в клубе.
   – Снял? (Не бывающая в клубах Ася неожиданно для себя перешла вдруг на пошлый сленг: уж больно острой занозой сидела в её сердце эта Вика). И сразу мучительно покраснела.
   – Скорее, наоборот, – ответил он совершенно спокойно.
   – А ты сразу всем в руки даёшься? – не унимался подлый червь ревности.
   Ася сама себя не узнавала. Что с ней?! Никогда в жизни ни с одним мужчиной она так не разговаривала. Ей хотелось, чтобы он забыл обо всех Виках на свете. Чтобы смотрел на неё всегда вот так, как сейчас. Эта химия, зарождаясь  между ними, уже  бурлила вовсю, грозя завершиться опасной реакцией с непредвиденным результатом.
   – Не всем. Вике – точно нет, – ответил  он спокойно, – и не будем больше об этом.
   Сказал столь твёрдо, что этого ей было и довольно. Она выдохнула свободно.
   – Тогда говори.
   – О чём?
   – Ну, это же ты жаждал узнать меня поближе.
   – Да-а, и теперь хочу. И ещё больше, – втянул запах её волос. Я тебя там сразу заприметил, на выставке. И, знаешь  – не отпускает. Думал о тебе все эти дни. С тобой такое случалось?
   – Однажды, – улыбнулась Ася.
   Он понял.
   – А что у тебя с Евгением? И как, кстати, закулисье?
   – С Евгением (чуть помедлила)у меня неопределённость, - честно призналась Ася, сама не подозревая, как повысила этим ставки в мужском соперничестве.- Его мать пишет мой портрет. А в закулисье, я думаю, лучше не заглядывать. Кстати, через час я должна быть у Дины Владиленовны.
   – Подвезти тебя?
   – Не откажусь.
   – Забрать?
   – Не надо. Евгений отвезёт.
   – Хочешь подумать? Сравнить?
   – Ерунду спросил.
   – Прости. Не терплю соперников.
   Да, разговор получался нервный, рваный, словно каждый из них спешил заявить свои права. Приняла  к сведению про соперников,  однако вновь совершила оплошность:
   – Не возражаешь, если цветы останутся здесь? Глупо приходить в дом поклонника с цветами от поклонника.      
    – Во-первых, я не поклонник. Поклонники, это те, что толкутся у ног предмета, наступая друг другу на ноги. Я – не из их числа. Во-вторых, значит всё-таки – соперник?
   – Я иду на сеанс живописи к Дине Владиленовне, - твёрдо возразила Ася.
   – Тогда в чём проблема? Вручи ей.
   – Э,нет! Они – мои!
   Пышка пообещала присматривать за цветами:
   – Буду рада видеть вас опять!
   У подъезда захотелось, чтобы он снова поцеловал, но он лишь сказал коротко:
   – Позвоню.
   Ася задумалась: когда так решительно заявляют права и расставляют точки – к добру ли? Тем сильнее томил  вкус не состоявшегося поцелуя. Стряхнув дурман, нажала кнопку домофона и вознеслась в храм живописи.


                14
   От проницательности Дины Владиленовны её  смятение не укрылось.
   – Взгляд у вас, Ася, сегодня неспокойный. Евгений сказал, что куклы вас не впечатлили?
   – Скорее наоборот. Впечатлили слишком, – попыталась отшутиться.
   – Знаете, то, чем он занимается вне театра, совсем иное.
   – А где же его работы?
   – На нашей даче. У нас дача прямо в городе. В частном секторе большой наследственный дом. Там у него что-то вроде студии. Я на даче почти не бываю. Два художника под одной крышей – перебор, – улыбнулась она.
   – Лимонница, лимон в чай положить? – Женя постарался её развеселить, но вышло ещё хуже. Вновь вспомнилась марионетка из театра. Установилась тишина, и Ася под шёлком тюрбана ощутила знакомую, пока ещё слабую, тихо  крадущуюся, злобную штуку мигрень. Дальше работа проходила в молчании.
   – Ну, на сегодня довольно, – откладывая  кисть спустя час и вытирая руки, проговорила  Дина Владиленовна  – Не стану вас больше мучить, Ася.  Да и работа  что-то не идёт. Что-то я упускаю. Давно мне не приходилось так биться над, казалось бы, простой композицией.
  – Знаете, – внезапно проговорила Ася, – я ведь тоже стихи пишу. Я видела вас в троллейбусе, когда ваш друг стихи вслух читал. Помните?
  – А, Леонид! – улыбнулась Дина Владиленовна, разглядывая Асю по-новому. – Надо же, как тесен мир! Прочтите же что-нибудь своё, если можно, конечно.
   И Ася, не снимая тюрбана, заговорила мелодичным голоском, не так, как Леонид из троллейбуса, а легко, волшебно, ибо в стихах этих была сама её душа. Именно эта душа, а не какая-то девушка Ася, читала сейчас:
 
    В отцовском маленьком саду,
    где тропки так не длинны,
    я с лютней звонкою иду
    меж зарослей малины.
    И вторит радостно скворец
    мне в кроне старой груши –
    должно быть, тешится, хитрец,
    гармонию нарушив.
    Знаком мне каждый уголок,
    как лешему – опушка,
    и каждый встречный мотылёк,
    и каждая лягушка.
    Как нимб, как лёгкий ореол,
    луч волосы щекочет,
    и платья летнего подол
    по нраву ветру очень.
    Притихла до восхода лун
    на солнце маттиола,
    а я касаюсь нежных струн,
    как славный Капирола.
    Гляжу, задумавшись, в зеркал
    стоячие озёрца –
    с водою кадки  –  в них овал
    лица и прядей кольца.
    …
    О, где мой верный трубадур,
    где мой поклонник юный?  –
    его ждут дева и ноктюрн,
    его касаний –  струны.
    Присяду в тень, а он  – у ног:
    устала – нету мочи;
    я – влюблена, и он бы мог,
    да вот беда – не хочет.
    О, где мой преданный Гийом:
    грущу, как Маргарита;
    задето сердце остриём
    стрелы, да страсть забыта.
    Сбежал он в дальние края,
    а лютню мне оставил;
    и вот с тех пор узнала я:
    любовь – игра без правил.
    ...
    В отцовском маленьком саду,
    где тропки так не длинны,
    я с лютней грустною бреду
    меж зарослей малины.

    Она прочла от начала и до конца свои любимые. Тишина всё ещё звенела Асиным голосом.  Щёки её пылали. И казалось, что эта девушка в тюрбане и шелках на самом деле держит в руках лютню.  Сердце её, между тем, гулко стучало, но стало вдруг легко.
   – И, да! Я на днях уезжаю на неделю. На курсы отправляют.
   – Спасибо за стихи, – сказала, Дина  Владиленовна задумчиво. – Они мне очень помогли кое в чём. Теперь я поняла, чего не достаёт портрету.
   В прихожей, провожая Асю, она тихо сказала ей: "Когда гложет сомнение, проблеме нужно дать отлежаться".
   Да! Она права! Уехать на неделю, разобраться во всей этой чертовщине, понять, чего она сама хочет. И когда Женя хотел поцеловать её, прощаясь у порога дома, она тихо наложила печать на его уста – прохладные пальцы на его горячие губы.
   – Жень, притормозим?
   – Как скажешь, Лимонница.(Дался же ему этот жёлтый шифон!)
   – Ты же понял, что я сказала? – переспросила Ася. – На неделю уезжаю. Не звони мне ни разу. Ни до отъезда, ни во время. Хорошо? Я сама объявлюсь.
   – Да. Я буду думать о тебе.

                15

    Придя в маленькую квартиру, она разрыдалась.
    Что с ней? То пусто, то густо. И почему такая гнетущая тоска на душе? Евгений –  явно влюблён.  Герман – тут явная страсть (она вспомнила про мурашки).  Но страсть – ещё не любовь?!  И есть ли что за этой страстью – не узнать пока. А сама она? –  Любит ли она кого-нибудь? Умеет ли любить? Или её любовь осталась на школьной лестнице, где дух замирал от предвкушения встречи с мальчиком из старшего класса? Тогда взгляда было довольно, чтобы всё понять. Или любовь –  тот самый трубадур, что уехал в дальние края? Тот самый, о ком эти стихи.
    Ася достала коньяк, крохотную рюмочку, влила в себя два напёрстка обжигающей жидкости. Пусть поведёт голову! Пусть сморит сон, и забудутся на время Герман, Евгений, Гийом …
   – Аська! Не спишь ещё? – осторожно, полушёпотом спросил далёкий голосок фарфоровой  Ирочки?
   – Иришка-а, как я тебя люблю! – искренне  выплела Ася (затуманил-таки голову коньяк).
   – Что случилось? Кто тебя обидел? Герман? – сыпала Иришка вопросы.
   – Я сама себя.  И всех их –  тоже, –  выдавила Ася сквозь слёзы.
   – Да ты что там, выпила?
   – Выпила. Коньяк.
   – Он к тебе приставал (восторженно-сочувственно)?!
   – Кто?
   – Ну, Герман, конечно! Не коньяк же!
   – Ах, Ирка! Хорошо, что ты есть! Я – спать!
   Но алкоголь выветрился скоро. Зато неожиданно пришло решение. И она, наконец, уснула...
               
   Сидя утром перед зеркалом, Ася ещё раз обдумывала всё на свежую голову. Она любила это особенное время, когда покончено с завтраком, вымыта и до блеска протёрта посуда, все предметы занимают привычные места, стол сияет, губка – на мойке, полотенце – на кронштейне.  И вот тогда Ася ставит на скатерть своё любимое овальное зеркало на высокой тонкой ножке в серебристой оправе и начинает неспешно колдовать, превращая свои бледные утренние черты в образ. Неторопливо и механически поводя кистью для румян, колдуя тушью для ресниц, она думает, думает, думает. Время от времени взгляд замирает на квадрате окна: там гигантская берёза под самое небо,  разлапистый каштан – её любимец, голубь, что, что постукивая о подоконник красными лапками,  поглядывает янтарным глазом,и главное – небо: холст, щедро принимающий и впитывающий краски дня.
   – Доброе утро, Ася! – голос Германа мгновенно взволновал. – Заеду за тобой?   Подвезу на работу.
   – Да, нужно поговорить.
   – Ого! Серьёзное начало дня. Через сколько?
   – Через полчаса.
   – По дороге расскажешь, где работаешь.
   Когда она вышла из подъезда, он стоял у куста шиповника. Осторожно отщипнул цветок и, шагнув навстречу, приложил к её тёмным волосам.
   – М-м-м, какой запах!
   – Тебе очень идёт. Так и отвезу тебя, с цветком.
   – Дай-ка, я лучше его засушу, – с улыбкой забрала она цветок и спросила наигранно-капризно:
   – А где мой законный букет?
   – Ты всё равно оставишь его где-нибудь. Ты разбрасываешься моими букетами, как антилопа – золотом.
   Она засмеялась. Уже в машине сказала:
   – Я уезжаю на недельку, послезавтра. Мне надо собраться, так что свиданий пока не планируй. И вообще, давай сделаем паузу. Будет время подумать. – И, не давая ему возразить, продолжила: "У меня кое-что для тебя припасено".
   Достала из сумочки небольшую книгу.
   – Это – мои стихи.
   Он с любопытством уставился на сборник, затем перевёл взгляд на неё.
   – Понимаешь, я пишу. Много. И мне часто требуется одиночество. А это (указала на книгу) – мои труды. Мой тебе подарок. Знакомый физик подарил мне однажды  свою научную работу с дарственной надписью –  брошюрку страниц на пятьдесят. Сплошные формулы и графики. Смешно. Для меня – птичий язык. Но я хранила довольно долго. Потом затерялась, и мне было жаль.
   Герман отреагировал на физика странно. Казалось, он был обескуражен услышанным, уточнил то ли иронично, то ли обеспокоенно:
   – У вас был роман?
   – Не важно, – не заметив движения Германа, продолжила Ася. –  Так вот, не знаю, читаешь ли ты  в принципе, но мне хотелось бы, чтобы ты за неделю одолел. И если одолеешь – выбери один. Потом мне скажешь. Ну, а если разбежимся – будет тебе память, как мне – те физические формулы.
   Он смотрел на неё новым внимательным взглядом.
   – Знаешь, меня много чем удивляли. Но такой девушки мне ещё не попадалось.
   – Может, и к лучшему, – улыбнулась она.  – Но для меня это важно (указала на книгу).
   – Хорошо. Тебя проводить? Хочешь, я отвезу тебя прямо к порогу повышения твоей квалификации? И привезу обратно.
   – Нет. Провожать не надо. И отвозить не надо. Я еду с коллегами.  И ты не звони мне всю неделю, ладно?
   – Коллеги – мужчины?
   – Коллеги мужского пола, – улыбнулась Ася.
   – Может, я всё-таки  отвезу тебя в столицу, и там начнём отсчёт?
   – Нет. У тебя останется больше времени на чтение.
   И так, Ася взяла таймаут...

                16

    Уже битый час Асин мозг выносила старушка – одуванчик с виду, но с глазками свёрлами и несомненная фурия внутри. В принципе, её даже можно было понять: соседи за стеной регулярно оставляли своего хаски в одиночестве. Хаски – собаки компанейские, грустят без стаи и оттого плачут – воют по-волчьи. Ася представила свою квартиру...
    Она сочувствовала хаски, потому что любила животных больше иных людей. Старушка, конечно, тоже имела свои резоны: право на тишину. Но носила это своё право по кругу уже битый час, воздев, словно знамя на древко.
    Ирочка нетерпеливо корчила за спиной старушенции фирменную «морду суслика» –  глазки к переносице, щёки вовнутрь. Возносила очи к небу, крутила кулачками «динамо-машину»  – закругляйся!  Ася сжимала челюсти, сдерживая гомерический хохот и стоны призрака отца Гамлета,  борясь с желанием придушить старушку.
Старушка не унималась. Ирка прыгала юркой белочкой за прутьями воображаемой клетки. Она, конечно, соскучилась без Аси, но тут явно было что-то ещё. Наконец, надув щёки, она грозно произнесла:
   – Анастасия Павловна! Вы не забыли, что через полчаса у нас убийство?
   Старушка замерла, сопоставляя масштабы убийства с воем хаски и, наконец, встала:
   – Так значит, к участковому? – Благодарю, деточка!
   Когда дверь за старушкой затворилась, Иришка шмыгнула на согретый ею стул, и, глядя в глаза Аси своими фарфорными незабудками, патетически изрекла:
   – Юрий Янович пригласил меня на рандевю-ю-ю! – и счастливо прыснула.
   – Ну, поздравляю, наконец-то! Хотя вариант малоперспективный. У него на лбу  жирным двадцать шестым шрифтом напечатано «Не нагулялся». И ещё с тремя восклицательными.
   Ира вздохнула: «Сама вижу. И потом, я намылилась в аспирантуру. Янович мало вписывается в мои научные планы…». Помолчала.
   – Но интересно же! – воскликнула она  через мгновение, и они обе рассмеялись юным беззаботным смехом. "Это не пёс! Это – собака Баскервилей!" – передразнила Ирка старушку. И обе упали на стол  в новом приступе хохота.
    А вечером, когда Ася, глядя на луну за окном, силилась родить неизбитую, никем ещё не сочинённую до неё строку, раздался звонок:
   – Ась! Он – козёл! Он не хаски! Он – со-ба-ка! – выдавила Иришка по слогам.
   – Ир, ты выпила, что ли? – настала Асина очередь удивиться.
   – Напёрсток Джека Дениелса. Нашла у папы. Решила идти твоим путём.
   – Ирка, нам спиваться нельзя! Нам ещё замуж выходить! Точно напёрсток?
   – З-зуб даю.
   – Зубами не разбрасывайся. А с чего тебя так развезло?
   – Мы же ещё шампанское пили.
   – Так Янович был у тебя дома?! А твои все где?
   – На даче.
   – И что?!
   – Он сказал, что привык-ик иметь дело со взрослыми женщинами. – Ик, – икнула Ирочка снова. – Детский сад ему не интересен.
   – Я же говорила: "Не нагулялся". Плюнь! И ложись спать!
   Да, «кругом одни трагедии…», – процитировала Ася саму себя.
 
                17

    Та неделя в столице прошла быстро. Она сбегала с лекций, сходила в свой  Художественный, постояла перед любимым полотном Генриха Семирадского, прошлась по книжным, и не только. Накупила сувениров Ирочке, родителям; безделушек – себе. И старалась не думать о том, что ждёт её дома. Лишь когда вернулась, поняла, как соскучилась. По ком? – Сама себе не хотела признаваться, что зря, наверное,  придумала  эту дурацкую паузу, потому что в голове яснее не стало. Однако всё ещё тянула, никому не напоминая о себе, и вот,  вчера, наконец, позвонила Дине.
   – Я вернулась.
   – Отлично. Продолжим портрет? Приезжайте сегодня. Время – обычное. Женя  заедет. 
   Женя тревожно заглянул в глаза – что там? Видно, что ждал. Встретив ответный взгляд, спросил с надеждой:
   – Ну, сейчас-то поцеловать можно?
   – Целуй, – ткнула Ася пальцем в свою щёку, принимая цветы.
   Весь сеанс он не сводил с неё глаз. Провожая, предложил:
   – Поедем завтра на дачу? Я, наконец, покажу тебе свои работы. Настоящие.
   – Хорошо. Но во второй половине. Надо бы мне хоть изредка посещать свою работу.

    Утром, Ася, наконец, торжественно вручила Ирочке столичный презент, который упорно забывала дома два дня подряд. Сегодня он был как никогда кстати. Они с Ирой молча улизнули из кабинета на любимую скамейку у газона, под большими старыми липами, где так приятно пригревало уже  сентябрьское  солнце,  где в жару бывала спасительная тень, а сейчас солнечные зайчики блуждали по их лицам, пробираясь меж начинающей желтеть листвы.
    После фиаско с Яновичем Ирочка была задумчива и грустна. Рассматривая подарок, спросила:
    – От меня не несёт перегаром, как от Усенцева?
    При всей драматичности ситуации, Ася прыснула. Ира продолжила:
    – Ну, как? Не  влюбилась там ещё в кого-нибудь?
    – Куда уж больше?
    – А давай сбежим к Пышке. У меня сегодня ничего.
    – Зато ко мне сейчас придут клиенты.  Там такой иск сложный. Не могу.
    – А я подожду, пока ты разбросаешь дела.
    – Всё равно не получится, Ир. После обеда я еду на дачу с Евгением.
    – А, так Онегин победил? Похоже, ты, наконец, определилась? Ну, а как же наш Герман? Кто ему подскажет три карты? – Ира задумчиво покачивала ножкой в породистой туфельке. Затем  глубокомысленно изрекла:
   – Герман – фигура трагическая, что ни говори!
   – Да ну тебя, Ир! Ничего я не решила. Просто еду посмотреть его работы. Дача – это мастерская.  И я не знаю. Ничего я не знаю.

                18

    Наскоро перекусив дома, сменив романтически-деловой костюм с любимой пёстрой шёлковой блузой на нейтральное, джинсово-белое, Ася отправилась на встречу с  неизвестностью. Евгений на этот раз опередил её, уже ожидая в машине. Осмотрел с неподдельным  восхищением.
   – Тебе всё к лицу.
   Он сообщил название улицы, уточнил, бывала ли она в том районе. – Нет, не приходилось. Ася всё ещё успокаивала себя: ни к чему не обязывающая поездка. Всего-то посмотреть на  очередных кукол! Только других, как сказал Женя. Что там за сокровища, интересно? Дина Владиленовна говорит: он талантлив. Ну, что ж, убедимся.
   В машине Евгений стал вдруг странно молчалив, словно ушёл в себя, лишь время от времени поглядывал на Асю.  Волнуется, наверное.
   Дача оказалась весьма вместительным двухэтажным домом с каменным цоколем, выбеленным первым этажом и деревянным, тёмно-коричневого колера вторым,  с балкончиком под крышей. Что-то в стиле швейцарского шале, но со старым густым садом по одну сторону, с  зарослями малины; зато с небольшой лужайкой по другую, завершающейся грядками, кажется, клубничными. К дому вела дорожка, мощённая плоским камнем.
   – Ого, вот так дачный домик! Это твои предки такой замок отстроили?  Недурно для мастерской.
   – Да нет, конечно, это перестраивалось матерью. Одно время она планировала тут жить сама.
   Перед входом – небольшая терраса, прикрытая навесом высокой крыши второго этажа. Деревянные ступени с перилами ведут на террасу.
   – Проходи, –  распахнул Женя дверь перед Асей.
   Весь первый этаж-студия, объединённый с кухней, был уставлен подрамниками с готовыми работами, подрамниками без холстов, рулонами холстов; на стенах – развешены картины, очевидно, Женины. Ася, хоть и не специалист, разницу между работами Жени и его матери уловила. Живопись Дины – светлая, позитивная, озорная. Женина – тревожная,  кричащая болью, напоминающая надрывом прозу Достоевского. И Ася, не знаток живописи, чувствовала, что тут – талант. Она переходила от одной работы к другой. Женя молчаливой тенью следовал за ней.
   – Всё твоё? – уточнила на всякий случай.
   – Да. Как тебе?
   – Ты же знаешь, я не специалист. Профессионального разбора не жди. По-моему - это талантливо.
   – Лимонница! Мне не нужен профессионал. Мне нужны твои впечатления. И твои  чувства.
   Ася ощутила, как надвигается что-то серьёзное, тёмное, за чем  нет возврата.
   – Есть тут чай или кофе? – спросила, стараясь разогнать, отодвинуть это тёмное и тревожно.
   – Есть, конечно. И даже ещё кое-что,  – оживился он, доставая миску. – Погоди, скоро вернусь. Не скучай!
    И  вышёл на улицу. Вот тут-то и надо было тихонько улизнуть. Но Ася лишь осмотрелась ещё раз с любопытством. Добротно, стильно оформленный дом, правда, пребывающий в профессиональном беспорядке, что и понятно: следы обитания творческой личности.  Всё продумано для удобства. Но почему так неуютно и гнетуще?
    Женя вернулся с миской, полной  ягод:
    – Смотри, Лимонница,  какие  ягоды. Поздний сорт. Искал практически на ощупь. Темно уже в саду. Жаль, что ты не в мае приехала. Я баловал бы тебя клубникой. Но сейчас только малина.
   – В мае мы не были знакомы.
   Ася взяла несколько ягод, положила в рот под пристальным взглядом Евгения. Вдруг он, забрав миску из её рук, отставил её в сторону и обнял Асю, на этот раз не робко и нежно, а настойчиво и жадно. Её губы с запахом малины, казалось,  сводили его с ума.
   – Жень, не надо, – попыталась отстраниться Ася. Что-то в нём пугало её.
   – Ну, почему? Ася, почему? – настойчиво, с нотками отчаяния,  звучал его голос, в то время как он пытался удержать её руки.
   Ася, наконец, высвободилась...
   – Хорошо. Прости, прости! – он сложил ладони перед собой.  Идём же, я покажу тебе главное. Сюрприз, – проговорил он странным голосом.
   Ей уже не хотелось никакого сюрприза, но он так настойчиво, почти умоляюще  звал её туда, наверх, на эти ступени. И она сдалась, жалея его. Но каждая ступенька лестницы казалась ей не шагом вверх, а падением в пропасть, в бездну. Когда поднялись на второй этаж,  она… увидела, наконец, его главный сюрприз: своё лицо, словно живое, себя саму во весь рост – в образе прекрасной бабочки. Это было похоже на одержимое поклонение ей, девушке в лимонном.
   – Как тебе?
   Асе показалось, что она сходит с ума. Она с ужасом взглянула в Женины глаза, начиная прозревать. «Ма-ни-ак», –  вспомнилось ей вдруг. Отступив на шаг, она бросилась к лестнице, краем глаза заметив, что он метнулся за ней.  Ася слетела по пролёту, повернула на следующий.
  – Ася, вернись! Ася! Ну почему нет! Ася! Я люблю тебя! – казалось, уже настигал её его изменившийся голос.
    Не помня себя, она пролетела по мощёной дорожке, толкнула калитку и, не разбирая дороги, побежала по улице.  В ушах стоял крик: «Ася, ну почему нет?»
   Она остановилась, так как показалось, что если не остановится она – остановится её сердце.  Огляделась. Тишина. Дрожащими руками рванула висящую через плечо сумочку (какое счастье, что не сняла её там!). Достала телефон. Долго не могла найти то, что искала. И когда услышала, наконец, в трубке голос Германа, не вскричала -  взмолилась:
   – Гера! Забери меня отсюда!
   – Ася! Ась! Ты где? Что случилось?
   – Забери! Приезжай скорее! – только и могла выговорить. 
   – Ася! Где ты!?
   Она,  с трудом сообразив,  назвала улицу.
   – Дом? Какой дом?
   – Я не знаю! Я не знаю! Я – на улице! Просто на улице, – повторяла она, и зубы выбивали частую дробь, словно сентябрь обернулся студёным февралём, а она забыла сменить одежды.  «Так вот что такое горячка», – мелькнуло в голове. Словно не себе, а кому-то постороннему  поставила она диагноз. 
   – Стой на месте! Стой! Я еду!
   Когда фары высветили в темноте её силуэт на тротуаре, и, притормозив, он побежал к ней, Ася бросилась навстречу так, словно он был единственный, последний человек на земле.
   – Гера! Он сумасшедший! – только и могла она выговорить. И зубы продолжали отбивать испанское фламенко.
   – Что он сделал, Ася?
   – Ничего. Он просто сумасшедший. Увези меня отсюда!
   И она, наконец, зарыдала.   
   – Всё хорошо, Ася! Всё хорошо, родная, успокойся! Никого нет. Только ты и я.

                19

    Он крепко прижал её к себе, и они стояли так, пока ни унялась её дрожь, пока она не перестала  всхлипывать, как всхлипывают  маленькие дети. И когда, наконец, Ася притихла, словно размякла в его руках, он усадил её в машину, и, не спрашивая ничего, отвёз к себе. И в его объятиях она нашла, наконец, полное успокоение после этого странного месяца метаний и сомнений.
    Когда  время спустя они тихо лежали рядом, ошеломлённые стремительностью  случившегося, он вдруг прервал молчание:
   – Я  прочёл твою книгу.
   Она затаила дыхание, словно в ожидании приговора себе и всем своим мечтам.
   – И?
   – Есть там одно такое, странное. "Лютня", – произнёс Герман, словно раскрыл ей тайну трёх карт (Ася вспомнила ту Ирочкину шутку).
   Она выдохнула. Помолчав, спросила лишь в последнем сомнении:
   – И ты готов быть вот с такой – с лютней в голове?      
   – Уже с тобой, странная ты моя. Я, конечно, не трубадур, но  теперь  просто обязан на тебе жениться. Пойдёшь за меня?
   – Пойду.
   Больше ничего не было сказано.
   Штора впускала в комнату далёкий лунный свет. К счастью, он был не лимонного, а просто бледного, серебристого оттенка, и в свечении его Ася казалась Герману  призрачно - прекрасной, её волосы пахли то ли корицей, то ли цветком шиповника, и он, словно заботливый садовник, лелеял этот спящий  цветок.
   Позже, пробудившись под его взглядом, она вдруг спросила:
   – Как, кстати, твоя фамилия?
   – Волошин, – ответил он, думая о странностях происходящего в его жизни с появлением в ней Аси.
   – Годится, – улыбнулась она  лунному свету.– Жаль только, что не Максимилиан.
   – А он кто?
   – Он поэт, – ответила странная Ася. – Да!  Профессия! А ты кто по профессии? Я ведь не успела поинтересоваться.
   – Прикладной физик, – усмехнулся Георгий обилию и своевременности её вопросов. – Потом тебе объясню…


    Неделю спустя Ася с Ирочкой сидели у Пышки. Ира, притихшая, вдруг повзрослевшая, несколько подавленная и отрезвлённая Асиным происшествием, проговорила: 
   – А хорошо, что ты даже не успела меня с ним познакомить. 
   – Да, плохо, что сама успела познакомиться.
   – Ну, ты же не могла знать.
   – Да. И без него я бы не встретила Геру. А сейчас, когда всё позади, мне даже жаль его, – проговорила Ася,
   – А мне – его мать. Представляешь, каково с таким сыном?!
   Помолчав, спросила:
   – А как с Германом?
   – Не знала, что так бывает, –  коротко ответила Ася.– Ты же станешь подружкой невесты?
   – Ладно уж, в последний раз стану, – механически ответила Ирочка, думая о своём. И добавила:
   – А мне позвонил Янович. Извинялся. Сказал, что перебрал тогда.
   – А ты?
   – А я …  уезжаю через неделю в аспирантуру. Аспирант Ирина Воденцова. Звучит?И прощай, наша скамеечка!
   – Ничего. Зато найдёшь себе там аспиранта-физика.
   – Почему именно физика?  – удивилась Ира.
   – Мне кажется, союз с ними обещает быть гармоничным. Он выведет тебе универсальную формулу счастья. 

 
   Примерно через месяц позвонила Дина Владиленовна.
  – Ася, что мне сделать с портретом?
  – Что посчитаете нужным.
  – Ты прости меня, девочка! Я виновата перед тобой. Женя сейчас  в клинике. Ему гораздо лучше. Видишь ли, у него нехорошая наследственность от отца. Была долгая ремиссия. Когда вы познакомились, я надеялась, что он окончательно излечился. Он так увлёкся. Буквально дышал тобой. А мне следовало бы понять, что сильные чувства ему вредны, даже опасны. Ту куклу он тогда разбил. Её нет. Так что и не вспоминай больше. И не волнуйся ни о чём. Он поправится окончательно – и я его увезу. А сейчас его навещает Вика.
  – Она... знает? И знала раньше?
  – Знала.
  – Ну, что ж. Я только рада за него.

                Послесловие

   Год спустя Ася и Герман неторопливо гуляли по осеннему бульвару. Такие прогулки вдвоем стали  для них привычным ритуалом, приносящим каждому свою толику удовольствия. То и дело моросил мелкий дождик, поминутно сменяемый проблесками холодного солнца, рассыпая бриллианты капель на влажных ветках, но под большим зонтом было уютно. Листья клёнов своими алыми лапами  напоминали чьи-то разбитые сердца, простёртые на мокром  тротуаре,  рождая в душе грусть. Герман молчал, опасаясь вспугнуть Асины мысли.
   Проходя мимо Выставочного зала, он внезапно вернул её в реальность:
   – Ась, смотри! – Марина. Авторская выставка. Хочешь, зайдём?
   Они неспешно обошли первый зал, останавливаясь у пейзажей с видами далёкой южной страны. Так вот куда, должно быть, увезла Дина Владиленовна своего несчастного сына. Во втором зале на центральной стене висела всего одна картина.  Эффектная, богато отделанная багетная рама приглашала зрителя прямо в Средневековье.  Оттуда, из глубины столетий, на Асю смотрела зеленоглазая девушка с лютней.
   – Она всё-таки закончила её.

   19.08.2023