Alexander the Great Charles XII., King of Sweden.
ПОЭТЫ И ПРАВИТЕЛИ
ALEXANDER. Your Majesty seems in great wrath! Who has offended you?
ALEXANDER. Твое величество, кажется, сильно прогневано. Нельзя ли узнать о причине?
Charles. The offence is to you as much as me. Here is a fellow admitted into Elysium who has affronted us both an English poet, one Pope. He has called us two madmen!
Charles. Мое величество, а равно и ваше, оскорблено одним чмошником, которого по недоразумению допустили в Элизиум
ALEXANDER. И откуда же такой взялся?
ALEXANDER. И откуда же такой взялся?
CHARLES.
CHARLES. Да это некий английский поэт, называющий себя Попом. Он назвал нас двумя придурками.
ALEXANDER. I have been unlucky in poets. No prince ever was fonder of the Muses than I, or has received from them a more ungrateful return. When I was alive, I declared that I envied Achilles because he had a Homer to celebrate his exploits; and I most bountifully rewarded Ch;rilus, a pretender to poetry, for writing verses on mine.
ALEXANDER. Не везет мне на эту братию. Ни один монарх или президент еще не был в таких недоразумениях с Музами, как я. Хотя я и старался поддерживать этих охламонов. Еще будучи живым, я позавидовал Ахиллу, для описания подвигов которого нашелся Гомер. И вот я за хорошие деньги нанял Хорелиуса, чтобы он воспел в звучных стихах мои деяния.
But my liberality, instead of doing me honour, has since drawn upon me the ridicule of Horace, a witty Roman poet; and Lucan, another versifier of the same nation, has loaded my memory with the harshest invectives.
И моя щедрость вместе славы принесла мне одни насмешки. Уж как по поводу то ли стихов Хорелиуса, то ли моей собственной персоны прошелся один римский поэт по имени Гораций. А другой Лукан буквально изрешетил меня своими насмешками.
CHARLES. I know nothing of these; but I know that in my time a pert French satirist, one Boileau, made so free with your character, that I tore his book for having abused my favourite hero. And now this saucy Englishman has libelled us both. But I have a proposal to make to you for the reparation of our honour. If you will join with me, we will turn all these insolent scribblers out of Elysium, and throw them down headlong to the bottom of Tartarus, in spite of Pluto and all his guards.
CHARLES. Я про таких ничего не слышал. Но уже в мое время некий перекрахмаленный французский нахал-сатирик, а правильнее так сортирик, по фамилии Буало так игриво прошелся по вашему, моего любимого героя, характеру, что я приказал купить все его сочинения в моем королевстве и торжественно пожег их на костре. А теперь этот нагловатый англичанин посмел задеть нас обоих. У меня есть хорошее предложение к вашей милости. Если вы согласитесь на мой план, то мы вышвирнем этих писак из Элизуиума, чтобы духу их здесь не было. Пусть развлекаются сколько хотят в Тартаре под надзором плутоновских санитаров.
ALEXANDER. This is just such a scheme as that you formed at Bender, to maintain yourself there, with the aid of three hundred Swedes, against the whole force of the Ottoman Empire. And I must say that such follies gave the English poet too much cause to call you a madman.
ALEXANDER. Я уже попытался сурово поговорить с Лукианом, который насмешничал мне в глаза. Тот даже глазом не моргнул: это на земле ты был повелителем, ответил мне он, а здесь оба мы бесплотные тени, и я плевать хотел на твое бесплотное величество своей бесплотной слюной. Так-то оно так, пусть слюна и бесплотная, но вот слова-то при ней, хоть и тоже бесплотные, но так ранили меня в мое бесплотное сердце. что я до сих пор отойти не могу. Но я теперь пор немного успокоился. А ты попал сюда недавно, прямо из-под Бендер, где ты с тремя сотнями своих гвардейцев пытался противостоять всей мощи турецкой армии. Но здесь такие номера не прокатывают. Так что английский поэт имел все основания посмеяться над тобой.
БЫТЬ ПОЛКОВАДЦЕМ НУЖНО ИМЕТЬ НЕ ТОЛЬКО ХРАБРОСТЬ В СЕРДЦЕ, НО И ГОЛОВУ НА ПЛЕЧАХ
CHARLES. If my heroism was madness, yours, I presume, was not wisdom.
CHARLES. Но если мой героизм -- глупость, то и ваш, надо полагать, не подпрягается с мудростью.
ALEXANDER. There was a vast difference between your conduct and mine. Let poets or declaimers say what they will, history shows that I was not only the bravest soldier, but one of the ablest commanders the world has ever seen.
ALEXANDER. Ошибаешься. Между мной и тобой есть определенная разница. Поэты и даже историки могут сколько угодно скалить по моему адресу зубы. Но история, подлинная, а не та что пишется на заказ, уже давно показала, что я не только бравый солдат посвыше Швейка, но и талантливейших из всех полководцев, которые только существовали в этом мире.
Whereas you, by imprudently leading your army into vast and barren deserts at the approach of the winter, exposed it to perish in its march for want of subsistence, lost your artillery, lost a great number of your soldiers, and was forced to fight with the Muscovites under such disadvantages as made it almost impossible for you to conquer.
В то время как ты повел свою армию в глубь варварской страны, когда зима уже катила в глаза без должного провианта и снабжения. Потерял всю артиллерию, да не в битвах, а в диком бездорожье, словно забыв, что Московия славна не только дураками, но и отсутствием дорог. Так что когда дело дошло до Полтавы ты уже был едва тепленьким и твою армию можно было взять голыми руками.
CHARLES. I will not dispute your superiority as a general. It is not for me, a mere mortal, to contend with the son of Jupiter Ammon.
CHARLES. Я не смею диспутировать с Вашим высочеством и равняться с вами как с генералом. Я хоть и славный воин, но простой смертный, вас же египетские попы произвели в сыновья Юпитера Аммона.
ALEXANDER. I suppose you think my pretending that Jupiter was my father as much entitles me to the name of a madman as your extravagant behaviour at Bender does you. But you are greatly mistaken. It was not my vanity, but my policy, which set up that pretension. When I proposed to undertake the conquest of Asia, it was necessary for me to appear to the people something more than a man.
ALEXANDER. Ты полагаешь, что назвавшись сыном божества я сравнялся в глупости с твоим бендерским эпизодом? Нет дорогой мой, не льсти себе. Приравнять себя к божеству было не моим тщеславием, а чисто политическим актом. Если мои солдаты и командиры откровенно подшучивали над моей божественностью, то для того чтобы покорить восточных людей, нужно было представить себя чем-то бОльшим, чем человек.
They had been used to the idea of demi-god heroes. I therefore claimed an equal descent with Osiris and Sesostris, with Bacchus and Hercules, the former conquerors of the East. The opinion of my divinity assisted my arms and subdued all nations before me, from the Granicus to the Ganges. But though I called myself the son of Jupiter, and kept up the veneration that name inspired, by a courage which seemed more than human, and by the sublime magnanimity of all my behaviour, I did not forget that I was the son of Philip.
Эти дикари привыкли к идее царя-божества. "Есть царь, есть Скифия, нет царя, нет Скифии" -- вот как рассуждают эти варвары. Поэтому я объявлял себя то сыном Осириса и Сесостриса, то Вакха и Геркулеса, то Христа и Иеговы в зависимости о страны, которую мне предстояло покорять. Идея моей божественности предшествовала моим военным операциям и парализовывавла военные потенции противостоящих армий от Стамбула до Бомбея. Но хотя и мылился в сыновья богов, и заставлял поклоняться себе как божеству (впрочем, я совершил редкостные по человеческим меркам военные подвиги, всегда сопровождавшиеся не меньшим величием души), я ни на минуту не забывал, что в моих жилах течет человеческая кровь и я сын Филиппа. Мои близкие друзья так и называли меня Юпитер Филиппыч.
I used the policy of my father and the wise lessons of Aristotle, whom he had made my preceptor, in the conduct of all my great designs. It was the son of Philip who planted Greek colonies in Asia as far as the Indies; who formed projects of trade more extensive than his empire itself; who laid the foundations of them in the midst of his wars;
Я продолжил политику своего отца и конспекты лекционных курсов Аристотеля, от которых я никогда не отлынивал. Именно как сын своего отца я понимал, что никакие военные успехи непрочны, если их не подкрепить разумными политическими и экономическими мероприятиями. Поэтому я способствовал греческой колонизации в Африке, Азии и Индии. Эти колонии стали форпостами для административной деятельности моих преемников. Я разработал и начал осуществлять проекты развития торговли, ибо торговля гораздо теснее связывает завоеванные провинции, чем сила оружия.
who built Alexandria, to be the centre and staple of commerce between Europe, Asia, and Africa, who sent Nearchus to navigate the unknown Indian seas, and intended to have gone himself from those seas to the Pillars of Hercules that is, to have explored the passage round Africa, the discovery of which has since been so glorious to Vasco de Gama.
Мною заложена Александрия, ставшая торговым и мозговым центром между завоеванными странами. Я снарядил исследовательскую экспедицию в Индийский океан. Так были открыл течения и сезонные муссоны. Благодаря этому морской путь между Египтом и Индонезией раньше занимавший годы, стал укладываться в недели. Другую экспедицию с Неархом во главе я отправил за Геркулесовы столбы, чтобы открыть морской путь вокруг Африки. Предприятие это увенчалось полным успехом уже при Васко да Гаме, но греки вышли на просторы Атлантики и уже через пару десятков лет плавали до Британии, о которой раньше у нас никто и не слышал.
It was the son of Philip who, after subduing the Persians, governed them with such lenity, such justice, and such wisdom, that they loved him even more than ever they had loved their natural kings; and who, by intermarriages and all methods that could best establish a coalition between the conquerors and the conquered, united them into one people. But what, sir, did you do to advance the trade of your subjects, to procure any benefit to those you had vanquished, or to convert any enemy into a friend?
Именно я, сын Филиппа и выученик Аристотеля, покорил Персию, но не стал гнобить ее, а постарался привлечь к управлению этой гигантской страной ее же элиту. Я даже оставил на своих постах всех дариевых губернаторов. И вместе с тем я начал искоренять там варварские законы и обычаи, что однако делал не разом, а больше путем распространения образования, чем системой полицейских мер. А ты, дорогуша, что ты сделал для Швеции или Московии, какие полезные мероприятия ты провел или хотя бы замыслил? Ну-ка ответь мне без запинки.
CHARLES. When I might easily have made myself King of Poland, and was advised to do so by Count Piper, my favourite Minister, I generously gave that kingdom to Stanislas, as you had given a great part of you conquests in India to Porus, besides his own dominions, which you restored to him entire after you had beaten his army and taken him captive.
CHARLES. А то? Я завоевал Польшу, и все мои советники враз советовали мне напялить на бошку польскую корону. Я же, учитывая близящуюся войну с Московией, предпочел иметь поляков в друзьях и отдал их корону Станиславу Лещинскому. И в этом я следовал твоему примеру, когда ты покорял Индию. Ты победил пенджабского царя Пора, но не только не отправил его в концлагерь, но еще и вернул ему царство с прибавлением новых земель, так что он стал надежнейшим твоим союзником на Востоке.
ALEXANDER. I gave him the government of those countries under me and as my lieutenant, which was the best method of preserving my power in conquests where I could not leave garrisons sufficient to maintain them. The same policy was afterwards practised by the Romans, who of all conquerors, except me, were the greatest politicians.
ALEXANDER. Я сохранил его у власти как своего наместника: самый лучший метод упрочить власть в завоеванной стране, особенно когда из-за дальности территории и ненадежности коммуникаций трудно было опираться на постоянные гарнизоны. Эту мою практику позднее переняли римляне, а еще позднее англосаксы и американцы. Они предпочитают доминировать над миром, опираясь более на коррумпированные режимы, чем на прямое управление. И сколько бы их варварская элита ни вопила о суверенности и поднимании с колен, она, как птица, привязанная за лапки -- типа деток в престижных универах -- будет резвиться в строго заданных ей пределах.
But neither was I nor were they so extravagant as to conquer only for others, or dethrone kings with no view but merely to have the pleasure of bestowing their crowns on some of their subjects without any advantage to ourselves. Nevertheless, I will own that my expedition to India was an exploit of the son of Jupiter, not of the son of Philip.
Но ни я, ни мои последователи не были настолько экстравагантны, чтобы завоевывать чужие страны только ради удовольствия завоевания и дарить короны тем, кому дарить их никак не следовало. Отдав корону Станиславу Лещинскому, который для большинства поляков был хуже горькой редьки, ты не только не привязал Польшу к себе, но еще больше возбудил вражды к шведам во всех слоях общества, и главным образом шляхты. Сознаюсь все же, что мой поход в Индию был скорее подвигом сына Юпитера. чем Филиппа -- блестящий и бесполезный.
I had done better if I had stayed to give more consistency to my Persian and Grecian Empires, instead of attempting new conquests and at such a distance so soon. Yet even this war was of use to hinder my troops from being corrupted by the effeminacy of Asia, and to keep up that universal awe of my name which in those countries was the great support of my power.
Лучше бы следовало больше заняться обустройством Греции и Персии, чем мчаться со всем войском черти знает куда. Правда, индийская компания имела свой прагматический смысл. Мои солдаты и командиры, хлебнув персидской роскоши и чаров ихних Шахерезад, совсем обабились и престали ловить мышей. Нужно было встряхнуть их тяжелым и опасным походом, вдохнуть в их души былые мужество и предприимчивость.
CHARLES. In the unwearied activity with which I proceeded from one enterprise to another, I dare call myself your equal. Nay, I may pretend to a higher glory than you, because you only went on from victory to victory; but the greatest losses were not able to diminish my ardour or stop the efforts of my daring and invincible spirit.
CHARLES. Что касается неугомонности, с которой я бросался из одной авантюры к другой, я могу встать с вами вровень. Нет, даже где-то и повыше вас. Ведь вы шли от победы к победе, как по проспекту. Я же испытал и горькие поражения и разгромы, когда все рушилось в одночасье. Но я с прежним пылом и неустрашимостью принимался за старое.
ALEXANDER. You showed in adversity much more magnanimity than you did in prosperity. How unworthy of a prince who imitated me was your behaviour to the king your arms had vanquished! The compelling Augustus to write himself a letter of congratulation to one of his vassals whom you had placed in his throne, was the very reverse of my treatment of Porus and Darius.
ALEXANDER. В поражениях ты показал большее величие духа, чем в победах. Вот в чем заковыка. Твое поведение по отношению к побежденному королю было мальчишеским и недостойным великого завоевателя. Я имею в виду тот эпизод, когда ты заставил Августа, польского короля, которого ты лишил престола, писать поздравительное письмо посаженному тобою на трон Станиславу. Разве так я вел себя по отношению к Пору или Дарию?
It was an ungenerous insult upon his ill-fortune. It was the triumph of a little and a low mind. The visit you made him immediately after that insult was a further contempt, offensive to him, and both useless and dangerous to yourself.
Такое поведение к поверженному врагу было более, чем оскорбительно. Фикстулить своим триумфом -- это, прошу прощения, за неизящность моей аттической речи, не по-пацански. Вспомни, как ты явился во дворец к Августу один и без охраны. Но мало того, что подобное поведение было оскорбительно, оно было неразумно. Если бы я каждую свою победу сопровождал унижением врага, я бы не дошел до Индии, ибо позади себя оставил бы горящий тыл.
CHARLES. I feared no danger from it. I knew he durst not use the power I gave him to hurt me.
CHARLES. Я не видел в этом никакой опасности. Станислав зависел от меня, Август был повержен. Что могло мне угрожать?
ALEXANDER. If his resentment in that instant had prevailed over his fear, as it was likely to do, you would have perished deservedly by your insolence and presumption. For my part, intrepid as I was in all dangers which I thought it was necessary or proper for me to meet, I never put myself one moment in the power of an enemy whom I had offended.
ALEXANDER. Если бы затаенная обида Августа взяла бы верх над его страхом, что было весьма вероятно, ты бы погиб раньше времени, и такое возмездие было бы полностью заслужено тобой и справедливо. Что касается меня, то насколько я был смел и отважен, когда это было необходимо, настолько же я был осторожен и благоразумен, когда ситуация не требовала риска. Фортуна -- она ведь баба своенравная. Не следует слишком дразнить ее.
But you had the rashness of folly as well as of heroism. A false opinion conceived of your enemy's weakness proved at last your undoing. When, in answer to some reasonable propositions of peace sent to you by the Czar, you said, “You would come and treat with him at Moscow,” he replied very justly, “That you affected to act like Alexander, but should not find in him a Darius.” And, doubtless, you ought to have been better acquainted with the character of that prince.
У тебя же героизм часто шел рука об руку с безрассудством. Именно фальшивые представления о собственной силе и слабости врага были причиной многих твоих неудач. После победы над дикой Московский Петр предложил тебе очень выгодный мир. И что ты ему ответил? "Подожди немного, вот я приду в Москву и там мы потолкуем подробнее об условиях мирного договора". На что тебе русский царь ответил: "Ты ведешь себя прямо как вылитый Александр, да вот только я-то не Дарий". Уже этот ответ должен бы заставить тебя задуматься о характере твоего противника.
Had Persia been governed by a Peter Alexowitz when I made war against it, I should have acted more cautiously, and not have counted so much on the superiority of my troops in valour and discipline over an army commanded by a king who was so capable of instructing them in all they wanted.
Правь царь, подобный Петру Персией, когда я воевал с ней, я вел бы себя более осторожно и имея перед собой гигантские территории, населенные многочисленными и далеко не замиренными персами народы, я не слишком бы уповал на силу своих армий. Имея перед собой противника, который умеет делать выводы из своих поражений и переобуваться на ходу.
CHARLES. The battle of Narva, won by eight thousand Swedes against fourscore thousand Muscovites, seemed to authorise my contempt of the nation and their prince.
CHARLES. Победа под Нарвой, когда с восьмитысячным войском я играючи разбил 40 000 тысяч московитов, казалась мне достаточным основанием для презрения к варварам и их царю.
ALEXANDER. It happened that their prince was not present in that battle. But he had not as yet had the time which was necessary to instruct his barbarous soldiers. You gave him that time, and he made so good a use of it that you found at Pultowa the Muscovites become a different nation. If you had followed the blow you gave them at Narva, and marched directly to Moscow, you might have destroyed their Hercules in his cradle. But you suffered him to grow till his strength was mature, and then acted as if he had been still in his childhood.
ALEXANDER. А все потому, что Петр лично не руководил своим войском в той битве. Да у него и времени не было сформировать боеспособное войско. Ты же дал ему это время, и он употребил его с толком. Пока ты колесил по Европе от победы к победе, он неустанными трудами муштровал свои армии. И они в конце концов дали прикурить тебе под Полтавой. Если бы ты в свое время не упивался Нарвской викторией, а совершил бы марш-бросок на Москву, ты бы задушил этого Геркулеса в колыбели. Но ты спокойно наблюдал за ростом его могущества, хотя твои агенты и докладывали тебе о растущей силы московитов. А потом вел себя с ним так, будто он все еще щеголяет в коротких штанишках.
CHARLES. I must confess you excelled me in conduct, in policy, and in true magnanimity. But my liberality was not inferior to yours; and neither you nor any mortal ever surpassed me in the enthusiasm of courage. I was also free from those vices which sullied your character. I never was drunk; I killed no friend in the riot of a feast; I fired no palace at the instigation of a harlot.
CHARLES. Да, да, сто раз да. Вы превосходите меня в поведении, в политике, в широте кругозора. Но в свободе мысли я не ниже вас, а тем более ни один смертный не в состоянии превзойти меня в энтузиазме и мужестве. Плюс я был свободен от тех пороков, которые пачкают в глазах потомства ваш светлый облик. Я не злоупотреблял горячительными напитками -- страшный порок нас шведов, -- я не убивал за неосторожное слово друга на пиру. я не поджигал дворца, гоняясь за ****ями.
ALEXANDER. It may perhaps be admitted, as some excuse for my drunkenness, that the Persians esteemed it an excellence in their kings to be able to drink a great quantity of wine, and the Macedonians were far from thinking it a dishonour.
ALEXANDER. Что касается пьянства, то в оправдание могу сказать, что оно было продиктовано чисто политическими причинами. Персидские цари пили так, что македонцы просто не верили своим глазам, что так много зелья можно влить в себя без риска для мочевого пузыря. Если бы я пил меньше, персы просто бы меня презирали, считая ненастоящим царем и уж никак не богом.
But you were as frantic and as cruel when sober as I was when drunk. You were sober when you resolved to continue in Turkey against the will of your host, the Grand Signor. You were sober when you commanded the unfortunate Patkull, whose only crime was his having maintained the liberties of his country, and who bore the sacred character of an ambassador, to be broken alive on the wheel, against the laws of nations, and those of humanity, more inviolable still to a generous mind.
Но я был и неистовым и даже жестоким только в подпитии, ты же и трезвый доходил до того, что мне пьяному на ум в голову и не приходило. Ты был трезв как стеклышко, когда решил, что Турция самое подходящее для тебя место жительства и решил там, похоже, поселиться навечно против воли приютившего тебя султана. Ты был трезв, когда живым колесовал несчастного Паткуля против законов не только человечности, но и своей страны. Причем, он был послом, охраняемым своим статусом, и вся его вина состояла лишь в его патриотизме, жестком и бескомпромиссном отстаивании интересов пославшего его государя.
You were likewise sober when you wrote to the Senate of Sweden, who, upon a report of your death, endeavoured to take some care of your kingdom, that you would send them one of your boots, and from that they should receive their orders if they pretended to meddle in government an insult much worse than any the Macedonians complained of from me when I was most heated with wine and with adulation.
А как ты повел себя с Сенатом? Когда по известии, оказавшемся впоследствии ложным, они стали совещаться о мерах по управлению государством в период междуцарствия? Де, придурки, жив я или мертв, не вам решать. У вас есть в Сенате мои сапоги. Их вполне достаточно, чтобы отдавать вам приказания. Был ли ты тогда трезвый лучше меня пьяного, когда я позволял себе некоторые эксцессы, о которых потом сам же и раскаивался.
ПРАВИТЕЛЬ И ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СЛАБОСТИ
As for my chastity, it was not so perfect as yours, though on some occasions I obtained great praise for my continence; but, perhaps, if you had been not quite so insensible to the charms of the fair sex, it would have mitigated and softened the fierceness, the pride, and the obstinacy of your nature.
Что касается моей несдержанности в отношении женского пола, то здесь ты прав. Но с другой стороны, возможно, именно твоя непреклонность к самым соблазнительным чарам и сделали тебя таким черствым и лишенным сочувствия к людям и их слабостям.
CHARLES. It would have softened me into a woman, or, what I think still more contemptible, the slave of a woman. But you seem to insinuate that you never were cruel or frantic unless when you were drunk. This I absolutely deny.
CHARLES. Скорее податливость к женским прелестям обабило бы меня самого или превратило в уродливое существо, покорное бабским прихотям. Но вы неправы, когда извиняете свои неблаговидные поступки исключительно пьянством. Хотя и это извинение хиловастенько.
You were not drunk when you crucified Heph;stion's physician for not curing a man who killed himself by his intemperance in his sickness, nor when you sacrificed to the manes of that favourite officer the whole nation of the Cusseans men, women, and children who were entirely innocent of his death because you had read in Homer that Achilles had immolated some Trojan captives on the tomb of Patroclus. I could mention other proofs that your passions inflamed you as much as wine, but these are sufficient.
Но ведь вы были трезвы как стеклышко, когда вы распяли врача, лешившего вашего любимца Гефестиона лишь за то, что он не смог его вылечить, после того как тот самоотравился не в силах терпеть мук своей страшной лихорадки. А как расценить вашу резню куссеанов, включая женщин, стариков и детей, за убийство одного-единственного из ваших офицеров. И лишь потому, что следовали примеру Ахиллеса, который сжег на могиле своего друга Патрокла несколько троянских пленных. Могу привести и другие примеры, когда ярость ваша подогревалась отнюдь не вином.
ALEXANDER. I can't deny that my passions were sometimes so violent as to deprive me for a while of the use of my reason; especially when the pride of such amazing successes, the servitude of the Persians, and barbarian flattery had intoxicated my mind. To bear at my age, with continual moderation, such fortune as mine, was hardly in human nature.
ALEXANDER. Не могу отрицать, что мои страсти порой ослепляли меня и отнимали у разума всякую руководящую силу. В этом горько признаться, и учение философа Юма, что руководят человеком исключительно аффекты, а разум лишь оправдывает или порицает их действие, мне тут не оправдание. Оправданием же, хотя и слабым, может служить то, что мои удивительные успехи, неумеренные лесть и преклонение персов. совершенно затуманили мне мозги. Вынести с достоинством, да еще в таком молодом возрасте ношу постоянных успехов и преклонения было свыше человеческих сил.
As for you, there was an excess and intemperance in your virtues which turned them all into vices. And one virtue you wanted, which in a prince is very commendable and beneficial to the public I mean, the love of science and of the elegant arts. Under my care and patronage they were carried in Greece to their utmost perfection. Aristotle, Apelles, and Lysippus were among the glories of my reign.
Что же касается тебя, то эксцессы и неумеренность твоих доблестей часто обращала их в пороки. Скажу лишь, возвращаясь к началу нашей беседы, что одной доблести, совершенно необходимой для суверена ты был лишен начисто. Это любви к наукам и свободным искусствам. Под моим патронажем они процветали в Греции и достигли высшего совершенства. Аристотель, Аппелес, Лисипп, Исократ все они творили именно в мое правление.
Yours was illustrated only by battles. Upon the whole, though, from some resemblance between us I should naturally be inclined to decide in your favour, yet I must give the priority in renown to your enemy, Peter Alexowitz. That great monarch raised his country; you ruined yours. He was a legislator; you were a tyrant.
Твое же было отмечено лишь битвами. Вот и гоняешься теперь за поэтами и пытаешься вразумить их силой своих кулаков, хотя и ты и они здесь всего лишь бесплотные тени. Подводя итоги, я все же отдам предпочтение твоему извечному противнику царю Петру. Этот великий монарх построил свою страну, ты же руинировал свою.
ДРУГИЕ ДИАЛОГИ ЛИТТЛТОНА
http://proza.ru/2026/01/09/1081