Octavia Portia Arria.
PORTIA. How has it happened, Octavia, that Arria and I, who have a higher rank than you in the Temple of Fame, should have a lower here in Elysium? We are told that the virtues you exerted as a wife were greater than ours. Be so good as to explain to us what were those virtues. It is the privilege of this place that one can bear superiority without mortification. The jealousy of precedence died with the rest of our mortal frailties. Tell us, then, your own story. We will sit down under the shade of this myrtle grove and listen to it with pleasure.
PORTIA. Как же так получилось, Октавия, что Аррия и я, у которых места в Храме славы были потеплее твоего, теперь здесь в Элизиуме на одной ноге? Нам говорят, что твои добродетели были на порядок выше наших. Чудно. Что же это за добродетели такие? Не просветишь ли нас темных? Тем более, что здесь каждый может носить с собой свою славу не оглядываясь на других. Зависть, как и прежние земные тщеславия здесь отмерла вместе с нашими грешными телами. Так расскажи же нам свою историю. А мы здесь примостимся в сторонке под миртом и послушаем с удовольствием.
ГЛАВНЫЕ ЖЕНСКИЕ ДОБРОДЕТЕЛИ -- ВЕРНОСТЬ МУЖУ И ЗАБОТА О СЕМЬЕ
OCTAVIA. Noble ladies, the glory of our sex and of Rome, I will not refuse to comply with your desire, though it recalls to my mind some scenes my heart would wish to forget. There can be only one reason why Minos should have given to my conjugal virtues a preference above yours, which is that the trial assigned to them was harder.
OCTAVIA. Благородные леди, вы первые на доске почета римской славы. Я не откажусь удовлетворить ваше любопытство, хотя мне бы очень не хотелось ворошить прошлого. Здесь может быть только один резон, почему Минос дал преимущество моим супружеским добродетелям перед вашими: мой жребий на земле быть тяжелее вашего.
ARRIA. How, madam! harder than to die for your husband! We died for ours.
ARRIA. Тяжелее нашего? Тяжелее, чем умереть ради своего мужа, как умерли мы.
OCTAVIA. You did for husbands who loved yon, and were the most virtuous men of the ages they lived in who trusted you with their lives, their fame, their honour. To outlive such husbands is, in my judgment, a harder effort of virtue than to die for them or with them. But Mark Antony, to whom my brother Octavius, for reasons of state, gave my hand, was indifferent to me, and loved another. Yet he has told me himself I was handsomer than his mistress Cleopatra.
OCTAVIA. Вы умерли за мужей, которые любили вас, и которые были славой и гордостью нашей отчизны. Таким вот мужьям вы вручили вашу судьбу и ваши жизни, и вы по праву разделили с ними не только их невзгоды, но и их славу. А вот наш брак с Марком Антонием имел чисто политический смысл. Сам же он любил другую, ту самую Клеопатру, причем не стесняясь говорить мне, что я привлекательнее ее.
Younger I certainly was, and to men that is generally a charm sufficient to turn the scale in one's favour. I had been loved by Marcellus. Antony said he loved me when he pledged to me his faith. Perhaps he did for a time; a new handsome woman might, from his natural inconstancy, make him forget an old attachment. He was but too amiable. His very vices had charms beyond other men's virtues.
К тому же я была много моложе и достаточно привлекательна, чтобы чашу весов перетянуть на свою сторону. Меня любил Марцелл. Антоний, правда, говорил, что когда он брал меня в жены, он любил меня. Возможно, так оно и было: другая красивая женщина могла, играя на его врожденном непостоянстве, заставить забыть его старую привязанность. Он был слишком любвеобилен. Самые его пороки были привлекательнее добродетелей других мужчин.
Such vivacity! such fire! such a towering pride! He seemed made by nature to command, to govern the world; to govern it with such ease that the business of it did not rob him of an hour of pleasure. Nevertheless, while his inclination for me continued, this haughty lord of mankind who could hardly bring his high spirit to treat my brother, his partner in empire, with the necessary respect, was to me as submissive, as obedient to every wish of my heart, as the humblest lover that ever sighed in the vales of Arcadia.
Сколько в нем было живости! сколько огня! какая неизмеримая гордость! Он, казалось, был создан командовать, повелевать, править миром. Править с таким изяществом и естественностью, что это никак не мешало его склонностям к наслаждениям. По крайней мере, склонность его ко мне была очевидной, даже когда этот зловредный дух тщеславия, который заставил его ненавидеть моего брата, его коллегу и соперника по власти, накинулся на него аки тать в нощи, он продолжал относиться ко мне с такой нежностью и предупредительностью, что едва ли хоть один любовник из когда-либо населявших Аркадию мог с ним соперничать.
Thus he seduced my affection from the manes of Marcellus and fixed it on himself. He fixed it, ladies (I own it with some confusion), more fondly than it had ever been fixed on Marcellus. And when he had done so he scorned me, he forsook me, he returned to Cleopatra. Think who I was the sister of C;sar, sacrificed to a vile Egyptian queen, the harlot of Julius, the disgrace of her sex! .
Так он перетянул мою благосклонность от Марцелла в свою пользу. Он оказался более ловким кавалером (признаюсь в этом не без стыда). чем Марцелл. И когда он завоевал меня, от тут же стал демонстрировать мне свое равнодушие. И начал откровенно бить клинья к Клеопатре. Вообразите, я сестра Цезаря, была принесена в жертву подлой египетской царице, шлюхе, позору всего женского рода.
Every outrage was added that could incense me still more He gave her at sundry times, as public marks of his love, many provinces of the Empire of Rome in the East. He read her love-letters openly in his tribunal itself even while he was hearing and judging the causes of kings. Nay, he left his tribunal, and one of the best Roman orators pleading before him, to follow her litter, in which she happened to be passing by at that time. But, what was more grievous to me than all these demonstrations of his extravagant passion for that infamous woman, he had the assurance, in a letter to my brother, to call her his wife. Which of you, ladies, could have patiently borne this treatment?
Вдобавок мной начали не только пренебрегать, но в открытую оскорблять меня. Он проводил у нее все время, он постоянно бывал с ней на всех торжествах, он подарил Египту много римских провинций. Он читал на виду у всех ее любовные письма, даже тогда когда в арбитраже разбирались дела подвластных королей. Мало того, однажды во время выступления одного знаменитого нашего оратора он даже покинул арбитраж, чтобы следовать за ее паланкином. А как было он уел меня, когда в письме к моему брату назвал Клеопатру своей женой. Кто из вас, леди, высокорожденных, как и я, мог бы терпеть подобное обращение?
ARRIA. Not I, madam, in truth. Had I been in your place, the dagger with which I pierced my own bosom to show my dear P;tus how easy it was to die, that dagger should I have plunged into Antony's heart, if piety to the gods and a due respect to the purity of my own soul had not stopped my hand. But I verily believe I should have killed myself; not, as I did, out of affection to my husband, but out of shame and indignation at the wrongs I endured.
ARRIA. Не я, мадам. Вы знаете, что когда мой дорогой Пэт был приговорен к самоубийству и не хотел умирать, я пронзила свою грудь со словами: "Смотри, Пэт, это не страшно". Но веди себя Пэт так же как Антоний, я бы вместо своей груди воткнула бы кинжал в его. И ни почтение к богам, ни уважение к моей ничем не запятнанной совести не остановили бы меня. Хотя после этого, скорее всего, я все равно пронзила бы себя, не знаю из негодования к измене моего мужа или из обиды за свою любовь.
PORTIA. I must own, Octavia, that to bear such usage was harder to a woman than to swallow fire.
PORTIA. Я проглотила за мужа горящие уголья. Но и я бы не вынесла подобного оскорбления с его стороны.
OCTAVIA. Yet I did bear it, madam, without even a complaint which could hurt or offend my husband. Nay, more, at his return from his Parthian expedition, which his impatience to bear a long absence from Cleopatra had made unfortunate and inglorious, I went to meet him in Syria, and carried with me rich presents of clothes and money for his troops, a great number of horses, and two thousand chosen soldiers, equipped and armed like my brother's Pr;torian bands. He sent to stop me at Athens because his mistress was then with him.
OCTAVIA. А вот я выносила это, мадамы, без даже жалобы, которая могла бы обидеть моего мужа. Более того, после его возвращения из иранской экспедиции, которую его длительная разлука с Клеопатрой сделала не только неудачной, но прямо бесславной, я выехала в Сирию, чтобы встретить его. Я привезла с собой дорогую одежду, украшенную драгоценностями и деньги для его воинов, пригнала табуны лошадей и привела 2000 отборных солдат, экипированных и вооруженных моим братом. Но он приказал мне не двигаться дальше Афин, так как тогда с ним была его любовница.
I obeyed his orders; but I wrote to him, by one of his most faithful friends, a letter full of resignation, and such a tenderness for him as I imagined might have power to touch his heart. My envoy served me so well, he set my fidelity in so fair a light, and gave such reasons to Antony why he ought to see and receive me with kindness, that Cleopatra was alarmed. All her arts were employed to prevent him from seeing me, and to draw him again into Egypt. Those arts prevailed.
Я выполнила его приказ. Но я написала ему письмо и передала его ему через одного из его самых верных друзей. Это письмо, было полно мягких укоров и нежности. Они могли бы тронуть и не такое сердце. Мой посланный был так красноречив и так убедителен в своих просьбах не отвергать меня. что Клеопатра не на шутку забеспокоилась. Она использовала все свое искусство, чтобы не дать ему увидеть меня, а утащить с собой в Египет. Чего эта сука и добилась. Ее чары одержали верх над моей любовью.
He sent me back into Italy, and gave himself up more absolutely than ever to the witchcraft of that Circe. He added Africa to the States he had bestowed on her before, and declared C;sario, her spurious son by Julius C;sar, heir to all her dominions, except Ph;nicia and Cilicia, which with the Upper Syria he gave to Ptolemy, his second son by her; and at the same time declared his eldest son by her, whom he had espoused to the Princess of Media, heir to that kingdom and King of Armenia; nay, and of the whole Parthian Empire which he meant to conquer for him. The children I had brought him he entirely neglected as if they had been bastards.
Он отослал меня в Италию и еще с большим азартом поддался колдовству этой новоявленной Цирцеи. Он добавил Африку к ее провинциям и объявил Цезарио, слабоумного сына Клеопатры от того настоящего Цезаря наследником всех своих владений, исключая Финикию и Киликию, которые он даровал ее второму сыну, Птолемею. А ее старшему сыну он завещал Азербайджан, на княгине которого и женил его, Армению и весь Иран, который он намеревался завоевать для нее. Наших же с ним детей он даже не упомянул в своих планах, словно это были какие-то незаконнорожденные.
I wept. I lamented the wretched captivity he was in; but I never reproached him. My brother, exasperated at so many indignities, commanded me to quit the house of my husband at Rome and come into his. I refused to obey him. I remained in Antony's house; I persisted to take care of his children by Fulvia, the same tender care as of my own. I gave my protection to all his friends at Rome. I implored my brother not to make my jealousy or my wrongs the cause of a civil war. But the injuries done to Rome by Antony's conduct could not possibly be forgiven.
Я плакала, я жаловалась на позорный плен, в который он попал, но я не упрекала его. Мой брат, отчаявшись во всех способах вернуть Антония на его законный путь, приказал мне покинуть его дом и вернуться в наш родительский. Я отказалась подчиниться брату. Я осталась в доме Антония. Я взяла на себя заботу о его детях от Фульвии, как о своих собственных. Я оказывала протекцию всем его римским друзьям. Я умоляла своего брата не делать мою ревность или мои ошибки причиной гражданской войны. Но безобразия, навлекаемые Антонием на наше государство, наверное, извинять было нельзя.
When he found he should draw the Roman arms on himself, he sent orders to me to leave his house. I did so, but carried with me all his children by Fulvia, except Antyllus, the eldest, who was then with him in Egypt. After his death and Cleopatra's, I took her children by him, and bred them up with my own.
Когда Антоний решился вести войска на Рим, он приказал мне покинуть его дом. Я так и сделала. Я взяла с собой не только наших детей, но и его детей от Фульвии, за исключением Антиллуса, который был тогда с ним в Египте. А после смерти Антония я взяла к себе его детей от Клеопатры.
ARRIA. Is it possible, madam? the children of Cleopatra?
ARRIA. Это возможно, мадам? Детей Клеопатры?
OCTAVIA. Yes, the children of my rival. I married her daughter to Juba, King of Mauritania, the most accomplished and the handsomest prince in the world.
OCTAVIA. Да, детей моей соперницы. Я выдала замуж ее дочерей за югуртинского принца Юбу. Этот сын дикого африканского царька был в качестве заложника пленен в Риме. Здесь он увлекся нашими науками и литературой и стал одним из образованнейший людей нашего времени, покровителем поэтов и ученых.
ARRIA. Tell me, Octavia, did not your pride and resentment entirely cure you of your passion for Antony, as soon as you saw him go back to Cleopatra? And was not your whole conduct afterwards the effect of cool reason, undisturbed by the agitations of jealous and tortured love?
ARRIA. А скажи, пожалуйста, Октавия, были ли твоя гордость и горечь удовлетворены после смерти Антония. Излечилась ли ты от страсти к нему? И не было ли твое последующее поведение продиктовано холодным расчетом, не смущаемым муками любви и ревности?
OCTAVIA. You probe my heart very deeply. That I had some help from resentment and the natural pride of my sex, I will not deny. But I was not become indifferent to my husband. I loved the Antony who had been my lover, more than I was angry with the Antony who forsook me and loved another woman. Had he left Cleopatra and returned to me again with all his former affection, I really believe I should have loved him as well as before.
OCTAVIA. Вы достали своим зондом до самой глубины моего сердца. То, что я успокоилась и моя женская гордость частично были удовлетворены, не смею отрицать. Но полной индифферентности к своему мужу я так и не достигла. Я любила Антония, как моего любовника и мужа и была зла тому, что он предпочел мне Клеопатру. Оставь он Клеопатру и вернись ко мне, я, по всей видимости, почувствовала бы в сердце прежние чувства.
ARRIA. If the merit of a wife is to be measured by her sufferings, your heart was unquestionably the most perfect model of conjugal virtue. The wound I gave mine was but a scratch in comparison to many you felt. Yet I don't know whether it would be any benefit to the world that there should be in it many Octavias. Too good subjects are apt to make bad kings.
ARRIA. Если женины достоинства измерять ее страданиями, твое сердце, без сомнения, являет образец супружеской добродетели. Рана, которую я нанесла себе, была царапиной рядом с клубком бесконечных страданий, выпавших на твою долю. Но я не думаю, что было бы хорошо для мира, если бы в нем было слишком много Октавий. Слишком хорошие и законопослушные граждане производят на свет отвратительнейших диктаторов.
PORTIA. True, Arria; the wives of Brutus and Cecinna P;tus may be allowed to have spirits a little rebellious. Octavia was educated in the Court of her brother. Subjection and patience were much better taught there than in our houses, where the Roman liberty made its last abode. And though I will not dispute the judgment of Minos, I can't help thinking that the affection of a wife to her husband is more or less respectable in proportion to the character of that husband. If I could have had for Antony the same friendship as I had for Brutus, I should have despised myself.
PORTIA. Верно, Аррия. Мы жены Брута и Пэта, носили в себе некоторый дух мятежа. Октавия была воспитана при дворе своего брата, будущего Августа. Покорность и терпение были там более в ходу, чем в наших домах, где еще процветала римская свобода. И хотя не мне вмешиваться в приговоры загробных судей, все же я думая оценка любви жены к мужу немыслима без оценки и любви мужа к жене. И эта любовь тем выше, чем выше достоинства любимого. Если бы я любила Антония так же, как я любила Брута, я бы презирала себя сама.
OCTAVIA. My fondness for Antony was ill-placed; but my perseverance in the performance of all the duties of a wife, notwithstanding his ill-usage, a perseverance made more difficult by the very excess of my love, appeared to Minos the highest and most meritorious effort of female resolution against the seductions of the most dangerous enemy to our virtue, offended pride.
OCTAVIA. Моя любовь к Антонию была инвестирована не в самый достойный объект. А вот мое постоянство в выполнении всех обязанностей жены, несмотря на плохой инвестиционный климат, постоянство, проявленное даже в самых эксцессах моей любви, показалось Миносу, неугомонному и неумолимому судье всех смертных, высшим проявлением женской добродетели. Решимости сохранить верность несмотря на все соблазны опасной добродетели и оскорбленной женской гордости.
ДРУГИЕ ДИАЛОГИ ЛИТТЛТОНА
http://proza.ru/2026/01/09/1081