Marcus Brutus, Pomponius Atticus
НЕЛЬЗЯ СУДИТЬ ЛЮДЕЙ ПО МЕРКЕ ЧЕРНОЕ-БЕЛОЕ
BRUTUS. Well, Atticus, I find that, notwithstanding your friendship for Cicero and for me, you survived us both many years, with the same cheerful spirit you had always possessed, and, by prudently wedding your daughter to Agrippa, secured the favour of Octavius C;sar, and even contracted a close alliance with him by your granddaughter's marriage with Tiberius Nero.
BRUTUS. Прекрасно, Аттикус. Ты весьма прекрасно устроился в этой жизни. Был другом и моим, и Цицерона, но пережил нас на много лет. И сохранил при этом все то же равновесие духа и веселость. Твоя дочь вышла замуж за Агриппу, благодаря чему ты вошел в родственники к нашему злейшему врагу Октавиану, а потом еще более укрепил с нам связь, выдав замуж свою внучку за его внука Тиберия.
ATTICUS. You know, Brutus, my philosophy was the Epicurean. I loved my friends, and I served them in their wants and distresses with great generosity; but I did not think myself obliged to die when they died, or not to make others as occasions should offer.
ATTICUS. Ну ты же знаешь, в философии я почитатель Эпикура. Я друг моим друзьям, я старался помочь им в их стремлениях и утешить в несчастьях, насколько позволяли мои немалые средства. Но я вовсе не подписывался умереть, когда умрут они, и не быть полезным другим в решении их проблем.
BRUTUS. You did, I acknowledge, serve your friends, as far as you could, without bringing yourself, on their account, into any great danger or disturbance of mind: but that you loved them I much doubt. If you loved Cicero, how could you love Antony? If you loved me, how could you love Octavius? If you loved Octavius, how could you avoid taking part against Antony in their last civil war? Affection cannot be so strangely divided, and with so much equality, among men of such opposite characters, and who were such irreconcilable enemies to each other.
BRUTUS. Да, конечно, ты помогал друзьям тем, чем мог, при этом не подвергая себя из-за них опасностям. Ты всегда во всех случаях сохранял равновесие духа. Но вот любил ли ты в самом деле нас? Тут червячок сомнения нет-нет да и закопошится во мне. Я вот никак не могу взять в толк. Если ты любил Цицерона, как ты мог любить Антония, который помог Цицерону побыстрее сойти в царство теней? А если же ты напротив любил Октавиана, то как ты мог избежать того, чтобы не принять участия в его борьбе с тем же самым Антонием. Сдается мне любовь не может быть разделена в таких равных долях между двумя противоположными характерами, между людьми, которые сошлись друг с другом в смертельной схватке на уничтожение.
ATTICUS. From my earliest youth I possessed the singular talent of ingratiating myself with the heads of different parties, and yet not engaging with any of them so far as to disturb my own quiet. My family was connected with the Marian party; and, though I retired to Athens that I might not be unwillingly involved in the troubles which that turbulent faction had begun to excite, yet when young Marius was declared an enemy by the Senate, I sent him a sum of money to support him in his exile. Nor did this hinder me from making my court so well to Sylla, upon his coming to Athens, that I obtained from him the highest marks of his favour.
ATTICUS. Ну ты судишь о людях чересчур примитивно. Белое есть белое, а черное есть черное. А жизнь она ведь такая, вся в черно-белую полосочку. Даде в песне поется: "Жизнь моя кинематограф, черно-белое кино". Я могу сказать похвалиться, что обладал талантом никогда не связывать себя нерасторжимыми обязательствами ни с какими партиями. Мой покой и расположение духа для меня были превыше всего. Вся моя родня была связана с партией Мария, поэтому я от греха подальше постарался умыкнуть в Афины, чтобы случаем не встрять в политические распри, когда марианцы затеяли свои политические эксперименты на теле римского государства. Оно что мне надо было что ли? И тем не менее, когда юный Марий был провозглашен врагом сената и изгнан из Рима, я послал ему деньжат, чтобы было ему и его детишками на молочишко. И это, заметь, не помешало мне представиться ко двору Суллы, когда тот появился в Афинах. Сулла пожаловал меня весьма знаками своего внимания. Что мне было отказываться от них, что ли?
Nevertheless, when he pressed me to go with him to Rome, I declined it, being as unwilling to fight for him against the Marian party, as for them against him. He admired my conduct; and at his departure from Athens, ordered all the presents made to him during his abode in that city to be carried to me.
А вот когда он пригласил меня с собою в Рим, я сказал себе: "Дудки, вы там наворочаете делов в битвах с марианцами. И еще бог знает, кто ловчее перетянет фортуну на свою сторону. Он не обиделся на меня. Более того, приказал, чтобы мне передали на сохранение все подарки, которые он выдавил из афинян. Ибо знал, что уж за мной не пропадет, не то что за другими нашими милыми римлянами, которые на руку ничуть не чище варварских олигархов гиперборейских просторов.
I remind you of this only to show that moderation in all contentions of this kind had been always my principle; and that in the instances you mentioned I did not act from any levity or inconstancy in my nature, but from a regular consistent plan of conduct, which my reason convinced me was the wisest I could follow.
Этими примерами я только хочу напомнить тебе, что моими жизненными принципами всегда были умеренность и лояльность. И я ничуть не погрешил против легкости и эпикуреизма своей натуры, но наоборот действовал по разумнейшему плану, какой только мог выработать.
BRUTUS. I remember indeed that you observed the same neutrality between Pompey and Julius C;sar.
BRUTUS. Но ведь и в борьбе Цезаря и Помпея, расколовшей римское общество надвое, ты также соблюдал нейтралитет.
ATTICUS. I did so and that I might be able to do it with dignity, and without the reproach of ingratitude, I never would accept any office or honour from either of those great men; nor from Cicero, though my sister had married his brother; nor from you, Marcus Brutus, whose friendship I thought the greatest honour of my life.
ATTICUS. Да соблюдал, и, могу сказать, делал это с достоинством, не заслуживая упреков в неблагодарности. Я никогда не принимал ни должностей ни почестей ни от кого из великих людей, с кем я имел дело. Ни от Цицерона, хотя мы с ним свояки, ни от тебя, чья дружба была для меня большой честью.
НЕЛЬЗЯ В ПОЛИТИКЕ БЫТЬ И ВАШИМ, И НАШИМ
BRUTUS. Are there no obligations to a good heart, Pomponius, but honours and offices? Or could you, by refusing to encumber yourself with these, dissolve all other ties? But, setting aside any considerations of private affection or esteem, how was you able to reconcile your conduct with that which is the ruling principle in the heart of every virtuous man, and more especially a virtuous Roman, the love of the public?
BRUTUS. А что, помимо должностей и почестей для человека доброй воли нет других обязательств? Или ты думаешь, умудрившись не связать себя с той или иной партией, ты не разорвешь с ее приверженцами прочих связей? Каким образом, ответь, отставив в сторону вопросы человеческих симпатий-антипатий, можно соблюдать базовые принципы настоящего римлянина, который по самой сути своей человек публичный?
ATTICUS. The times I lived in were so bad, and the conflict of parties had so little to do in reality with the love of the public, that I thought my virtue much safer and purer by avoiding than mixing in the fray.
ATTICUS. Ну мы жили с тобой в такие времена, когда все смешалось в римском доме. В реальности межпартийные конфликты имели весьма мало общего с общественными интересами. В такие времена безопаснее и честнее как бы отойти в сторонку и не мешаться во всеобщую свару.
BRUTUS. Possibly, in the dispute between Marius and Sylla, and even in that between Pompey and C;sar, a virtuous man might see so much to blame on both sides, and so much to fear, whichever faction should overcome the other, as to be justified in not engaging with either. But let me say, without vanity, in the war which I waged against Antony and Octavius you could have nothing to blame, for I know you approved the principle upon which I killed Julius C;sar.
BRUTUS. Ну допустим в склоках Мария и Суллы и даже Цезаря и Помпея, мужа чести трудно обвинить в том, что он уклоняется от принадлежности к той или иной клике. Неучастие здесь было вполне оправданным. Но положи свою руку на левую половину груди и без отговорок скажи мне, когда я затеял войну против монархистов с Антонием и Октавианом во главе, можно ли было не разделять со мной идей демократии и свободы, во имя которых я убил Цезаря?
Nor had you anything to fear if our arms had succeeded, for you know that my intentions were upright and pure; nor was it doubtful that Cassius was as much determined as I to restore the Republic. How could you, then, with any sense of virtue in your heart, maintain an indifference and neutrality between the deliverers and the tyrants of your country?
Не было бы у тебя причин обвинить себя в нарушении общественного долга. ибо ты знал, что намерения мои, как гор вода чисты. Не было у тебя причин считать, что Кассий, как и я, думали только о республике и наших древних римских вольностях? Как мог ты тогда, если в твоей души оставалась хоть капля гражданской совести, соблюдать нейтралитет и быть равнодушным в борьбе между демократией и тоталитаризмом?
ATTICUS. My answer to this will necessarily require explanations, which my respect to the manes of Brutus makes me wish to avoid.
ATTICUS. Прежде чем ответить на этот вопрос, я хочу потребовать объяснений, каковых мое уважение к душе покойного Брута, заставляет меня избегать.
BRUTUS. In the other world I loved truth, and was desirous that all might speak it with freedom; but here even the tender ears of a tyrant are compelled to endure it. If I committed any faults, or erred in my judgment, the calamities I have suffered are a punishment for it. Tell me then, truly, and without fear of offending, what you think were my failings.
BRUTUS. В том мире, откуда мы с тобой ушли, я бросившись на меч, а ты умерев от душевной дряхлости, я всегда говорил то, что считал правдой. Ну а здесь-то, где самый свирепый тиран и гонитель истины принужден и подавно терпеть эту самую правду, я требую от тебя не увиливать от ответа. Как бы я ни был неправ на том свете, который живые называют этим, я за свой язык и правдолюбие хватил по полной. А здесь я требую, чтобы ты сказал мне, в чем я был неправ.
ATTICUS. You said that the principle upon which you killed Julius C;sar had my approbation. This I do not deny; but did I ever declare, or give you reason to believe, that I thought it a prudent or well-timed act? I had quite other thoughts. Nothing ever seemed to me worse judged or worse timed; and these, Brutus, were my reasons. C;sar was just setting out to make war on the Parthians. This was an enterprise of no little difficulty and no little danger; but his unbounded ambition, and that restless spirit which never would suffer him to take any repose, did not intend to stop there.
ATTICUS. То что идеи демократии и свободы, во имя которых ты пырнул Цезаря, вполне разделялись мною, отрицать не буду. Но разве я бегал по Риму и орал, умрем де, братья и сестры во имя прав? Или я давал права сомневаться в моих убеждениях, что исходивший от тебя терроризм был своевременным или благоразумным действием? Нет, дорогой, я думал совсем иначе. Ничего мне не казалось так плохо обдуманным и так не своевременным, как это убийство. Я не беру во внимание общеметодологических проблем, типа, что в политической борьбе террор никогда не является действенным средством. Один террор. как учат здесь два варварских пророка один с бородой, а другой лысый и картавящий, всегда вызывает ответный террор со стороны правящих классов и ведет не столько к демократию, сколько к раскручиванию маховика репрессивного аппарата. Нет, у меня совсем другие резоны. Цезарь тогда ввязался в бой с международным терроризмом в Сирии. Мероприятие весьма небезопасное и очень трудное с учетом того, какой клубок противоречивых геополитических интересов столкнулся тогда на Ближнем востоке. Одни израильские царства чего стоили. Но Цезарь, когда ему шлея подпадала под хвост, не останавливался ни перед какими предприятиями, ни перед какими внешнеполитическими авантюрами.
You know very well (for he hid nothing from you) that he had formed a vast plan of marching, after he had conquered the whole Parthian Empire, along the coast of the Caspian Sea and the sides of Mount Caucasus into Scythia, in order to subdue all the countries that border on Germany, and Germany itself; from whence he proposed to return to Rome by Gaul. Consider now, I beseech you, how much time the execution of this project required. In some of his battles with so many fierce and warlike nations, the bravest of all the barbarians, he might have been slain; but, if he had not, disease, or age itself, might have ended his life before he could have completed such an immense undertaking.
Ты хорошо знаешь (он был тебе за друга и делился с тобой всеми своими намерениями), что он составил обширный план внешнеполитических акций. После завоевания Сирии, он хотел вдарить по Кавказу с его богатыми нефтеносными и газовыми месторождения, потом перекинуться в Северное Причерноморье, где дикие скифы воют между собой за права их языков. А уж из Скифии он намеревался вдарить по Германии, и оттуда через Францию вернуться в Рим. Вот ты и подумай, сколько времени у него могло занять осуществление этих планов. А то он мог сам бы пасть в битве, а нет, так прикормленная им элита, которым как наполеоновскому окружению надоело бы насаться на коне без отдыха по Европе, где-нибудь втихушку и придушили бы его.
He was, when you killed him, in his fifty-sixth year, and of an infirm constitution. Except his bastard by Cleopatra, he had no son; nor was his power so absolute or so quietly settled that he could have a thought of bequeathing the Empire, like a private inheritance, to his sister's grandson, Octavius. While he was absent there was no reason to fear any violence or maladministration in Italy or in Rome. Cicero would have had the chief authority in the Senate.
Когда ты его убил, он уже на два года пережил Ленина и истаскался по походам. Кроме незаконного сына от Клеопатры, он не имел никаких наследников. Я уже не говорю, что несмотря на всю помпу, власть его не была насколько абсолютной, как это могло бы показаться со стороны, чтобы он смог бы спокойненько передать ее в руки своих родственников, в частности Октавиану. Пока же он бы шастал по заграницам, не было никакой опасности насилия или плохого управления в Италии. Цицерон имел громадный авторитет в сенате, чтобы всякие крикуны и демагоги могли бы поколебать у нас демократию.
The pr;torship of the city had been conferred upon you by the favour of C;sar, and your known credit with him, added to the high reputation of your virtues and abilities, gave you a weight in all business which none of his party left behind him in Italy would have been able to oppose. What a fair prospect was here of good order, peace, and liberty at home, while abroad the Roman name would have been rendered more glorious, the disgrace of Crassus revenged, and the Empire extended beyond the utmost ambition of our forefathers by the greatest general that ever led the armies of Rome, or, perhaps, of any other nation! What did it signify whether in Asia, and among the barbarians, that general bore the name of King or Dictator? Nothing could be more puerile in you and your friends than to start so much at the proposition of his taking that name in Italy itself, when you had suffered him to enjoy all the power of royalty, and much more than any King of Rome had possessed from Romulus down to Tarquin.
Ты сам пользовался громадным доверием с его стороны. Он даже планировал сделать тебя главой национальной гвардии. А твой моральный авторитет и полная бескоррупционность имели такой вес в обществе, что никто из наших олигархов или силовиком и пикнуть бы не смел против твоих дел. Подумай, какие перспективы правопорядка, мира и процветания в Риме вырисовывались на горизонте, пока Цезарь забавлялся бы своими внешнеполитическими инициативами. А Цезарь бы преспокойненько поднимал бы авторитет державы, опущенный Крассом, за рубежом. И пусть бы себе Цезарь назывался диктатором или даже императором, теша этими детскими погремушками свое тщеславие, тебе то и твоим друзьям что было за дело?
BRUTUS. We considered that name as the last insult offered to our liberty and our laws; it was an ensign of tyranny, hung out with a vain and arrogant purpose of rendering the servitude of Rome more apparent. We, therefore, determined to punish the tyrant, and restore our country to freedom.
BRUTUS. Мы рассматривали титулы, которыми он возомнил на себя навесить, как прямое оскорбление нашей свободе и нашей Конституции. Это были знаки диктатуры, и они должны были с публичной очевидностью показать римлянам, что отныне они уже не граждане, а рабы. Мы поэтому решили покарать тирана и восстановить в нашей стране свободу.
ПОЛИТИКА НЕ ДЛЯ ПРОСТЫХ ЛЮДЕЙ
ATTICUS. You punished the tyrant, but you did not restore your country to freedom. By sparing Antony, against the opinion of Cassius, you suffered the tyranny to remain. He was Consul, and, from the moment that C;sar was dead, the chief power of the State was in his hands. The soldiers adored him for his liberality, valour, and military frankness. His eloquence was more persuasive from appearing unstudied. The nobility of his house, which descended from Hercules, would naturally inflame his heart with ambition
ATTICUS. Неплотная отмазка. Ну покарали вы тирана, но и демократии в стране вы не восстановили. Пощадив Антония с подачи Кассия, вы способствовали сохранению тирана. Опять же, как учат те два варварских пророка, дворцовые перевороты могут лишь заменить одного тирана на другого, но подлинный переворот, как ни крути, невозможен без революции. Так и здесь. Антоний был консулом, и после смерти Цезаря вся власть сосредоточилась в его руках. Солдаты обожали его за его щедрость, личное мужество и военную прямоту. Его грубое красноречие впечатляло тем больше, что казалось шло от души, а не от университетского диплома. А придуманная им родословная от Геркулеса возбуждала его душу непомерными амбициями.
The whole course of his life had evidently shown that his thoughts were high and aspiring, and that he had little respect for the liberty of his country. He had been the second man in C;sar's party; by saving him you gave a new head to that party, which could no longer subsist without your ruin. Many who would have wished the restoration of liberty, if C;sar had died a natural death, were so incensed at his murder that, merely for the sake of punishing that, they were willing to confer all power upon Antony and make him absolute master of the Republic. This was particularly true with respect to the veterans who had served under C;sar, and he saw it so plainly that he presently availed himself of their dispositions.
Все течение его жизни показывает, что он был человеком высоких и возвышенных умыслов. Но вот на такие мелочи, как демократия и соблюдение прав человека, ему было с высокой колокольни. Он был вторым человеком в команде Цезаря и сохранив ему жизнь, вы дали вашим противникам нового лидера, что не могло не привести к конфликту между вами и ними и к вашей руине в конце концов. Многие, кто был сторонником демократии и желал ее восстановления по смерти Цезаря, пришли в ужас от убийства. И чтобы дать стоп разгулу экстремизма, они не остановились перед вручением власти Антонию, сделав его полновластным лидером в стране. Это особенно касается ветеранов цезаревых походов. Антоний так ясно уловил их настроения, что был бы полным политическим нулем, если бы не воспользовался моментом.
You and Cassius were obliged to fly out of Italy, and Cicero, who was unwilling to take the same part, could find no expedient to save himself and the Senate but the wretched one of supporting and raising very high another C;sar, the adopted son and heir of him you had slain, to oppose Antony and to divide the C;sarean party. But even while he did this he perpetually offended that party and made them his enemies by harangues in the Senate, which breathed the very spirit of the old Pompeian faction, and made him appear to Octavius and all the friends of the dead Dictator no less guilty of his death than those who had killed him. What could this end in but that which you and your friends had most to fear, a reunion of the whole C;sarean party and of their principal leaders, however discordant the one with the other, to destroy the Pompeians?
Вам с Кассием пришлось бежать из Италии. Ибо Цицерон, не желая встать на вашу строну, чтобы сохранить себя и сенат, не нашел ничего лучшего, чем найти и поддержать какого-нибудь нового Цезаря, чтобы хоть кого-то противопоставить Антонию и разбить тем самым цезарианскую команду. На эту то роль и был приглашен его приемный сын и наследник, будущий император Август, а тогда просто Октавиан. Но совершив такой хитрожопый маневр, Цицерон не перестал оскорблять партию цезарианцев, постоянно устраивая бучи в сенате. которые еще более подогревались весьма многочисленными, хоть и не организованными осколками помпеянцев. При этом в смерти Цезаря он обвинял Антония и Октавиана ничуть не меньше, чем вас, его титульных убийц. Вот такой расклад. И чего добились и вы, и цицероновцы? А добились вы того, вся цезарианская кодла сплотилась вокруг обоих своих лидеров, несмотря на взаимную симпатию в кавычках. Лишь бы разбить носы вам, помпеянцам и сторонникам Цицерона.
For my own part, I foresaw it long before the event, and therefore kept myself wholly clear of those proceedings. You think I ought to have joined you and Cassius at Philippi, because I knew your good intentions, and that, if you succeeded, you designed to restore the commonwealth. I am persuaded you did both agree in that point, but you differed in so many others, there was such a dissimilitude in your tempers and characters, that the union between you could not have lasted long, and your dissension would have had most fatal effects with regard both to the settlement and to the administration of the Republic.
Что касается меня, то я ясно видел, куда стремятся события и каков будет их финал. И что мне было делать? Податься к вам, чтобы мне, сугубо мирному человеку, который сроду в жизни не держал ничего тяжелее авторучки или, стиля и восковых табличек, которые заменяли их у римлян, как говорят историки, драться вместе с вами при Филиппах. И только потому, что я знал ваши намерения, как воды гор чисты, и во имя демократии, которую вы бы восстановили в стране, одержи вы победу? Дудки. Я отлично видел, что вы демократы отличаетесь таким разнообразием взглядов, а пуще всего темпераментов и амбиций, что победи вы, вы тут же повцеплялись бы друг другу в глотки.
Besides, the whole mass of it was in such a fermentation, and so corrupted, that I am convinced new disorders would soon have arisen. If you had applied gentle remedies, to which your nature inclined, those remedies would have failed; if Cassius had induced you to act with severity, your government would have been stigmatised with the name of a tyranny more detestable than that against which you conspired, and C;sar's clemency would have been the perpetual topic of every factious oration to the people, and of every seditious discourse to the soldiers. Thus you would have soon been plunged in the miseries of another civil war, or perhaps assassinated in the Senate, as Julius was by you. Nothing could give the Roman Empire a lasting tranquillity but such a prudent plan of a mitigated imperial power as was afterwards formed by Octavius, when he had ably and happily delivered himself from all opposition and partnership in the government.
А учитывая броуновске движение в обществе, коррупцию и чиновников и масс, я убежден, весь Рим всколыхнулся бы в сварах и беспокойствах. Если бы ты попытался править в силу своих природных склонностей, то есть мягко и толерантно, то в нынешнем взбалумечнном Риме ты бы ничего не добился. Если бы Кассий увлек тебя на путь болезненных, хотя и необходимых реформ, твое правление заслужило бы чекуху тирании и было бы всем ненавистно. Тебе бы постоянно кололи глаза примером Цезаря, его мягкостью и толерантностью к противникам. Так что ты быстро бы погрузил нас в пучину гражданских войн, а может быть, и был бы убит сенаторами, как вы убили Цезаря. Ничто не могли спасти Римскую империю и дать ей общественную стабильность, кроме осторожного и хорошо продуманного плана, который впоследствии с достаточно умеренными средствами провел в жизнь Октавиан. Он умело и счастливо проскочил между противниками и чересчур горячими приверженцами его курса.
Those quiet times I lived to see, and I must say they were the best I ever had seen, far better than those under the turbulent aristocracy for which you contended. And let me boast a little of my own prudence, which, through so many storms, could steer me safe into that port. Had it only given me safety, without reputation, I should not think that I ought to value myself upon it. But in all these revolutions my honour remained as unimpaired as my fortune. I so conducted myself that I lost no esteem in being Antony's friend after having been Cicero's, or in my alliance with Agrippa and Augustus C;sar after my friendship with you.
Эти спокойные времена мне сподобилось увидеть, и должен сказать, они были лучше тех, когда без конца возникала аристократия, за господство которой вы со товарищи рвали свой пукан. И не посчитай это чересчурной нескромностью похвалится своей осторожностью, которая меня через ураганы и моря привела как утка мама-капитан в надежный порт. Если бы я только сохранил свою безопасность., но потерял репутацию как большинство наших сенаторов. то грош цена такому благоразумию. Но во всех этих пертурбациях моя честь осталась столь же незапятнанной, как непострадавшими мои финансы. А главное я сохранил своих друзей и их уважение. То что я был другом Антония, ни один сторонник Октавиана или Цицерона не поставил мне в вину, как и сторонники Антония не винят меня в поддержке Цезаря Августа.
Nor did either C;sar or Antony blame my inaction in the quarrels between them; but, on the contrary, they both seemed to respect me the more for the neutrality I observed. My obligations to the one and alliance with the other made it improper for me to act against either, and my constant tenor of life had procured me an exemption from all civil wars by a kind of prescription.
И ни Август, ни Антоний никогда не обвиняли меня в предательстве за неучастие в их сварах. Более того, они уважали мой нейтралитет и охотно прибегали ко мне за посредничеством. Мои обязательства лично одному и союзу с его противниками, делали для меня невозможным бороться с любым из них. Так что мой образ жизни позволил мне выйти с честью из гражданских свар благодаря четко взвешенной на весах разума и предусмотрительности линии поведения.
BRUTUS. If man were born to no higher purpose than to wear out a long life in ease and prosperity, with the general esteem of the world, your wisdom was evidently as much superior to mine as my life was shorter and more unhappy than yours. Nay, I verily believe it exceeded the prudence of any other man that ever existed, considering in what difficult circumstances you were placed, and with how many violent shocks and sudden changes of fortune you were obliged to contend. But here the most virtuous and public-spirited conduct is found to have been the most prudent.
BRUTUS. Красиво поешь. Тут и на концерт ходить не надо. Если, конечно, считать, что главное для человека жить долго и успешно и цениться всеми, то твоя мудрость настолько превосходит мой ум, насколько моя жизнь короче и неудачнее твоей. Я признаюсь всеми своими потрохами, что ты превзошел в своем приспособлении к вечно крутящемуся колесу фортуны, кого бы ты ни было. Особенно принимая во внимание времена, в которые нас угораздило жить. Сам Экклезиаст не выдумал бы ничего мудрее.
The motives of our actions, not the success, give us here renown. And could I return to that life from whence I am escaped, I would not change my character to imitate yours; I would again be Brutus rather than Atticus. Even without the sweet hope of an eternal reward in a more perfect state, which is the strongest and most immovable support to the good under every misfortune, I swear by the gods I would not give up the noble feelings of my heart, that elevation of mind which accompanies active and suffering virtue, for your seventy-seven years of constant tranquillity, with all the praise you obtained from the learned men whom you patronised or the great men whom you courted.
Но мы-то другие живем не ради успеха. Мы-то действуем так, как должно, а остальное пусть сложится как получится. И если бы мне посчастливилось вернуться на ту развилку, с которой я начал путь, я бы пошел тем же самым путем. Я предпочел бы быть Брутом, а не пингвином, буревестником, а не Аттиком. И даже если бы надежда на загробное воздание, которая направляет нестойкие душонки на той земле, которую мы покинули, хоть как-то на нравственные пути, замигала бы передо мной как неисправная лампочка, клянусь нашими богами, я бы не отказался от благородных чувств моего сердца. Какая жалкая участь променять возвышенные стремления, которые сопровождали мои, действия на постоянное спокойствие 77 лет уютно-безмятежного гнилого существования.
ДРУГИЕ ДИАЛОГИ ЛИТТЛТОНА
http://proza.ru/2026/01/09/1081