1
Проводы
Пока выносили старый шкаф, стояла суета. Аглая волновалась: разминутся ли с дверными наличниками, с комодом в прихожей. Лишь когда угол комнаты сиротливо опустел и она решила прибрать копившуюся годами пыль, заметила на полу, у самого плинтуса, конфетку домового. Лет сто назад она собственноручно положила её на шкаф для Хозяина дома, к самой стене, подальше от людских глаз и рук. Наверно, сметая пыль, её смахнули однажды в тёмную бездну зашкафья. Конфета взирала сейчас на Аглаю с молчаливым укором. И так жаль стало старый шкаф! Аглая не была суеверна, но дорожила окружающими вещами, порой даже чрезмерно.
– А ведь я его даже толком не проводила! Бочок не погладила! "Спасибо" не сказала! – рвала душу Аглая. Позвонив верной подруге Татке, она почувствовала, как слёзы проступили в глазах, больно отозвавшись в носу.
– Аглаш! Ну не переживай ты так! С ним ведь можно и мысленно попрощаться, – утешала как умела Тата.
Шкаф жил бок о бок с нею бесконечно долго, сделавшись семейной реликвией. Он кочевал из одной квартиры в другую, следуя этапам её жизни. Несколько лет тому назад она, взрослая девица, нечаянно шарахнулась своей глупой головой о его угол. Кровищи было! В травмпункт её, бывшую на грани истерики, отвезла примчавшаяся на телефонный звонок Татка. Оказалось – ничего страшного. Голова и мозг в ней – всё на месте, обошлось шовчиком. Он и сейчас благополучно скрывается где-то между её тёмными прядками. Что подумал молодой врач, штопавший её, неважно. Кажется, так и не поверил, что она просто кружилась. Да и ладно! Главное – шкаф тогда не пострадал. Пострадал он позже, вместе с другой мебелью, когда соседи низвергли на её квартиру водопад. Но в целом смотрелся ещё молодцом. Затем был переезд, уже изрядно расшатавший здоровье старичка: двери стали открываться туго, отзываясь недовольным скрипом. Однако шкаф держался. Впоследствии его переместили в другую комнату. Он и это стерпел.
Потом в ней пробудилась потребность в переменах, и Аглая решила начать с мебели. Унылые коричневые обитатели комнаты – шкаф, тумба и деревянные боковушки тахты – лёгким движением кисти творческой Глашиной натуры приобрели сумасшедший персиковый цвет. Когда съехала персиковая тахта, Аглая не тосковала. Комната же стала полниться новыми обитателями, почему-то снова тёмными: таков уж непостоянный Глашин нрав. Персиковый старик выглядел теперь странно среди обилия венге. А главное, он с трудом вмещал ворох Глашиных нарядов и был неудобен внутри. Вот и настал последний вынос.
Пока собирали его преемника и она раскладывала в нём свои пожитки, немного отвлеклась. Но вечером новые хозяева старого шкафа прислали фото: в тёмной чужой прихожей, с подсветкой откуда-то сбоку, втиснутый в нишу, персиковый старичок смотрелся сиротой. Ей явственно слышались его горестные вздохи. Декоративные накладки в виде вензелей по краям створок – как больших, так и малых антресольных, – отбрасывая густые таинственные тени на розоватый фасад, выглядели изящно и изысканно. Они показались Аглае настоящим барокко! И она вновь всплакнула. Где-то в тёмном уголке с ней в унисон тихо скулил и домовой.
– Надо было сказать, чтобы конфетку на него положили, – подумала про себя Аглая. – И чтобы решили, что у меня не всё в порядке с головой?
Но время, как известно, врачует. Воспоминания о шкафе постепенно становились прозрачнее, призрачнее и посещали всё реже. Аглая хоть и не сразу, но свыклась с присутствием комфортабельного углового купе, даже конфеткой его удостоила. И грусть потихоньку ушла.
2
Лужа
Стояла середина ноября. После вчерашнего дождя небо было в редких просветах, а градусы неумолимо устремились к нулю. Осмотрев себя в зеркале, Аглая решительно сменила чёрное пальто на светлое, пудровое – хоть какое-то яркое пятно среди ноябрьской серости. Набросив эффектный шарф, добавила завершающий штрих. Ещё раз глянула в окно: зонт не понадобится. Сквозь свинцовость туч на бледном небе, образуя вокруг них нестерпимо сияющие, почти неоновые желтоватые ореолы, пыталось пробиться солнце. Горизонт как-то незаметно расширился и отступил. Так случается обычно поздней осенью. Едва кроны деревьев лишаются пышного убранства, отчётливо видны дали: квадратики многоэтажек, светофоры на перекрёстке, миниатюрные автомобильчики, снующие по игрушечному мосту, – всё, что недоступно глазу за летней зеленью.
Аглая любила гулять в одиночестве.Её поприветствовала группа старых знакомых: пирамидальных тополей, высаженных в виде двух шеренг, сходящихся углом у перекрёстка. Совершенно нагие, воинственно ощетинившись остриями голых ветвей, они, казалось, стремились нанизать на себя низкие облака. Лишь густая верба сохраняла достойный вид, резко выделяясь пышной шафранно-зеленоватой кроной и касаясь мягкими прядями самой земли, да пара раскидистых чёрных тополей щеголяла на редкость крупными, какими-то неестественными, хоть и нечастыми ярко-жёлтыми листьями. Ветер сердито трепал их, упорно пытаясь обнажить наглых щёголей. Среди иссохшей бурой травы помертвелого газона, практически сливаясь с ним, сновала дружная, суетливая стайка шумных рыжевато-коричневых воробьёв. Заметить их под тёмными стеблями можно было лишь по беспорядочному броуновскому движению. Аглая приостановилась, следя за маленькими хитрюгами с репутацией мелких воришек…
Тротуар после вчерашнего дождя уже практически подсох. Только на проезжей части вдоль бордюров, у пешеходных переходов да на перекрёстках изредка попадались лужи. Это и случилось сразу за перекрёстком, едва она, дождавшись зелёного, перешла дорогу. Что дёрнуло её пойти именно этой стороной, лишённой даже узкой полоски газона? Наверное, провидение.
Когда из-под колёс автомобиля взметнулся водяной веер, реагировать было поздно. Он, этот негодяй, окатил Глашину пудру щедро и добросовестно. Настоящий снайпер! Будучи широко образованной девушкой, Аглая обладала отнюдь не всеми признаками интеллигентности. Сдержанность, по крайней мере, не была её добродетелью, а потому вежливость и такт временно оставляли её в исключительных обстоятельствах.
Это был тот самый случай.
– Козё-ёл! – выдохнула она, в отчаянии озирая своё пальто и отряхивая мокрую перчатку. – Прогулялась в пудре?! Ну куда в таком виде!
Как бы точнее описать Глашино состояние? Пожалуй, оно было сродни горечи известного в узких кругах апологета римского бога Бахуса по прозвищу Змей, когда тот, выйдя из магазина, бережно нёс под мышкой вожделенную «ноль-пять» и стеклянную банку знаменитой кабачковой икры в руке. Заветная поллитровка предательски выскользнула из-под мышки абсолютно счастливого апологета. Осознав глубину трагедии, Змей брязнул следом о тротуар икру с патетическим: «Выпил, су..а? Закуси!»
Брязнуть о тротуар Глаше было нечем. Но печаль её была сродни вселенской печали Змея, так что она даже не заметила «козла», возникшего рядом.
– Простите, бога ради! Не понимаю, как я не рассчитал!
Два ярко-зелёных малахита уставились на него, испепеляя. Если честно, то на рогатое существо этот тип не походил, и, как ни была возбуждена Аглая, она успела отметить на уровне подсознания: очень даже ничего. Но тормоза уже отказали – как не включились в один памятный день у другого шумахера, из-за которого она ходит теперь пешком, подставляясь под чужие грязевые гейзеры.
В принципе, хорошо, что он не услышал эпитета, которым Глаша его наградила. Интеллигентная девушка не должна терять лица. Но consuetudo est altera natura (привычка – вторая натура). Аглая бесконечно трепетно относилась к вещам, составлявшим её личный мирок. Эстетическая сторона играла в её жизни роль священного идола. Нарушение установленных канонов красоты и гармонии – как в интерьере дома, так и в одежде – вызывало бурную химическую реакцию.
Когда она вбухала кучу денег в зимнюю обновку, Татка воскликнула в ужасе: «Она стоит больше, чем твоя квартира со всеми пожитками!» На что Глаша ответила: «Мою квартиру видишь только ты. А эту шубку – все». К счастью, сегодня она была не в шубке. Но на её лице было написано достаточно.
– Людей за пределами салона авто для вас, очевидно, не существует? – прошипела она со сдержанным бешенством.
– Но я же извинился!
– И что меняют ваши извинения? Вы превратили мою одежду в половую тряпку.
– Ну, послушайте! Тут недалеко есть химчистка! Давайте я вас подвезу! Почистим пальто. Я, конечно, всё оплачу.
Его тон оставался выдержанным. На лице, хоть и чуть растерянном, брови не сложились скорбным домиком – напротив, они были уверенными, вразлёт. Непрошибаемый такой тип!
– Химчистка?! Увольте! Я с ними связалась однажды...
– Тогда давайте ко мне – стирать!
– Вам самому не смешно? – процедила Глаша. – Сушить тоже у вас?
– Тогда что? – терпеливо спросил он.
– Тогда?.. Может, подвезёте уж меня ко мне самой? – с вызовом то ли предложила, то ли приказала она.
– Конечно, подвезу!
Он с готовностью распахнул дверь, она назвала адрес и потом молча, нахохлившись, как знакомый ноябрьский воробей, всю дорогу не отрывала глаз от грязной пудры своего подола.
– Можно, я вам перезвоню? – всё так же спокойно спросил он, припарковавшись у подъезда.
– Хотите согласовать мой следующий выход и вашу подходящую лужу? – сарказм потихоньку пробрался из-под вороха негодования.
Он улыбнулся:
– Вряд ли я смогу повторить этот трюк. Хочу знать о результатах стирки. Готов к любому исходу, вплоть до покупки нового пальто.
– Надеюсь, не понадобится, – едко отреагировала Аглая на барскую замашку, но почему-то снизошла, продиктовав номер.
– И всё? – осторожно уточнил он.
– Чего же боле? Что я могу ещё сказать? – инстинктивно процитировала Глаша Пушкина.
– А! Вы про это? – догадалась наконец она и представилась.
– Супер! – отреагировал он на Аглаю.
– А вы подумали, Татьяна?
– Я не успел подумать, – улыбнулся он. – Потому что, увы, просто Иван! И потом, у нас всё так стремительно развивается.
– Скорость движения ваших брызг прямо пропорциональна скорости моего бешенства, – быстро вывела Аглая формулу.
– Занимательная математика, – улыбнулся он. – Так я позвоню... – не то спросил, не то пообещал. – Простите ещё раз! Позвоню завтра?
Поднявшись в квартиру, первым делом она осмотрела себя в большом зеркале нового шкафа. М-да! Почему-то именно сейчас ей крайне хотелось выглядеть на все сто. Но вид мокрого пальто не оставлял надежд. Ну что ж! Будем стирать.
3
Иван-царевич
Выслушав сагу о перипетиях пудрового пальто, Татка, привыкшая к импульсивному Глашиному нраву, мгновенно извлекла рациональное зерно, отделяя его от шелухи негатива.
– По-моему, быть облитой водой – хорошая примета. Я где-то читала.
– Ага. Особенно из грязной лужи, – откликнулась пострадавшая.
– Ты уже постирала?
– Сохнет.
– И как?
– Пока не знаю.
– А как он?
– Он… Иван-дурак, – напустила тумана Аглая, утаив, что тот очень даже ничего.
– Или Иван-царевич, – мечтательно возразила Тата. – Если пойдёте за новым пальто, уточни, у какой лужи я могу подставиться с моим. Подберу что-нибудь ненужное на замену. Не парень, а золотая жила! Присмотрись!
– Балда ты, Татка, хоть и с вышкой, – отмахнулась Аглая.
Позже, придирчиво оглядев подсохшее пальто, а затем кокетливо в зеркале – себя, в пальто и без, тоненькую, хорошо сложенную, – она подумала про кареглазого Ивана-царевича и про его: «Позвоню завтра»
Он действительно объявился утром. Аглая только сейчас сообразила: его-то номера у неё не было и, стало быть, он мог спокойно умыть руки, забыв про запятнанную репутацию её «пудры». Но он не забыл. И всё же она не удержалась, чтобы не съязвить:
– Не волнуйтесь, ваш бюджет не пострадает – ни следа!
– Даже не знаю, рад ли я. Значит, в магазин не идём?
Через короткую паузу он уточнил:
– А вы чем сейчас занимаетесь?
– Конкретно сейчас собираюсь на работу.
– Тогда я вас жду.
– Где ждёте?
Молчание.
– Иван! Не поняла! Хм…
Но он уже отключился. Спустя час, после традиционно быстрого завтрака и неторопливых сборов, она вышла из подъезда. Вчерашний Иван встретил улыбкой, скользнув взглядом по пудре:
– Долго, однако. Выводили очередную формулу?
"Не тупи!" – приказала она себе мысленно и парировала:
– Скорее, решала задачку: всяк ли Иван – царевич.
– Полагаю, ответа пока нет?
– Пока нет. Но у вас есть шанс продвинуться. А вообще, я ожидала встретить вас в другом месте: наизготовку, перед лужей.
Ему определённо нравилась эта её манера держать себя и его в тонусе, а малахит её глаз был сегодня гораздо мягче.
– Тебе очень идёт улыбка. Может, на ты? – предложил он, решительно ломая дистанцию.
Ему улыбка тоже шла, и весь день потом Аглая припоминала губы, произнесшие «ты». Словом, она витала вдали от служебных обязанностей, где-то в районе вчерашней лужи.
– Увидимся? – спросил он, когда она собралась выходить из машины.
– А если я «в отношениях»?
– Подозреваю, что нет, раз не вызван на дуэль из-за твоего пальто. И вообще, любое состояние относительно.
– Это ты про себя? – уточнила она.
– Это я относительно жизни в целом.
Она дала добро, и он уехал. Да, что-то в нём определённо есть.
Перезвонив Татке, Аглая разочаровала подругу фактом, что нового пальто не будет. Зато вечером, вероятно, намечается латте или капучино, но не исключён и салат «Цезарь».
– Вообще-то Цезарь – это царь, – помолчав, глубокомысленно изрекла Тата, девушка не менее образованная, чем сама Аглая. – Так что я оказалась права: надо было с тобой поспорить на Ивана-царевича.
Вечером они отправились в «Ван Гог» и выбрали небольшой столик в нижнем зале, за массивной колонной у окна. Угловатый Ван Гог и его знаменитые «Подсолнухи» смотрели со всех сторон. Белоснежные барельефы с затейливыми фигурками, балюстрада, ограждающая террасу верхнего зала и широкую лестницу, милые безделушки тут и там, – всё, очевидно, должно было намекать на Париж. Звучала негромкая музыка: что-то французское. Сама она тоже слегка напоминала парижанку – без особых усилий, ведь её образ был давно сформирован рафинированным вкусом. Вот только характер…
Заказали салат «Цезарь», кофе и десерт.
– Может, тебе что-нибудь покрепче? Я-то за рулём… – напомнил он.
– Без тебя не стану.
– Ты машину не водишь?
– Водила недолго, пока один идиот не въехал в меня прямо возле супермаркета. С тех пор не могу себя заставить. Сильно стрессанула тогда.
– Да, похоже, не везёт тебе с нашим братом-водителем, – удивился Иван. – Кругом пострадавшая.
– Ещё неизвестно, кто из нас больше пострадавший, – усмехнулась Аглая, припомнив их первый разговор.
– Твой гнев был очень живописен! – поддержал он ответной улыбкой.
Его спокойствие действовало на неё благотворно. Рядом с ним её порывистость угомонилась. Под тёплым и чуть ироничным взглядом Аглая совсем расслабилась. Было уютно сидеть вот так близко и болтать о пустяках.
Он разглядывал её в приглушённом свете низкого абажура. Неправильное, но выразительное лицо, тонкая матовая кожа, миндалевидные глаза, сегодня серо-зелёные, – в них читались и неуверенность, и своеволие. Девушка-противоречие. Асимметричная чёлка тёмных волос с глянцевым блеском спелого каштана приоткрывала красивый лоб и замечательно очерченные брови – и всё это контрастировало с аристократической бледностью. Изящное ушко, тонкая шея, словно с полотен Модильяни. Губы… Они притягивали. Они были из тех, что хочется целовать. Кажется, она улавливала это желание: время от времени их уголки нервно подрагивали, выдавая волнение.
нервно подрагивали, выдавая волнение.
– На улице твои глаза показались мне бажовскими малахитами. А сегодня они почти серые, и зелени – лишь чуть-чуть.
– Они зеленеют тем больше, чем я злюсь, – нашлась Аглая.
– Индикатор, ясно, – улыбнулся он.
– А ты знаешь, что такое «Цезарь»? – вдруг поинтересовалась она коварно.
– Сыр и соус, – ответил Иван, не задумываясь и не чуя подвоха.
– Цезарь – это царь! Цесаревич – царевич! – объявила Аглая, радуясь, что поймала его на детском вопросе. И продолжила по слогам: – Иван-ца-ре-вич!
Он молча улыбнулся в ответ, затем внезапно взял её тонкую кисть, приложил ладонью к своей щеке и спросил абсолютно серьёзно:
– Хочешь стать Аглаей-царевной?
– Прямо сейчас? – озадачилась она.
– По законам сказочного жанра: сперва – испытания, – серьёзно ответил он. – Кстати, а почему Аглая?
– Хороший вопрос! У нас в роду по материнской линии всех девочек называют на «А», и все варианты давно выбраны. Оставались Аглая и Аврора. Остановились на первом, потому что не придумали, как Аврора будет уменьшительно-ласкательно.
– Твои предки – оригиналы! А Аглая как ласкательно?
– Придумай сам как-нибудь. А почему Иван?
– Странный вопрос! Потому что царевич!
Время плавно протекало в непринуждённом обмене обоюдными подачами: вопрос – туда, острота – сюда. И в обратном направлении.
– Слушай, а как ты всё-таки умудрился меня окатить?
– Твой шарф оказался чересчур ярким, вот я и поймал лужу. Признавайся, что ты произнесла тогда в мой адрес?
Она лишь на миг задержалась с ответом:
– Я воскликнула: «Браво!», а потом, подумав, добавила: «Бис!»
– Аглая Премудрая, – оценил он её изворотливость.
4
Терем
– Не покажешь терем? – спросил Иван, когда они подъехали к её дому.
Аглая помедлила: не торопится ли он? Однако пригласила. Пройдясь по небольшим комнатам, гость задержался у книжных полок, внимательно изучил фотографии в рамках. Он рассмотрел даже вышивки с видами городских пейзажей и разноликих кошек – все они были со вкусом оформлены и развешаны по стенам. Затем заглянул в увесистый фолиант – богато иллюстрированный альбом по живописи, присмотрелся к авторским подписям на двух картинах, висевших над диваном.
Ему здесь нравилось. Чувствовалось, что хозяйка квартиры и пудрового пальто – натура творческая. Иван вернулся на кухню, где Аглая заваривала чай, и, опершись на подоконник рядом с горшком бархатистых фиалок, стал молча наблюдать.
– Ну, что скажешь? Фиговый терем?
– Да нет, уютно. Дом с душой. Вышивки, кстати, твои?
Она кивнула:
– Да, занималась когда-то.
– Настоящая царевна! – мягко проговорил он. – И только мебель… – помедлил, глядя на её деревянную кухню… – немного стандартная.
Внутри шевельнулось: вот её персиковый шкаф! Он не был стандартным!
– Знаю. Хлам.
– Нет, кухня превосходная – он потрогал дверцу ящика. – Дерево хорошее. Ей бы придать стиль. Хочешь?
– А ты краснодеревщик, что ли? – спросила Аглая наугад.
– Как много редких слов ты знаешь, – усмехнулся Иван. – В принципе, можно и так сказать. Закончил факультет промышленного дизайна, мебель проектирую. Ну, и сам занимаюсь кое-чем. А ты точно – премудрая!
– Много читаю. Давай чай пить.
Поцеловал он её лишь в прихожей, прощаясь, – и не в губы, как хотелось, а осторожно коснувшись виска и ещё ниже, у маленького розоватого уха, впитывая её запах и унося с собой её сердце. Его губы были нежны, но оставили лёгкий любовный ожог.
«Очевидно, у Вселенной на меня был именно такой план: через грязную лужу и уделанное в хлам пальто. Да здравствуют осенние дожди!»
Пару дней спустя неожиданно заглянула Татка и едва не с порога потребовала подробный отчёт про краснодеревщика.
– Он разобрал всю мою кухню! Шкафчики без дверей – тараканы, заходите! – со смехом сообщила Аглая, вешая на плечики белое меховое пальто подруги. Да-а! Такое в стиралку не отправишь!
– Это его ты собиралась обновить под колёсами моего «царевича»?
– С ума сошла! – воскликнула Татка. Оправляя перед зеркалом свою огненную шевелюру в тугих колечках, она спросила зеркальное отражение Глаши:
– Ты уверена, что он их вернёт – эти твои двери?
– Надеюсь! Разве что распилит в надежде, не храню ли я в них золотые пиастры?
– А ты хранишь?
– Ага, целых три, только под комодом в прихожей. Проходи! Не падай в обморок!
Тата, сдав машину на диагностику и слегка продрогнув в своём белом пальто, устроилась с ногами на Глашином диване в гостиной. В кухне действительно царил армагеддон: шкафы и ящики взирали на мир разинутыми пастями, демонстрируя стратегические запасы хозяйки и кухонную утварь.
Разрумяненная рюмочкой коньяка с ароматным кофе, Тата – как все белокожие шатенки в подобных случаях – лениво отправляла в рот одну за другой крупные фиолетовые виноградины, срывая их с грозди, лежащей на блюде фисташкового цвета. Аглая устроилась по другую сторону и тоже не спеша пощипывала ягоды. За окном было ясно: похоже, к ночи подморозит.
Очень низкое, а потому назойливое ноябрьское солнце ушло за угол соседского дома, бросая прощальные блики на крону любимого Глашиного каштана. Дерево, казалось, полыхало. Аглая подняла жалюзи. Впрочем, сумерки уже обозначились, напоминая, что вот-вот наступят самые короткие дни, перетекающие в самые долгие ночи года.
– Слушай, Глаш! Может, у Ивана-царевича есть какой-нибудь подходящий братец? – нарушила молчание Тата.
– Королевич Елисей, – хрустнула виноградинкой в ответ Глаша.
– А ты спроси!
– А я спросю.
– А то ведь Новый год скоро. Волшебства хочется-а! – мечтательно промурлыкала Тата.
– Он – не волшебник. Всего лишь краснодеревщик.
– Ага! И подарок его тебе уже известен: много-много маленьких новеньких дверок. Как он тебе вообще, твой Жанно? Как у вас? Готовиться мне, в конце концов, в подружки невесты?
Но Аглая была не из числа тех, кто откровенничает даже с близкой подругой. Обсуждать чувства в её семье было не принято, и, наверное, поэтому даже в отношении Татки существовало табу. При этом сердце Глаши давно сделало свой выбор. Она чувствовала, нет, точно знала, как сильно нравится Ивану! Но о любви не было сказано ни слова. С того случая в кафе, когда он предложил ей то ли в шутку, то ли всерьёз стать Аглаей-царевной, словно повисла пауза. Они встречались, но держали дистанцию: поцелуй в щёку, почти дружеский. И всё. Её это озадачивало. Она вынуждена была себе признаться, что его присутствие всегда волновало её. Да и он не выглядел неопытным юношей, не знающим, что делать с понравившейся девушкой. И смотрел на неё порой отнюдь не дружески. Так что его останавливает? Испытания? Как объяснить всё это Татке? Стоит ли?
Зазвонил телефон.
– Привет, Аглаш! Ты дома? Хочу заехать, замерить кое-что.
– Привет. Дома.
Татка в оживлённом нетерпении заёрзала, раздвинув пальчики веером, и изобразила корону над головой. Аглая придвинула трубку ближе к её уху и спросила:
– Жанно, тут одна «красна девица» интересуется: не найдётся ли в твоём окружении какого-нибудь приличного королевича Елисея?
– А просто Алексей подойдёт?
– А он точно королевич?
– Потомственный.
Татка энергично закивала, её огненные колечки озорно запрыгали, а большой палец взлетел вверх.
– Отлично! – ответила Аглая. – Обсудим при встрече.
– Приедет? Тогда мне пора, – засобиралась Татка, будучи девушкой деликатной.
5
Персиковый шкаф
Субботним морозным утром, искрившимся первым лёгким снежком под стылым солнцем, Аглая и Тата вышли из подъезда. Иван замер. Нет, это не было преображением лягушки в царевну! Она и так для него – царевна. Но сегодня Глаша была в незнакомом нежно-сером меховом пальто, в шапочке в тон, с контрастным шарфом цвета свежей мяты, и всё это чудесно шло её странным, переменчивым глазам! Вторая, неизвестная ему девушка – с озорными колечками огненных прядок под капюшоном белой мохнатой шубки и в голубом шарфе, тоже под цвет глаз. Как они это делают? Но Глаша!.. Её глаза искрились сегодня даже не малахитом – настоящими изумрудами. А говорила: «Когда злюсь». Он коснулся губами тёплой щеки и вопросительно обернулся.
– Знакомьтесь: Иван, Татьяна-Тата.
– Так вот ты какой, Иван-царевич! – Тата, прелестная, оживлённая, подала руку, без церемоний переходя на «ты». – А где же королевич?
– Он оставлен присматривать за хоромами. На хозяйстве, – ответил Иван, шутливо-галантно целуя руку Таты.
– Ну что, едем?
– Я за вами на своей, – скороговоркой произнесла Тата.
Она шмыгнула за руль красненького «Пыжа». Иван, радуясь, что они поедут одни, ещё раз оглядел Глашу – какую-то новую, непривычную, зимнюю в этом элегантном пальто и милой шапочке, из-под которой выглядывала каштановая прядка чёлки, – и вдохнул аромат тёплых духов, ярко витавших в морозном воздухе.
– Поехали?
Высокий деревянный дом в конце тихой улицы, у края припорошенного леса, окружали тёмно-красные стволы вековых сосен. Они стояли словно стражи, охраняя широкое крыльцо-террасу, остеклённую веранду и хозяйский покой. «Наверное, летом тут приятно пить чай, вдыхая запах хвои и слушая её шум», – подумала Глаша. Откуда-то из глубины леса отчётливо раздавалась деловитая трель – дятел трудился в поисках пропитания. Оживлённые, слегка взволнованные предчувствием неизвестного, Аглая и Тата направились к дому вслед за хозяином по расчищенной дорожке.
«Так вот где он обитает. В самом деле, царевич», – подумала Глаша.
В доме витало тепло, пахло свежим деревом и аппетитно съестным: похоже, что-то запекали в духовке. С мороза эти запахи казались особенно яркими.
Из бокового проёма возник молодой человек в поварском фартуке:
– Приехали?
– Аглая, Татьяна-Тата, королевич Алексей.
Татка и Алексей с интересом уставились друг на друга. Первое впечатление – самое важное, порой определяющее: тут уж заискрит либо, нет. Ведь не бывает ничего тягостнее обманутых ожиданий. К счастью, между ними, кажется, заискрило. Алексей с явным удовольствием принялся помогать Татке выбраться из её белых мехов.
– Да мы ведь знако-омы! – неподдельно изумлённо протянула вдруг Глаша. – Это же ты, шумахер, въехал в меня тогда на парковке?
Вот вам и королевич! Мир, пусть и сказочный, оказывается так тесен!
– Надеюсь, это не повод бить мою эксклюзивную посуду? Предлагаю мирные переговоры на нейтральной территории! – пошутил Иван, быстро оценивший ситуацию.
– Ладно. Стадию мотивированной агрессии я уже миновала, – великодушно позволила Аглая «бракованному» королевичу сделать незаметный выдох.
– Уфф! Тогда осматривайтесь: мастерская, кухня, зал для приёмов высоких гостей, – поспешил окончательно разрядить обстановку хозяин.
Тата с Алексеем по какой-то молчаливой договорённости отправились прямиком на кухню. Как известно, совместная готовка и сервировка отлично сближают даже едва знакомых людей. Однако стадия компромисса в сознании Аглаи всё же не перешла пока в фазу истощения.
– Татка, имей в виду: он опасный тип! Проэкзаменуй его по ПДД!
– Я сейчас безлошадный. Машина в ремонте, – успокоил Алексей.
– Ещё и безлошадный! – хмыкнула Глаша.
Между тем она тоже сбросила свою лёгкую шубку. Несомненно, Иван пожалел, что они сейчас не одни. Платье цвета той же, что и шарф, нежной мяты, перехваченное в талии поясом, мягко окутывало её стройную фигуру. Рукава-жиго, пышные у плеча, плотно облегали руки от локтя до кистей. Она напоминала изящную чашу Данилы-мастера.
Перехватив восхищённый взгляд Жанно и отметив в радостном предвкушении: «Он мой!», Аглая первым делом заглянула в мастерскую. Ей не терпелось увидеть, чем он здесь занимается. Она застыла от неожиданности прямо на пороге: среди пахучих золотистых древесных стружек, досок, инструментов, банок и кистей возвышался… её персиковый старик – её шкаф!
Она в недоумении оглянулась на Ивана. Тот, не понимая странной реакции, в свою очередь вопросительно смотрел на неё. Аглая подошла к старому другу, коснулась ладонью дерева и промолвила:
– Здравствуйте, глубокоуважаемый шкаф!
– Ты и с ним знакома? – удивился Иван.
– Ах, Жанно! Знал бы ты, как я по нему скучала! Это же настоящая семейная реликвия. Я после расскажу. Но откуда он у тебя?
– Забрал по объявлению «Отдам бесплатно». Мне его цвет показался таким улётным, что, несмотря на некоторую примитивность форм, я его взял. И даже, как видишь, перекрашивать не стал.
– Это я его в персик покрасила, – улыбнулась Глаша.
– Ты?! – удивился в свою очередь Иван и тут же одобрил: – Отличный выбор! Ты радуешь меня всё больше. Зато я наполнил его форму новым содержанием. Загляни!
Створки распахнулись без малейшего скрипа… Полки, полочки, выдвижные ящички, штанги для плечиков. Это был не шкаф, а девичья мечта! Волшебство! Реинкарнация! Вторая жизнь.
– Татка! Татка! Иди скорее сюда! – в нетерпении позвала Глаша.
– Ну вот, а ты ревела, что не попрощалась! Смотри, тут теперь и для твоего домового закуточек есть! – пусть и не столь эмоционально, но искренне и тепло радовалась Татка, удивлённая встречей с Глашиным шкафом. Признаем, впрочем, что старый шкаф просто был не в силах конкурировать с молодым королевичем. Похоже, сегодня каждый получил свой приз.
– Ну, обратно-то я его не верну, как ни проси! – сказал Иван Аглае, когда эмоции улеглись. – Этот шкаф остаётся тут на пожизненный срок. А кто желает им пользоваться… – он послал ей многозначительный взгляд, – тому придётся пересмотреть свой личный статус: стать законной хозяйкой шкафа можно только через матримониальные формальности.
Да, эти оба знали много мудрёных словечек.
6
Царевна
– Татка, доедете до города – перезвоните! – напутствовала Аглая. Клаксон прощально просигналил, и они с королевичем умчались, подняв в морозный воздух шлейф инея, красновато искрящегося в свете фар.
– Как думаешь, перезвонят? – спросила она.
– Думаю, забудут.
Они тихо поднялись по высокому крыльцу в терем. Меховое пальтишко плавно упало с плеч. Он мягко привлёк её к себе, провёл ладонью по тёмным прядкам, пропуская их шёлк между пальцами, вдыхая запах её волос, и заключил наконец мятную фигурку в надёжное кольцо желанных ей рук. Она подняла лицо ему навстречу. Его карие глаза казались в полумраке комнаты двумя глубокими безднами, тёмным космосом. После бокала вина и прилива тепла, пришедшего вслед за уличным холодом, она ощутила слабость, лёгкое головокружение и потребность оставаться в его объятиях навсегда. Их дыхание смешалось, глаза были так близко, что сливались в один общий магический глаз. Губы – они были готовы.
– Все ли испытания пройдены? – спросила она тихим, незнакомым ей самой голосом.
– Это были не мои испытания. Я определился сразу. Я хотел, чтобы определилась ты, чтобы не было разочарований. Я-то сразу решил, что разгневанная царевна – моя суженая. – Она не видела, но чувствовала его улыбку.
– Я же была тогда просто ведьма!
– Не спорю. Но когда ты пошутила про лужу, я понял, что всё не безнадёжно. Чувство юмора – спасательный круг любых отношений. И потом – я ведь рассмотрел тебя ещё до ведьмы.
Он легко подхватил её на руки и шагнул к дивану, бережно опустил себе на колени и медленно скользнул по мягкой, дымчатой поверхности ажурной колготки: от тонкой щиколотки к хрупкому колену под мятным подолом.
– Это как? Когда рассмотрел? – из последних сил пыталась Аглая удержать в плывущей голове нить разговора.
– Ещё на перекрёстке, на светофоре, – отвечал он, потянув шнурок её ботика. – Ты была прямо напротив моей машины. Потом загорелся твой зелёный, ты ушла вперёд, а я, не заметив, газанул прямо в лужу…
– Погнался за царевной, а оказалась…
Аглая не договорила, окончательно теряя нить. Ботики с глухим стуком поочерёдно упали на пол. Дальше говорить он не дал. Настало наконец время настоящих поцелуев, которых так ждали их губы.
А что же персиковый шкаф? Он вновь обрёл свою хозяйку. Чего ещё и желать на старости лет?
19.11.2023
иллюстрация Ирины Капраловой, "Шкаф"