1
Проводы
Пока выносили шкаф, стояла суета. Аглая волновалась: разминутся ли с новыми дверными наличниками, с комодом в прихожей. И лишь когда угол комнаты сиротливо опустел и она решила прибрать копившуюся годами пыль, заметила на полу, у самого плинтуса, конфетку домового. Лет сто назад она собственноручно положила её на шкаф, к самой стене, подальше от людских глаз и рук. Наверно, сметая пыль, её смахнули однажды в тёмную бездну зашкафья. Конфета взирала на Аглаю с молчаливым укором. И так жаль стало старого шкафа!
– А ведь я его даже толком не проводила! Не погладила бочок! Не сказала «спасибо»! – рвала душу Аглая. Позвонив Татке, она стала изливать печаль вслух и почувствовала, как слёзы проступили в глазах, больно отозвавшись в носу.
– Аглаш! Ну не переживай ты так! С ним ведь можно и мысленно попрощаться, – утешала как умела Тата.
Шкаф жил бок о бок с нею бесконечно долго, сделавшись семейной реликвией. Он кочевал из одной квартиры в другую, следуя этапам её жизни. Несколько лет тому назад она, взрослая девица, нечаянно шарахнулась своей глупой головой о его угол. Кровищи было! В травмпункт её, бывшую на грани истерики, отвезла примчавшаяся на телефонный звонок Татка. Оказалось – ничего страшного. Голова и мозг в ней – всё на месте, обошлось шовчиком. Он и сейчас благополучно скрывается где-то между её тёмными прядками. Что подумал тогда молодой врач, штопавший её, неважно. Кажется, так и не поверил, что она просто кружилась. Да и ладно! Главное – шкаф тогда не пострадал. Пострадал он позже, вместе с другой мебелью, когда соседи низвергли на её квартиру водопад. Но в целом смотрелся ещё молодцом. Затем был переезд, уже изрядно расшатавший здоровье старичка: двери стали открываться туго, отзываясь недовольным скрипом. Однако шкаф держался. Впоследствии его переместили в другую комнату. И он стерпел.
Потом в ней пробудилась потребность в переменах, и Аглая решила начать с мебели. Унылые коричневые обитатели комнаты (шкаф, тумба, деревянные боковушки тахты) лёгким движением кисти Глашиной творческой натуры приобрели сумасшедший персиковый цвет. Когда съехала персиковая тахта, Аглая не тосковала. Комната же стала полниться новыми обитателями, почему-то снова тёмными: таков уж непостоянный Глашин нрав. Персиковый старик выглядел теперь странно среди обилия венге. А главное, он с трудом вмещал ворох Глашиных нарядов, был неудобен внутри. И вот настал последний вынос.
Пока собирали его преемника и она раскладывала в нём свои пожитки, немного отвлеклась. Но вечером новые хозяева старого шкафа прислали фото: в тёмной чужой прихожей, с подсветкой откуда-то сверху, втиснутый в нишу, персиковый старичок смотрелся сиротой. Ей явственно слышались его горестные вздохи. Декоративные накладки в виде вензелей по краям створок (больших и малых, антресольных), отбрасывая густые таинственные тени на розоватый фасад, смотрелись изящно и изысканно. Они показались Аглае настоящим барокко! И она вновь всплакнула. Где-то в тёмном уголке с ней в унисон тихо скулил и домовой.
– Надо было сказать, чтобы конфетку на него положили, – подумала про себя Аглая. – И чтобы решили, что у меня не всё в порядке с головой.
Но время, как известно, врачует. Воспоминания о шкафе постепенно становились прозрачнее, призрачнее и посещали всё реже. Аглая хоть и не сразу, но свыклась с присутствием комфортабельного углового купе, даже конфеткой его удостоила. И боль стала стихать.
2
Лужа
Стояла середина ноября. После вчерашнего дождя небо было в редких просветах, а градусы неумолимо устремились к нулю. Осмотрев себя в зеркало, Аглая решительно сменила чёрное пальто на светлое, пудровое – хоть какое-то яркое пятно среди ноябрьской серости. Набросив эффектный шарф, добавила завершающий штрих. Ещё раз глянула в окно: зонт не понадобится. Сквозь свинцовость туч на бледном фоне, образуя вокруг них нестерпимо сияющие, почти неоновые желтоватые ореолы, пыталось пробиться солнце. Горизонт как-то незаметно расширился, отступил. Так случается обычно поздней осенью. Едва кроны деревьев лишаются пышного убранства, отчётливо видны дали: квадратики многоэтажек, светофоры на перекрёстке, миниатюрные автомобильчики, снующие по игрушечному мосту, – всё, что недоступно глазу за летней зеленью.
Её приветствовала группа знакомых старых пирамидальных тополей, высаженных в виде двух шеренг, сходящихся углом у перекрёстка. Совершенно нагие, воинственно ощетинившись в небо остриями голых ветвей, они, казалось, стремились нанизать на себя низкие облака. Лишь старая верба сохраняла достойный вид, резко выделяясь пышной шафранно-зеленоватой кроной, касаясь мягкими прядями самой земли, да пара раскидистых чёрных тополей щеголяла на редкость крупными, какими-то неестественными, хоть и не частыми, ярко-жёлтыми листьями. Ветер сердито трепал их, упорно пытаясь обнажить наглых щёголей. Среди иссохшей бурой травы помертвелого газона, практически сливаясь с ним, сновала дружная, суетливая стайка шумных рыжевато-коричневых воробьёв. Заметить их под тёмными стеблями можно было лишь благодаря скорому, броуновскому движению. Аглая приостановилась, следя за маленькими хитрюгами с репутацией мелких воришек…
Она любила гулять вот так, в одиночестве, наблюдая мир. Тротуар практически подсох. Только на проезжей части, вдоль бордюров, у пешеходных переходов да на перекрёстках изредка попадались лужи. Это и случилось сразу за перекрёстком, едва она, дождавшись зелёного, перешла дорогу. Что дёрнуло её пойти именно этой стороной, лишённой даже узкой полоски газона? Провидение, наверное.
Когда из-под колёс автомобиля взметнулся водяной веер, реагировать было поздно. Он, этот негодяй, окатил Глашину пудру щедро и добросовестно. Настоящий снайпер! Будучи широко образованной девушкой, Аглая обладала отнюдь не всеми признаками интеллигентности. Сдержанность, по крайней мере, не была её добродетелью, а потому вежливость и такт временно покидали её в исключительных обстоятельствах.
Это был тот самый случай.
– Козёл! – выдохнула она, в отчаянии озирая своё пальто и отряхивая мокрую перчатку. – Прогулялась в пудре?! Ну, куда в таком виде!
Как бы точнее описать Глашино состояние? Пожалуй, оно было сродни горечи знаменитого в местных кругах апологета римского Бога Бахуса по кличке Змей, когда тот, выйдя из магазина, держал в руке стеклянную банку знаменитой кабачковой икры. Заветная «ноль-пять» предательски выскользнула из-под мышки абсолютно счастливого апологета. Осознав глубину трагедии, Змей брязнул следом о тротуар икру с патетическим: «Выпил, су..а?! – Закуси!»
Брязнуть о тротуар Глаше было нечем. Но печаль её была сродни вселенской печали Змея, так что она даже не заметила «козла», возникшего рядом. – Простите, Бога ради! Не понимаю, как я не рассчитал!
Два ярко-зелёных малахита уставились на него, испепеляя. Если честно, то на рогатое существо этот тип не походил, и как ни была возбуждена Аглая, она успела отметить на уровне подсознания: очень даже. Но тормоза не включались (как не включились в тот памятный день у ещё одного «козла», из-за которого она теперь ходит пешком, подставляясь под чужие грязевые гейзеры).
В принципе, хорошо, что он не услышал эпитета, которым Глаша его наградила. Интеллигентная девушка не должна терять лица. Но Consuetudo est altera natura – привычка – вторая натура. Аглая бесконечно трепетно относилась к вещам, составляющим её личный мирок. Эстетическая сторона играла в её жизни роль священного идола. Нарушение установленных канонов красоты и гармонии, будь то в интерьере её дома, будь то в её одежде, вызывали бурную химическую реакцию.
Когда она недавно вбухала кучу денег в одну зимнюю обновку, Татка воскликнула в ужасе: «Оно стоит больше, чем твоя квартира со всеми пожитками». На что Глаша ответила: «Мою квартиру видишь только ты. А эту шубку – все». К счастью, сегодня она была не в шубке. Но на её лице было написано достаточно.
– Людей за пределами салона авто для вас, очевидно, не существует? – прошипела она со сдержанным бешенством.
– Но я же извинился!
– И что меняют ваши извинения? Вы превратили мою одежду в половую тряпку.
– Ну, послушайте! Тут недалеко есть химчистка! Давайте, я вас подвезу! Почистим пальто. Я, конечно, всё оплачу.
Его тон оставался выдержанным. На лице, хоть и немного растерянном, брови не сложились скорбным домиком – напротив, уверенные, вразлёт. Не прошибаемый такой тип.
– Химчистка?! – Увольте! Я с ними связалась однажды.
– Тогда давайте ко мне – стирать!
– Вам самому не смешно? – процедила Глаша. – Сушить тоже у вас?
– Тогда что? – терпеливо спросил он.
– Тогда?.. Может, подвезёте уж меня ко мне самой? – с вызовом то ли предложила, то ли приказала она.
– Конечно, подвезу!
Он с готовностью распахнул дверь авто, она назвала адрес и потом уже молча, нахохлившись, как ноябрьский воробей, всю дорогу не отрывала глаз от грязной пудры своего подола.
– Можно, я вам перезвоню? – всё так же спокойно спросил он, припарковавшись у подъезда.
– Хотите согласовать мой следующий выход и вашу подходящую лужу? – сарказм пробрался из-под вороха негодования.
Он улыбнулся:
– Вряд ли я смогу повторить этот трюк. Хочу знать о результатах стирки. Готов к любому исходу, вплоть до покупки нового пальто.
– Надеюсь, не понадобится, – едко отреагировала Аглая на барскую замашку, но почему-то снизошла, продиктовав номер.
– И всё? – осторожно уточнил он.
– Чего же боле? Что я могу ещё сказать? – инстинктивно процитировала Глаша письмо Татьяны.
– А! Вы про это? – догадалась, наконец, она и представилась.
– Супер! – отреагировал он на Аглаю.
– А вы подумали, Татьяна?
– Я не успел подумать, – улыбнулся он. – Потому что, увы: просто Иван! И потом: у нас всё так стремительно развивается.
– Скорость движения ваших брызг прямо пропорциональна скорости моего бешенства, – быстро вывела Аглая формулу.
– Занимательная математика – улыбнулся он. – Так я позвоню, – не то спросил, не то пообещал. – Простите ещё раз! Позвоню завтра?
Поднявшись в квартиру, первым делом она осмотрела себя в большое зеркало нового шкафа. Мдаа! Почему-то именно сейчас ей крайне хотелось выглядеть на все сто. Но вид мокрого пальто не оставлял надежд. Ну, что ж! Будем стирать.
3
Иван-царевич
Выслушав историю пудрового пальто, Татка, привыкшая к импульсивному характеру подруги, великодушно извлекла рациональное зерно, отделяя его от шелухи негатива.
– По-моему, быть облитой водой – хорошая примета. Я где-то читала.
– Ага. Особенно грязной.
– Ты уже постирала?
– Сохнет.
– И как?
– Пока не знаю.
– А как он?
– Он… – Иван-дурак, – подвела черту через паузу Аглая.
– Или Иван-царевич, – мечтательно возразила Тата. – Если пойдёте за новым пальто, уточни, у какой лужи я могу подставиться со своим. Подберу что-нибудь ненужное на замену. Не парень, а золотая жила! Присмотрись!
– Балда ты, Татка, хоть и с вышкой, – отмахнулась Аглая.
Позже, оглядывая подсохшее пальто, себя в пальто, себя без пальто – тоненькую, хорошо сложенную, – она подумала про кареглазого Иван-царевича, и в голове прозвучало: «Позвоню завтра?»
Он действительно перезвонил утром. Между тем Аглая сообразила, что его-то телефона у неё не было и, стало быть, он мог не звонить, умыв руки от её запятнанного пальто. И всё же не удержалась, чтобы не съязвить:
– Не волнуйтесь, ваш бюджет не пострадает – ни пятнышка!
– Даже не знаю, рад ли я. Значит, в магазин не идём?
Через короткую паузу уточнил:
– А вы чем сейчас занимаетесь?
– Конкретно сейчас собираюсь на работу.
– Тогда я вас жду.
– Где ждёте?
(молчание)
– Иван! Не поняла! Хм…
Но он уже положил трубку. Когда через час, после традиционно быстрого завтрака и традиционно медленных сборов, она вышла из подъезда, вчерашний Иван встретил её улыбкой:
– Долго, однако. Выводили очередную формулу?
"Не тупи", – приказала она себе мысленно и парировала:
– Скорее, решала задачу: всяк ли Иван – царевич.
– Полагаю, ответа пока нет?
– Пока нет. Но у вас есть шанс продвинуться. А вообще, я ожидала встретить вас в другом месте: на изготовке, перед лужей.
Ему определённо нравилась эта манера держать себя и его в тонусе, а малахит её глаз был сегодня гораздо мягче.
– Тебе очень идёт улыбка. Может, на «ты»? – предложил он, решительно ломая дистанцию.
Ему самому улыбка тоже шла, и весь день потом Аглая припоминала тембр, интонации, взгляд, губы, произнесшие «ты». Словом, она витала где-то далеко от служебных обязанностей.
– Увидимся? – спросил он, когда она собралась выходить из машины.
– А если я «девушка в отношениях»?
– Подозреваю, что нет. И вообще, любое состояние относительно.
– Это ты про себя?
– Это я относительно жизни в целом.
Она дала добро, и он уехал. Да. Что-то в нём определённо есть. Перезвонив Татке, Аглая разочаровала её новостью, что нового пальто не будет. Зато вечером, вероятно, будет какой-нибудь латте или капучино, но не исключён и салат «Цезарь».
– Вообще-то цезарь – это царь, – глубокомысленно изрекла Тата, девушка, не менее образованная, чем сама Аглая. – Так что я оказалась права! Надо было с тобой поспорить на Иван-царевича!
Вечером они отправились в «Ван Гог» и выбрали небольшой двухместный столик в нижнем зале, за массивной колонной у окна. Угловатый Ван Гог и его знаменитые «Подсолнухи» смотрели со всех сторон. О Париже напоминали безделушки, белоснежные барельефы с затейливыми фигурками, стилизованные часы, балюстрада, ограждающая террасу верхнего зала и широкую лестницу. Звучала негромкая музыка: что-то французское. Сама она тоже слегка напоминала парижанку – без особых усилий, ведь её образ был давно сформирован рафинированным вкусом. Вот только характер…
Заказали салат «Цезарь», кофе, десерт.
– Может, тебе что-нибудь покрепче? Я за рулём.
– Без тебя не стану.
– Ты машину не водишь?
– Водила когда-то, недолго. Пока в меня не въехали. С тех пор не могу себя заставить.
– Придётся исправлять, – то ли спросил, то ли утвердил он.
Его спокойствие действовало на неё благотворно. Рядом с ним её порывистость угомонилась. Под тёплым, чуть ироничным взглядом Аглая расслабилась, что случалось нечасто. При всей своей привлекательности она вечно тушевалась перед интересными мужчинами, но с Иваном неловкость ушла. Было уютно сидеть так близко и болтать о пустяках.
Он разглядывал её в приглушённом свете. Неправильное, но выразительное лицо, тонкая матовая кожа, миндалевидные серо-зелёные (сегодня) глаза – в них читались неуверенность и своеволие. Девушка-противоречие. Асимметричная чёлка тёмных волос с глянцевым блеском спелого каштана приоткрывала красивый лоб. Изящное ушко, тонкая шея, словно с полотен Модильяни, замечательно очерченные брови – всё это контрастировало с бледностью кожи. Губы… Они притягивали. Они были из тех, что хочется целовать. Кажется, она улавливала это желание: время от времени уголки губ нервно подрагивали, выдавая волнение.
– На улице твои глаза показались мне бажовскими малахитами. А сегодня они почти серые, и зелени – чуть-чуть.
– Они зеленеют, когда я злюсь.
– Индикатор, ясно, – улыбнулся он.
– А ты знаешь, что такое «цезарь»? – вдруг спросила она.
– Сыр и соус, – ответил он, не задумываясь и не чуя подвоха.
– Цезарь – это царь! Цесаревич – царевич! – объявила она, радуясь, что поймала его на детском вопросе. И продолжила с улыбкой: «Иван-царевич!»
Он молча улыбнулся в ответ, затем внезапно взял её тонкую кисть, приложил ладонью к своей щеке и спросил абсолютно серьёзно:
– Хочешь стать Аглаей-царевной?
– Прямо сейчас?
– По законам сказочного жанра: сперва – испытания, – серьёзно ответил он. – Кстати, а почему Аглая?
– Хороший вопрос! У нас в роду по материнской линии всех девочек называют на «а», и все варианты давно выбраны. Оставались Аглая и Аврора. Остановились на Аглае, потому что не придумали, как Аврора будет уменьшительно-ласкательно.
– Твои предки – оригиналы! А Аглая как ласкательно?
– Придумай сам как-нибудь. А почему Иван?
– Странный вопрос! Потому что царевич!
Время плавно протекало в непринуждённом приёме подач: вопрос – туда, острота – сюда. И в обратном направлении.
– Слушай, а как ты всё-таки умудрился меня окатить?
– Твой шарф оказался чересчур ярким. Я хотел разглядеть его получше. Вот и поймал лужу. Признавайся, что ты произнесла тогда в мой адрес?
Она улыбнулась:
– Я воскликнула: «Браво!». А потом, подумав, добавила: «Бис!»
– Аглая Премудрая, – оценил он её изворотливость.
4
Терем
– Не покажешь терем? – спросил он, когда подъехали к её дому.
Аглая, помедлив (не слишком ли быстро?), пригласила. Пройдясь по небольшой типовой квартире, гость задержался у книжных полок, внимательно изучил фотографии в рамках. Рассмотрел даже вышивки с видами городских пейзажей и многоликих кошек – все они были со вкусом оформлены и развешаны по стенам. Заглянул в увесистый фолиант богато иллюстрированного альбома по живописи. Присмотрелся к авторским подписям на двух картинах, висевших над диваном.
В этой квартире ему нравилось всё. Она была гармоничной и характеризовала хозяйку как натуру творческую. Иван вернулся на кухню, где Аглая заваривала чай, стал молча наблюдать, опершись на подоконник рядом с горшком бархатистых фиалок.
– Ну, что скажешь? Фиговый терем?
– Да нет! У тебя уютно. В доме есть душа. Вышивки, кстати, твои?
Она кивнула: «Да, занималась когда-то».
– Настоящая царевна! И только мебель, – продолжил он, глядя на её деревянную кухню, – стандартная.
Внутри шевельнулось: вот её персиковый шкаф! Он не был стандартным!
– Знаю. Хлам.
– Нет, кухня превосходная – он потрогал дверцу ящика. – Дерево хорошее. Ей бы придать стиль. Хочешь?
– А ты краснодеревщик, что ли? – спросила Аглая наугад.
– Как много редких слов ты знаешь, – улыбнулся Иван. – В принципе, можно и так сказать. Закончил факультет промышленного дизайна, мебель проектирую. Ну, и сам занимаюсь кое-чем. А ты точно – премудрая!
– Много читаю. Давай чай пить.
Поцеловал он её лишь в прихожей, прощаясь, и не в губы, как хотелось, а осторожно коснувшись виска и ниже, у маленького розоватого уха, впитывая её запах и унося с собой её сердце. Губы были нежны, но оставили лёгкий любовный ожог.
«Очевидно, у Вселенной на меня был именно такой план: через грязную лужу и уделанное в хлам пальто. Да здравствуют осенние дожди!»
– Он разобрал всю мою кухню! Шкафчики без дверей – тараканы, заходите! – со смехом сообщила Аглая, вешая на плечики белое меховое пальто подруги. Да, такое в стиралку не отправишь!
– Это его ты собиралась обновить под колёсами моего «царевича»?
– С ума сошла! – воскликнула Татка. Оправляя перед зеркалом свою огненную, в тугих колечках, шевелюру, она спросила зеркальное отражение Глаши:
– Ты уверена, что он их вернёт – эти твои двери?
– Надеюсь! Разве что распилит в надежде, не храню ли я в них золотые пиастры.
– А ты хранишь?
– Ага, только под комодом в прихожей. Проходи! Не падай в обморок!
Тата, сдав машину на диагностику, слегка продрогнув в своём белом пальто, вскоре уже сидела с ногами на Глашином диване под картинами. В кухне на самом деле царил армагеддон: шкафы и ящики взирали на мир разинутыми пастями, демонстрируя стратегические запасы хозяйки и кухонную утварь.
Чуть разрумяненная, как все белокожие шатенки, рюмочкой коньяка с ароматным Глашиным кофе, Тата отправляла в рот одну за другой крупные фиолетовые виноградины, срывая их с грозди, лежащей на блюде фисташкового цвета. Аглая, устроившись по другую сторону блюда, тоже лениво пощипывая ягоды. За окном было ясно: похоже, к ночи подморозит.
Очень низкое, а потому назойливое ноябрьское солнце ушло за угол соседского дома, лишь кое-где поигрывая прощальными отблесками в ветвях Глашиного любимца, каштана. Аглая подняла жалюзи. Впрочем, сумерки уже обозначились, напоминая, что за окном – самые короткие дни, перетекающие в самые долгие ночи года.
– Слушай, Глаш! Может, у Иван-царевича есть какой-нибудь подходящий братец?
– Королевич Елисей.
– А ты спроси!
– А я спросю.
– Новый год скоро. Хотелось бы волшебства! – мечтательно промурлыкала Тата.
– Он – не волшебник. Всего лишь – краснодеревщик.
– Ага! И подарок его тебе уже известен: много-много маленьких новеньких дверок. Как он тебе вообще, твой Жанно? Как у вас? Готовиться мне, в конце концов, в подружки невесты?
Но Аглая была не из числа тех, кто откровенничает даже с близкой подругой. Обсуждать чувства в её семье не принято. Наверное, потому даже в отношении Татки существовало табу. Сердце Глаши давно сделало свой выбор. Она чувствовала, нет, точно знала, как сильно нравится Ивану. Но о любви не было сказано ни слова. С того случая в кафе, когда он предложил ей то ли в шутку, то ли всерьёз стать Аглаей-царевной, словно повисла пауза. Они встречались, но держали дистанцию: поцелуй в щёку, почти дружеский. И всё. Её это озадачивало. Она вынуждена была себе признаться, что его присутствие рядом волновало её. Да и он не выглядел неопытным юношей, не знающим, что делать с понравившейся девушкой. И смотрел на неё порой отнюдь не дружески. Так что его останавливает? Испытания? Как объяснить всё это Татке? Стоит ли?
Зазвонил телефон.
– Привет, Аглаш! Ты дома? Хочу заехать, замерить кое-что.
– Привет. Дома.
Татка в оживлённом нетерпении заёрзала, раздвинув пальчики веером, и изобразила корону над головой.
– Жанно, тут одна «красна девица» интересуется: не найдётся ли в твоём окружении какого-нибудь приличного королевича Елисея?
Аглая придвинула трубку ближе к Таткиному уху.
– А просто Алексей подойдёт?
– А он точно королевич?
– Потомственный.
Татка энергично закивала, огненные колечки озорно запрыгали, большой палец взлетел вверх.
– Отлично! Обсудим при встрече.
– Приедет? Тогда мне пора. – Татка была деликатная девушка.
5
Персиковый шкаф
Субботним морозным утром, искрившимся первым лёгким снежком под стылым солнцем, Аглая и Тата вышли из подъезда. Иван тряхнул головой, отгоняя наваждение. Его Глаша – в незнакомом, нежно-сером меховом пальто, в шапочке в тон, с контрастным шарфом цвета свежей мяты, и всё в тон её странным переменчивым глазам! И вторая, незнакомая девушка, с озорными колечками огненных прядок под капюшоном белого мохнатого пальто, в голубом шарфе, тоже в тон глазам. Как они это делают? Красавицы с обложки. Но Глаша!… Её глаза искрились сегодня даже не малахитом: настоящими изумрудами. А говорила: «Когда злюсь». Он коснулся губами свежей щеки, вопросительно обернулся.
– Знакомьтесь: Иван, Татьяна-Тата.
– Так вот ты какой, Иван-царевич! – Тата, прелестная, оживлённая, подала руку, без церемоний переходя на «ты». – А где же королевич?
– Он оставлен присматривать за хоромами. На хозяйстве, – ответил Иван, шутливо, галантно целуя руку Таты.
– Ну что, едем?
– Я за вами на своей, – скороговоркой произнесла Тата.
Она шмыгнула за руль красненького «Пыжа». Иван, радуясь, что они поедут одни, ещё раз оглядел Глашу, какую-то новую, непривычную, зимнюю, в этой элегантной шубке, в милой шапочке, из-под которой выглядывала каштановая, так любимая им прядь чёлки, вдохнул аромат тёплых духов, ярко витающих в морозном воздухе.
– Поехали?
Вот и тихая улица у края припорошенного леса. Высокий, деревянный, с широким крыльцом-террасой и остеклённой верандой дом окружали тёмно-красные стволы вековых сосен. Они стояли словно стражи, хранящие хозяйский покой. «Наверное, летом тут приятно пить чай, вдыхая запах хвои и слушая её дыхание», – подумала Глаша. Откуда-то из глубины леса отчётливо раздавалась деловитая трель – дятел трудился в поисках пропитания. Оживлённые, слегка взволнованные предчувствием неизвестного, Аглая и Тата направились к дому вслед за хозяином по расчищенной дорожке.
«Так вот где он обитает. В самом деле, царевич», – подумала Глаша.
В доме витало тепло, пахло свежим деревом и аппетитно – съестным: похоже, что-то запекали в духовке. Запахи с мороза были особенно ярки.
Из бокового проёма возник молодой человек в поварском фартуке:
– Приехали?
– Аглая, Татьяна-Тата, королевич Алексей.
Татка и Алексей с интересом уставились друг на друга. Первое впечатление – самое важное, порой определяющее: тут уж заискрит, либо нет, ведь нет ничего тягостнее обманутых ожиданий. К счастью, между ними, кажется, заискрило. Алексей с явным удовольствием принялся помогать Татке выбраться из её белых мехов.
– Мы ведь знакомы! – удивлённо произнесла Глаша. – Это же ты въехал в меня тогда на парковке?
Немая сцена. Вот вам и королевич! Мир, пусть и сказочный, оказывается, так тесен!
– Надеюсь, это не повод бить мою посуду? Предлагаю мирные переговоры на нейтральной территории! – пошутил Иван, оценивший ситуацию быстрее остальных.
– Фазу мотивированной агрессии я уже миновала, – улыбнулась Глаша.
– Тогда осматривайтесь: мастерская, кухня, зал для приёмов высоких гостей: царевен и королевишен.
Тата с Алексеем по какой-то молчаливой договорённости отправились прямиком на кухню. Ничто так не сближает незнакомых людей, как готовка и сервировка.
Между тем Аглая тоже освободилась от шубки. Наверное, Иван пожалел, что они сейчас не одни. Под шубкой оказалось платье цвета той же нежной мяты, мягко окутывающее её стройную фигуру и перехваченное в талии широким ремнём. Рукава, пышные от плеча до локтя, плотно облегали предплечья и кисти. Она напоминала изящную чашу Данилы-мастера.
Отметив в радостном предвкушении: «Он мой!», Аглая заглянула в мастерскую. Ей не терпелось увидеть, чем он здесь занимается. Заглянув внутрь, она застыла от неожиданности: среди пахучих золотистых древесных стружек, досок, инструментов, банок, кистей возвышался… её персиковый старичок – её шкаф!
Она в недоумении оглянулась на Ивана. Тот, не понимая странной реакции, в свою очередь вопросительно посмотрел на неё. Аглая подошла к обретённому другу, прикоснулась к нему ладонью и промолвила:
– Здравствуйте, глубокоуважаемый шкаф!
– Вы и с ним знакомы? – удивился Иван.
– Ах, Жанно! Знал бы ты, как я по нему скучала! Это же семейная реликвия, после расскажу. Но откуда он у тебя?
– Забрал по объявлению «Отдам бесплатно». Мне его цвет показался таким улётным, что, несмотря на примитивность форм, я его взял. И даже, как видишь, перекрашивать не стал.
– Это я его в персик покрасила, – улыбнулась Глаша.
– Отличный выбор! – усмехнулся Иван. – Ты радуешь меня всё больше. Зато я наполнил форму содержанием. Загляни.
Она распахнула створки, уже без малейшего скрипа, и ахнула: полки, полочки, выдвижные ящички, штанги для плечиков. Это был не шкаф, а девичья мечта! Волшебство! Реинкарнация! Вторая жизнь.
– Татка! Татка! Иди скорее сюда!
– Ну вот, а ты ревела, что не попрощалась! Смотри, тут и для твоего домового закуточек есть!
Впрочем, глаза Татки откровенно магнитили от шкафа в направлении Алексея. Процесс, кстати, был обоюдный.
– Ну, обратно-то я его не верну, как ни проси! – сказал Иван Аглае, когда эмоции улеглись. – Этот шкаф остаётся тут на пожизненный срок. А кто желает им пользоваться… – он послал ей многозначительный взгляд, – тому придётся пересмотреть свой личный статус: стать законной хозяйкой шкафа можно только через матримониальные формальности.
Да, они оба знали много мудрёных словечек.
6
Царевна
– Татка, доедете до города – перезвоните! – напутствовала Аглая. Клаксон прощально просигналил, и они с королевичем умчались, подняв в морозный воздух шлейф инея, красновато искрящегося в свете фар.
– Как думаешь, перезвонят? – спросила она.
– Думаю, забудут.
Они тихо поднялись по высокому крыльцу в терем. Шубка плавно упала с плеч. Он мягко притянул её к себе, скользнул в тёмные прядки, пропуская их шёлк между пальцев, вдыхая уже родной запах её волос и заключил, наконец, мятную фигурку в надёжное кольцо желанных ей рук. Она подняла лицо ему навстречу. Его карие глаза казались в полумраке комнаты двумя глубокими безднами, тёмным космосом. После бокала вина и прилива тепла, пришедшему вслед уличному холоду, она ощутила слабость, лёгкое головокружение и потребность оставаться в его объятиях навсегда. Их дыхание смешалось, глаза были так близко, что сливались в один общий магический глаз. Губы – они были готовы.
– Все ли испытания пройдены? – спросила она тихим, незнакомым ей самой, далёким голосом.
– Это были не мои испытания, родная. Я определился сразу. Я хотел, чтобы определилась ты, чтобы не было разочарований. Я-то сразу решил, что разгневанная царевна – моя суженая. – Она не видела, но чувствовала его улыбку.
– Я же была тогда просто ведьма!
– Не спорю. Но когда ты пошутила про лужу, я понял, что всё не безнадёжно. Чувство юмора – спасательный круг любых отношений. И потом – я ведь рассмотрел тебя ещё до ведьмы.
Он легко взял её на руки и шагнул с нетяжкой ношей к дивану, бережно опустил её себе на колени и медленно скользнул по мягкой, дымчатой поверхности ажурной шерстяной колготки: от тонкой щиколотки к хрупкому колену под мятным подолом.
– Это как? Когда рассмотрел? – спросила она, из последних сил пытаясь удержать в плывущей голове нить разговора.
– Ещё на перекрёстке, на светофоре, – отвечал он, потянув шнурок её ботика. – Ты была прямо напротив моей машины. Потом загорелся твой зелёный, ты ушла вперёд, а я газанул прямо в лужу и облил царевну.
– Погнался за царевной, а оказалась…
Аглая не договорила, окончательно теряя нить. Ботики с глухим стуком поочерёдно упали на пол. Дальше говорить он не дал. Настало, наконец, время настоящих поцелуев, которых так ждали их губы.
А что же персиковый шкаф? Он вновь обрёл свою хозяйку. Чего ещё и желать на старости лет?
19.11.2023
иллюстрация Капраловой Ирины, "Шкаф"