. . Александр Блок
. . том III
. . Р О Д И Н А
. Н А П О Л Е К У Л И К О В О М
1. «Река раскинулась. Течет, грустит лениво…»
***
Река раскинулась. Течет, грустит лениво
И моет берега.
Над скудной глиной желтого обрыва
В степи грустят стога.
О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь — стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.
Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной –
В твоей тоске, о, Русь!
И даже мглы – ночной и зарубежной –
Я не боюсь.
Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
Степную даль.
В степном дыму блеснет святое знамя
И ханской сабли сталь…
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…
И нет конца! Мелькают версты, кручи…
Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!
Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь…
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь!
7 июня 1908
Стихотворение до сих пор не понято от слов "в корне". Главное: оно всеми читается не от того лица. То есть – не от того персонажа. Вот пример:
Из Примечаний к данному стихотворению в «Полном собрании сочинений и писем в двадцати томах» А.А. Блока:
– «О, Русь моя! Жена моя! До боли ...» – Наиболее широко распространено представление о том, что в этой строке Блок уподобляет Русь жене-возлюбленной: «И не как мать любит он Россию, а как жену, которую находят, когда настанет пора» (Гумилев Н. Соч.: В 3 т. Т. 3. С. 92).
Вместе с тем не исключено, что слово "жена" здесь заключает в себе значение, характерное для традиционно-поэтической и приподнятой речи в высоком стиле, – женщина вообще (см.: Харчевников В.И. Образ Руси в цикле А. Блока «На поле Куликовом» // Нравственно-эстетические проблемы художественной литературы. Элиста, 1983. С. 109-113)
»
Не могу найти сейчас источник, но Блок, когда слышал, что он назвал Россию своей женой, чуть ли не из себя выходил. Потому что "женой" назвал раскинувшуюся перед ним страну не лирический герой трехкнижия Блока, не инок, обладатель тайны, рыцарь, а другой персонаж – хан Мамай.
Это Мамай подошел к Непрявде и оглядывает другой берег. Там – Русь! –
Река раскинулась. Течет, грустит лениво
И моет берега.
Над скудной глиной желтого обрыва
В степи грустят стога
И он смотрит на неё со страстью и вожделением:
О, Русь моя! Жена моя!..
В этих восклицаниях главное слово: "моя". Для него, татарина, хана (да знаю я, что он – темник, а не хан! Потому что не Чингизид.) для хана татар Русь – непокорная, неверная жена, которая опять взбрыкнула и сорвалась с привязи. Ничего, не в первый раз! Вообще-то, он знает, как с такими управляться:
«Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых…»
«Скифы»
Но эта… Этой позвоночник не сломаешь – сегодня он любит, он вожделеет её. Но как же она никак не поймет, не примет, что у них – у русских и татар, у него и Руси – общий путь:
…Наш путь – стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.
В черновиках имелся и более определенный вариант:
(А.А. Блок. «Полное собрании сочинений и писем в двадцати томах. ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ И ВАРИАНТЫ»)
«
7-8 а. Но, как стрела татарской древней воли
Мой правый путь!
»
Его путь, который он считает «правым» – «стрела татарской древней воли».
Какой, там, "путь" у монгол! Порушенные страны, уничтоженные культуры, вырезанные, превращённые в степи города… (Напомню, что нынешняя Рязань – это новый город. Отстраивать сожженную Рязань у современников сил – и душевных в том числе! – не хватило. А Киев восстановил дотатарскую численность населения только к XIX веку.) И столетия нового варварства везде, где остался отпечаток их подковы – от – до них изысканной Кореи до – до них самой грамотной в Европе! – Руси. И нигде они после себя не оставят ничего – ни нового города, ни новой книги, ни хоть сабли, меча какого-нибудь легендарного! – только ненависть.
Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной –
В твоей тоске, о, Русь!
И даже мглы – ночной и зарубежной –
Я не боюсь.
Мгла – «ночная и зарубежная» – это мгла Руси. Он не боится зарубежной мглы Руси.
(А.А. Блок. «Полное собрании сочинений и писем в двадцати томах. ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ И ВАРИАНТЫ»:
«
10б В тоске твоей, о Русь! <>
11а И этой мглы – ночной, пустынной, зарубежной…
»
То есть «твоя, о Русь, тоска» – это мгла, ночная, пустынная, зарубежная. Зарубежная – это и для него, Мамая, русская тоска – «иностранная», и внутри лексики Блока – потусторонняя, мистическая, колдовская. Зарубежье для Блока – это не за границами нашего государства, а за рубежом нашего мира.
Ср.:
«
РУСЬ
Русь, опоясана реками
И дебрями окружена…
…Где ведуны с ворожеями
Чаруют злаки на полях,
И ведьмы тешатся с чертями...
4 сентября 1906
»
Но героя – хана Мамая – ни эти подружки его шалой жены (ворожеи и ведьмы), ни её обслуга (ведуны и черти) – не страшат: «Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами //Степную даль», – сотнями костров они тьму (для них, татар - зарубежную) развеют. А для прочих - не татар- будет: «…ханской сабли сталь»!
Домчатся, разобьют шатры, вобьют в землю святое зеленое знамя (у наших были не святые знамена, а "светлые стяги"), хан обнажит саблю, развяжет пленницу и будет у них "любовь"! Будет так! –
«Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!»
«Скифы»
Или вот так:
И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
И смотрите, как хороша эта кобылица с уцелевшим пока крестцом! Как облизывается он, глядя на неё –
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…
И нет конца! Мелькают версты, кручи…
Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!
Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь…
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь.
Я предполагаю, что, когда Блок писал это стихотворение, перед его глазами он хранил образ Кончака из оперы Бородина «Князь Игорь».
На иллюстрации – хан Кончак в версии советского баса Нестеренко. А во времена Блока был Шаляпин. (Любовь Казарновская: «И этот Кончак – этот шаманский абсолютно подход к этой партии. И эта невероятная белькантовая подача такого гордого животного – льва или тигра – царя зверей». То есть перед нами – зверь. И царь – зверей.)
И сравните из третьего стихотворения цикла, когда этот "царь" поведет на наших своих зверей:
«И когда, наутро, тучей черной
Двинулась орда…»
Просто видна эта нескончаемая свора нелюдей…
*
Из Примечаний к данному стихотворению в «Полном собрании сочинений и писем в двадцати томах» А.А. Блока:
«
- «Река раскинулась ~ В степи грустят стога». - В пейзаже первой строфы
отмечены специфически среднерусские черты, как указывал Г.П. Федотов: " ... степь, где "грустят стога", совсем не та степь, где растет ковыль. В первом случае степь взята вместо лугов, но взята умышленно, предваряя основную тему: тоска-печаль северного поля вливается в тоску-страсть южных степей" (Богданов Е. [Федотов Г.П.] На поле Куликовом. С. 419-420; Федотов Г.П. Судьбы и грехи России. Т. 1. С. 104).
Мотив грусти и образы стогов, вероятно, восходят к тексту «Задонщины»: «... лежат трупи крестьяньские акы сенныи стоги у Дона великого на брезе, а Дон река три дни кровию текла» (Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 13). Анализ семантического поля реки в стихотворении см.: Левинтон Г.А., Смирнов И.П. "На поле Куликовом" Блока и памятники Куликовского цикла. С. 74-75.
- «О, Русь моя! Жена моя! До боли ...» - Обращение "О, Русь" соотносится с аналогичными формулами в «Слове о полку Игореве» («О Русьская земле!»), в "Евгении Онегине" Пушкина (эпиграф к главе второй: «О Русь!»), в стихотворениях
Вл. Соловьева "Ех oriente lux" (1890) и "Панмонголизм" (1894): «О Русь!».
...Возможно, образ Руси-жены связан у Блока с древнерусской традицией представления государства в облике женщины, в частности, в аллегории Максима Грека («Инока Максима Грека Слово, пространне излагающе, с жалостию нестроения и безчиния царей и властей последнего жития») Василия, знаменующая власть, владычество, господство, называется "женой" (в значении "женщина"): «Мир тебе, о жено» и др., - при этом в тексте Максима Грека слово "жена" в нескольких употреблениях соседствует со словом "путь". См.: Евреинова Н.Н. Цикл стихов А. Блока "На поле Куликовом" и его источники в древнерусской литературе // Русская советская поэзия и стиховедение. М., 1969. С. 157; Левинтон Г.А., Смирнов И.П. Указ. соч. С. 78-79.
Возможно, обращение «О, Русь моя! Жена моя!» включает на лексико синтаксическом уровне реминисценцию слов Пера Гюнта, обращенных к Сольвейг, в финальной сцене драматической поэмы Г. Ибсена «Пер Гюнт» (1866): «О, мать моя! Жена моя!» (Ибсен Г. Поли. собр. соч. 1 Пер. А. и П. Ганзен. М., 1905. Т. 4. С. 242; отмечено Д.М. Магомедовой).
Образ Руси-жены у Блока вызвал отрицательную реакцию М. Горького, писавшего Д.Н. Семеновекому (3 1 января 1915 г.): «Иногда Блок говорит смешные вещи, напр.: "0, Родина! Жена моя!" Это вызывает у меня комическое впечатление» (приводится в кн.: Тимофеев Л. И. Творчество Александра Блока. М., 1963. С. 79); ср. аналогичный отзыв Горького о той же строке в письме к С.Я. Елпатьевскому (август 1909 г.) (Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1955. Т. 29. с. 93).
- «Наш путь - стрелой татарской древней воли // Пронзил нам грудь». - Ср. использование тех же образов в письме Блока к К. С. Станиславскому от 9 декабря 1908 г.: « ... путь мой в основном своем устремлении- как стрела, прямой, как стрела - действенный. Может быть, только не отточена моя стрела». Соединение воли (татарское начало) с болью, подчеркнутое рифмовкой (до боли: воли), восходит к стих. «По улицам метель метет ...» (1907) из цикла «Заклятие огнем и мраком» (т. 2 наст. изд.):
Там воля всех вольнее воль
Не приневолит вольного,
И болей всех больнее боль
Вернет с пути окольного!
- «И даже мглы - ночной и зарубежной ...» - Слово зарубежной восходит, по всей вероятности, к духовному стиху о Дмитрии Салунском - великомученике и воине, патроне Дмитрия Донского, - побеждающем войско Мамая; страна Мамая при этом неоднократно называется порубежной: «Отогнал он неверного царя Мамая 11 Во его страну в порубежную" (Бессонов П. Калики перехожие. М., 1861. Вып. 3. С. 590). См.: Левинтон Г.А., Смирнов И.П. Указ. соч. С. 75.
- «В степном дыму блеснет святое знамя...» - Ср. в «Сказании о Мамаевом побоище»: «Князь же великий Дмитрей Иванович( ... ) и все князи и воеводы, выехаша на место высоко и видеша образ святый, иже бе суть воображен во християмских знаменех, и акы неки светильници светящеся» (Сказания и повести о Куликовской битве. С. 94).
- «И вечный бой! Покой нам только снится ...» - Мифологема "вечного боя",
возможно, связана с понятием "вечной войны" у Ф. Ницше («Веселая наука», 1883), предполагающим и борьбу с самим собой, с определенными качествами в себе, что в концепции цикла соотносилась с идеей борьбы против "татарского" начала в русской душе.
- «Летит, летит степная кобылица ...» - Образ необузданной кобылицы - одного из воплощений "татарского", "степного" начала в цикле - обнаруживает параллели с гоголевкой тройкой в финале первого тома «Мертвых душ»...
- «... И мнет ковыль ...» - Образ восходит к «Слову о полку Игореве» ("Чему, господине, мое веселiе по ковылю разъвея?») и «Задонщине» (" ... на зелене ковыле траве" Сказания и повести о Куликовской битве. С. 11); Возможна также реминисценция из статьи Андрея Белого «Луг зеленый«: «Искони был вольный простор. Серебрилась ковыль. Одинокий казак заливался песнью, несясь вдоль пространств ( ... )"(Весы. 1905. №8. С. 14).
- «И нет конца! Мелькают версты, кручи ... // Останови!» - В «Воспоминаниях об Александре Блоке» В.П. Веригина приводит признание А.А. Кублицкой-Пиоттух [мать Блока])в связи с этими строками: «Саша описал мой сон. Я постоянно вижу во сне, что мчусь куда-то и не могу остановиться ... Мимо меня все мелькает, ветер дует в лицо, а я лечу с мучительным чувством, знаю, что не будет покоя" (Воспоминания, 1. С. 417).
В подтексте, возможно, - антитеза строкам из стих. Фета "О, не зови! Страстей твоих так звонок ...»: «Я это знал - с последним увлеченьем // Конец всему». Образ мелькающих верст заключает в себе, вероятно, реминисценцию из финала 1 тома «Мертвых душ»: « ... и сам летишь, и все летит: летят версты ( ... ) и что-то страшное заключено в сем быстром мельканьи ( ... )» (Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. [Л.],. 1951. Т. б. С. 246).
- «Покоя нет! Степная кобылица ...» - Ср. стих. Андрея Белого «Кольцо» (1907), впервые опубликованное в альманахе "Корона" (Сб. 1. М., 1908. С. 37): «Покоя ищешь ты. Покоя не ищи. // Покоя нет» (Белый Андрей. Урна. Стихотворения. М.; 1909. С. 96).
Формулировка "Покоя нет", возможно, полемична по отношению к пушкинскому: «На свете счастья нет, но есть покой и воля» («Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит ... », 1834). См.: Левинтон Г.А., Смирнов И.П. Указ. соч. С. 81.
»