Когда семеро у матери, и ты старшая — пошёл шестнадцатый — хлопот полон рот.
Встретила с пастбища, подоила корову. Сварила борща на завтра. Обиходила горластую ораву сестрёнок. Прилегла к младшему-трёхлетке, стала рассказывать ему про папку: далеко-далеко бьётся он со Змеями-Горынычами, рубит богатырским мечом поганые головы! Доверчиво блестят глазёнки малыша. Когда-то узнает он правду об отце, красном командире. Сейчас нельзя: проболтается несмышлёный — всем погибель.
Прервалась, вспомнив: ведь капустная грядка не полита, а воды в кадке осталось на донышке. Вспорхнула:
— Жди, Мишутка! Вернусь!
На ходиках полдесятого, но июньским вечером ещё совсем светло. Схватила коромысло с вёдрами, полетела по воду. Уже пару раз так бегала вечерами, не успев днём. Мать боялась, просила:
— Не надо! Ведь было объявление, комендантский час… Страх-то какой: за выход на улицу после девяти — расстрел…
Но убедила умница-дочка:
— Я следила за патрулями. Они стерегут только улицу, а я с заднего двора тропкой на родник, в малинник. Туда фрицам в голову не придёт сунуться.
И в самом деле пока всё обходилось. Ничего не случалось и с другими, мало-помалу успокоилась мама. Пугают, поди… Мыслимо ли дело, стрелять?
Всё же, когда провожала взглядом убегающую, тревожно защемило сердце.
…И не зря. Этим вечером у родника, на полянке среди зарослей малины, подстерёг её кровиночку-помощницу немецкий патруль. Какая нелёгкая указала чужеземцам тропинку туда? Неужели кто-то из своих?..
— Halt!
Уронила коромысло. Замерла побелевшая, бездыханная, глядя на стволы автоматов. Не понимая, вслушивалась в разговор на чужом языке: в голосах нет угрозы. Смеются.
Белокурый солдат вынул карманную фотокамеру. Мирная любопытная вещица… Возится с ней, настраивает, поглядывая на небо. Вблизи совсем не страшным, симпатичным оказался фашист. Галантно взял девушку под локоток, повернул лицом к закату. Повиновалась, тихо переступила по траве. Солдат задержал её руку в своей, смотрит в лицо. Чистый, синий у него взгляд. Пальцы сильные, а ладонь нежна, без мозолей, не как у наших парней… Невольно улыбнулась в ответ на его улыбку. Несмело, прерывисто вздохнула. Залились смущённым румянцем детские пухлые щёки.
Солдат отступил на пару шагов, поднял камеру, уморительно изобразил: сейчас вылетит птичка!
Прыснула. Хохочет и другой немец, рыжий щуплый парнишка в очках, с конопушками на носу. Простые ребята, чего было бояться!
С наивным юным кокетством прихорошилась перед фотографом — наклонила голову, лукаво стрельнула карими глазами.
Щёлкнула камера. Опустил её немец. Кивнул товарищу.
Ещё смеясь, вскинул автомат рыжий очкарик.
По закатной росной тиши звонко стегнули выстрелы.
«Это — Саню...»
Рванулась к двери мать: спасти, заслонить! Но — шестеро… Побелев, осела на пол.
Подбежала вторая дочка, двенадцатилетняя Иринка. Прижалась. Закричала.
Заревели меньшие.
Привычно-снисходительно глядел на плачущих Мишутка: вечно у этих визгуний глаза на мокром месте. То ли дело они с Саней.
Обещала: «Вернусь». Так и будет. Саня никогда не обманывает.