Солнце всходило в тысячный раз. Он переставлял кровать, покупал новое бельё, рылся в её вещах. Бой посуды, случайные встречи - попытки выбросить её из памяти не приносили покоя. Он задвигал ящики комода, стелил постель её бельём и спал не раздеваясь. Затылок сводило спазмом, хлипкая надежда появлялась в ночной тишине и рассеивалась в темнеющих углах спальни, как только её наполнял утренний свет - она не возвращалась и чуда не происходило.
Каждую ночь он думал, что хуже быть не может. Однажды в череде бессвязных картинок снов всплыл тот июньский вечер. Парило. Гроза быстро прошла, вернулось солнце. Сняв поводок с сеттера, она убежала вперёд, собака рыжими пятнами мелькала среди зелени, носилась по мокрой траве, радостная после тесноты дома. Дымов пошёл быстрее, чтобы не потерять их из виду. Он увидел её на поляне в сбившемся сарафане. Она остановилась в ожидании, и когда он подошёл к ней, откинула с лица прядь влажных волос, коснулась его щеки. - Привет! Ну же, побегай с нами! - Вновь отбежала и, вспрыгнув на поваленное дерево, раскрасневшаяся от жары, заломила в локтях тонкие свои руки, и сарафан, и растрёпанные волосы её пронизывали лучи заходящего солнца.
Они вернулись домой, и не было прелюдий. Шипела, крутясь, отыгранная пластинка. Спертый воздух насытился живым запахом обессиленных, лежащих на полу посреди перемешанной мокрой одежды любовников. Саднили искусанные ею губы, руку грел жар её кожи. - Патологическая привязанность*, – произносил вслух проснувшийся Дымов, чувствуя презрение к тому, в кого превращался. За окном холодные капли дождя рождали пузыри.
Проходили дни, осень сменилась зимой, падающий снег быстро превращался в лужи. Появлялись и исчезали лица друзей, мелькали халаты врачей.
– Вы когда-нибудь задумывались о совершении суицида? - спрашивали его белые маски. Он вглядывался в щёлочки за стёклами очков, пытаясь уловить в их вопросах человеческое участие, но находил лишь холодный блеск дорогих линз.
В какой-то из понедельников перед Дымовым выросла голова кролика с выставленными вперёд резцами. Кролик был умён, сдержан. Крутя пальцами длинные нити цицита**, он вычитывал что-то в большой тетради.
- Вы хорошо кушаете?
- Что? - Не сразу понял его Дымов.
- Аппетит хороший? Вам не помешает куриный бульон, можете добавить в него немного овощей и вермишель.
- Доктор, я никак не могу вспомнить её имя.
Кролик смотрел на Дымова из темноты кабинета, возвращался к тетради, что-то зачёркивал и ставил галочки, и пока он был занят, Дымов уткнулся взглядом в фотографию рыжих крольчат с мамой-крольчихой, а затем принялся изучать ермолку на голове хозяина. Две крупные заколки удерживали её меж пушистых ушей. Всякий раз, когда тому надоедало чертить схемы, он откидывался на спинку кресла и, отведя лапы, аккуратно поглаживал умный затылок.
Приём почти закончился. Кролик оттолкнулся от стола и, подкатив к Дымову, принялся рассказывать про синапсы нейронов, концентрацию серотонина в структурах головного мозга. Наконец он протянул Дымову рецептурный бланк, спрятал за резцами улыбку и укатил в норку.
Выписанный кроликом флуоксетин лежал нетронутым на прикроватной тумбочке в белой спальне.
Однажды Дымову стало плохо. Ясным днём его голову наполнила звенящая темнота, и, если бы его не подхватили, Дымов вряд ли бы удержался на ногах. Он приходил в себя на диванчике средь освещённого со всех сторон холла, а над ним склонились, теребя за рукав, взволнованные лица. Тогда его отвели в медицинский кабинет, расспросили про самочувствие и измерили давление. Дымова заставили прилечь и вообще отнеслись к его сумасшествию по человечески, разрешив раз в день отдыхать в специально отведённой комнате, комфортную темноту которой разрезали пролезшие вместе с полоской света скрученные нити цицита. Дымов пролежал там полдня, прислушиваясь к звукам дождя, которого не было, на посветлевшем потолке тянулись к нему от окна длинные рыжие пятна.
*Крайне собственническое поведение
**В талмудическом иудаизме — переплетённые нити, иметь которые на одежде с углами обязаны взрослые евреи-мужчины.
Продолжение: часть третья http://proza.ru/2024/08/28/838