Для Игры Время перемен http://proza.ru/2024/09/06/1597
Я родилась и до третьего класса жила в маленьком городке в Ленинградской области, на границе с Карелией. Родители мои оказались там волею судьбы, в качестве которой выступила чиновница Леноблздравотдела. Когда мой отец, чудом не умерший от туберкулёза, пришел туда трудоустраиваться, она предложила ему поехать кожным врачом в область, в Подпорожье: "В Ленинграде для вас работы нет", — сказала она.
Но меня в Подпорожье всё устраивало: у меня были подружки, жившие не лучше меня, я с удовольствием ходила в школу, читала всё, что попадало мне в руки, в основном книги совершенно не детские - других не было. Папа тоже терпеливо сносил такую жизнь - основная его жизнь проходила на работе: он работал на двух работах, да ещё были дежурства — в больнице и на скорой, плановые и внеплановые. Он вообще был очень трудолюбив и неприхотлив. А мама страдала. В конце концов она настояла, чтобы папа обратился в Леноблздравотдел насчет работы в Ленинграде или хотя бы поближе к Ленинграду, и чтобы с перспективой получения квартиры.
В этот раз папе сразу предложили работу в Сланцах (3 часа езды от Ленинграда автобусом, автобусы каждый час, 16 автобусов в день), требовался кожный врач на полторы ставки — в двух поликлиниках в двух разных районах города. Но нормальное жилье — только в перспективе, какое-то время, может быть, даже год, придется пожить в комнате при больнице: дом уже строится, но когда он будет закончен, пока неизвестно. Мама согласилась и на Сланцы — все лучше Подпорожья, но сказала папе:
— Ты поезжай сначала без нас, устроишься, получишь квартиру — и мы к тебе приедем.
И папа уехал.
Вот с этого момента и начались перемены в моей жизни, и я бы не сказала, что в лучшую сторону.
***
Год папа прожил в Сланцах один. Мама ждала, пока он получит обещанную квартиру, а ею и не пахло. Дом строился черепашьими темпами. Папа писал письма почти каждый день, мама читала мне эти письма вслух. Мы с ней так по нему скучали... Но однажды она сказала:
— Что-то не нравится мне эта Ольга Павловна, многовато он о ней пишет — Ольга Павловна то, Ольга Павловна сё...
Ольга Павловна была папиной медсестрой, незамужней сорокалетней дамой, она взяла над папой "шефство" — ну, как не помочь бедному доктору, временному холостяку.
— Всё это хорошо, — сказала мама, — но какое-то у меня нехорошее предчувствие. Как бы нам с тобой не остаться без мужа и отца. Мужчины — слабые существа, они плохо переносят бытовые трудности и одиночество. Давай-ка мы с тобой собираться — поедем к папе в Сланцы.
— Как же мы будем там жить?— полюбопытствовала я.— Папа же ещё не получил квартиру, он же живет в больнице?
— Вот и мы с тобой поживём в больнице,— сказала мама,— будем ждать квартиру вместе.
***
Так мы оказались в Сланцах, в комнатке при больнице. Это была обычная больничная палата на первом этаже, с казенной мебелью: три железных кровати, стол, три стула, три тумбочки. Шкафа не было, одежда висела на гвоздях, вбитых в стену. Единственное отличие от обычных палат было в том, что в неё можно было войти с улицы. Был отдельный вход с крыльцом, но выход в общий больничный коридор тоже имелся — туалета у нас своего не было, мы ходили в общий, и воду тоже брали там. Готовили на электрической плитке. Мама шутила:
— Какое счастье, что это хирургическое отделение, а не инфекционное, а то б мы тут все перезаразились инфекционными хворями...
Кстати, насчет Ольги Павловны мама оказалась неправа. Ольга Павловна и впрямь была хорошей тёткой, сострадательной, никаких видов на папу не имела, просто чисто по-женски хотела помочь: приготовить что-то, постирать... Была она весёлой добродушной толстухой (как говорила моя мама, поперёк себя шире), они с мамой быстро подружились, и долгое время она была единственной маминой подругой в Сланцах.
Сланцы мне ужасно не понравились. Ни сам город, ни люди — мрачные неулыбающиеся, какие-то замученные жизнью создания. Пьяные на улицах... Я постоянно сравнивала, и сравнение всегда было в пользу Подпорожья. Мы приехали зимой, сразу после Нового года. В Подпорожье было морозно, лежал белейший снег — там же никакой промышленности не было, гулять было — одно удовольствие. Катались на лыжах, на санках, даже просто на портфеле — с горки, все свои, весело! А в Сланцах стояла мерзейшая слякотная погода, там были шахты вокруг, сейчас уже и не вспомню, сколько их было, но три как минимум. Переработкой сланца занимался газосланцевый завод, от которого периодически (когда ветер дул в нашу сторону) воняло сероводородом. И, как будто мало было шахт и завода по переработке сланца, в городе уже в послевоенное время построили цементный завод, от которого всё покрывалось серой пылью — летом кусты, деревья, зимой снег... Конечно, ближе к Ленинграду, да и снабжение лучше, но обстановка, как говорила моя мама, оставляла желать лучшего.
Я пошла в третий класс, где все мне были чужие, все уже давно объединились в группки, я везде была лишняя. За полгода, что я проучилась в этой школе, ни одной подружки у меня не появилось. А у нас ведь и дома не было, не было двора, где можно было бы погулять и с кем-то познакомиться.
Вдобавок и учительница мне ужасно не нравилась, она ко мне постоянно придиралась. Я к такому не привыкла. В Подпорожье моя первая учительница Зоя Ивановна меня всегда хвалила, и я решила, что Валентине Ивановне я мешаю: у нее были свои отличницы, Соловьёва, кажется (или Синицына?) и Лисицкая, она их выделяла и никогда не ругала. А со мной она постоянно говорила с какой-то брезгливой миной на лице и регулярно делала замечания без всякого повода. Я явно действовала ей на нервы, она всё время старалась занизить мне оценки, ну если не по арифметике или письму, так хоть по рисованию и физкультуре. Я впервые столкнулась с таким отношением к себе, была сбита с толку, не могла понять, за что она так со мной. Пока мне одна девочка не объяснила: она тебя не любит, потому что ты — еврейка, она вообще не любит евреев. Это было странно и непонятно. В подпорожской школе в моём классе было несколько еврейских детей, но никого это не заботило, ни детей, ни учительницу, в городе вообще было полно еврейских детей — детей бывших лагерников, ссыльных, тех, кому после отбытия срока не разрешали вернуться в Ленинград. В новом классе все было иначе. С новой учительницей что-то не в порядке, сделала вывод я, и пошла советоваться с мамой.
— Мама, Люся Федорова мне сказал, что Валентина Ивановна меня не любит, потому что я еврейка. Она фашистка?
— Линочка, ну что ты такое говоришь? Почему сразу фашистка?
— Ты же сама мне рассказывала, что фашисты убили твоих маму с папой, потому что они были евреи. Может, Валентина Ивановна тоже ...
— Лина, у тебя слишком богатое воображение — прервала меня мама. — Фашисты убивали евреев, потому что политика немецкого государства была такая во время войны, я же тебе рассказывала про приказ о тотальном уничтожении евреев. А мы живем в Советском Союзе, здесь за национальность никого не убивают. Ну, может, ты ей просто не нравишься, ты же не медный грошик, чтобы всем нравиться.
— Нет, Люся сказала, что она не только меня, но вообще всех евреев не любит.
— А Люся-то откуда знает?
— Люсина мама и Валентина Ивановна — подруги, она у них часто бывает.
— Тогда она просто антисемитка. Так называют людей, которые не любят евреев, — антисемиты. Ну и черт с ней, с твоей учительницей. Скоро мы получим квартиру, переедем в Лучки, ты пойдешь в другую школу, там будет другой класс, другая учительница. Потерпи...
И я смирилась: не любит она меня — и ладно, не буду обращать внимания. Дом, в котором мы должны были получить квартиру, обещали сдать к лету. До лета я уж как-нибудь дотерплю, ждать осталось недолго.
Наконец мы получили долгожданное жильё. Не квартиру, правда, а 2 смежных комнаты в четырехкомнатной коммуналке. Папе прозрачно намекнули: или берите коммуналку, или ждите сдачи следующего дома ещё два года. Мама поплакала: "Так ведь и умрём, не пожив в отдельной квартире". Но деваться моим родителям было некуда: "Ещё два года в больнице я не вынесу, это же с ума сойдешь, пока дождешься", — сказала мама.
Зато в моей жизни наконец наступила светлая полоса.
1 сентября я наконец пошла в новую школу, в четвертый класс. Класс наш оказался сборным, половина детей была новенькими, так что я совсем не выделялась. Учительницу, Елизавету Петровну, я полюбила сразу, всей душой. Она была похожа на мою первую учительницу, только еще лучше. Внешне ничего особенного — высокая, грузная, вечно одетая в какие-то немыслимые балахоны, которые шила сама, она была учительницей от бога. На ее уроках всегда было интересно, казалось, она никаких усилий не прилагала, даже голос никогда не повышала, чтобы поддержать дисциплину, не заискивала перед детьми, не отправляла никого к директору, не требовала, чтобы пришли с родителями, однако ж никому и в голову не приходило устроить на ее уроках какое-нибудь непотребство. И это при том, что все хулиганы так хулиганами и остались. Никто не перевоспитался. Дико дрались на переменах (во дворе) с детьми из других классов, устраивали пакости после школы, шастали по чужим садам-огородам (многих воспитывали матери-одиночки). Да Елизавета Петровна и не воспитывала никого, только учила. Как удавалось ей держать этот класс в повиновении — для меня загадка до сих пор.
К пятому классу я совсем освоилась как во дворе, так и в школе. Обзавелась новыми подружками, сразу двумя. За каникулы я ужасно выросла — стала чуть не на голову выше остальных девочек, только двое мальчиков в классе оказались выше меня. Классным руководителем у нас стал учитель физкультуры Олег Иванович, красавец лет 30, внешне похожий на русских богатырей из старых фильмов-сказок: и лицом, и фигурой, и кудрями. Он очень старался развить нас физически: организовал секцию волейбола для девочек и гимнастики — для мальчиков. В волейбольную секцию нас с Валентиной, моей дворовой подружкой, он взял: меня за рост, Валентину — за общую физическую подготовку. И еще меня взяли в вечернюю математическую школу, чему я тоже была несказанно рада. Стало так интересно жить! А если учесть, что я записалась сразу в 4 библиотеки (в школьную, в две городских — детскую и взрослую, а также в библиотеку Дома Культуры), то скучать мне не приходилось.
Это было по-настоящему счастливое время. В шестом классе я даже обзавелась другом. Мальчик Толик был моим одноклассником, жил в соседнем дворе, но приходил в наш, потому что у нас был теннисный стол. Мы с ним играли в настольный теннис (сетка, ракетки и шарики были его). Я сначала не умела совсем, он взялся меня учить. Потом я учила его: взяла в библиотеке книгу, где излагалась теория игры в настольный теннис, и с помощью картинок и пояснений к ним научилась всяким ударам — крученым, резаным, и Толика научила. Толик был моим верным рыцарем до конца школы, он был тихоня и молчун, зато я болтушка, мы отлично дополняли друг друга — он был прекрасным слушателем. В шестом классе я была выше него сантиметров на 10, если не больше, но к восьмому он меня перерос, как и почти все мои одноклассники. Вдруг оказалось, что я совсем и не высокая, на физкультуре — где-то в середине шеренги. Все росли постепенно, а я выросла разом, но почему-то на этом и остановилась. Правда, сохранилась привычка сидеть на задней парте и горбиться, чтобы выглядеть не такой каланчой.
В общем, с четвертого по восьмой класс у меня была насыщенная и вполне счастливая жизнь. Тогда казалось, что светлой полосе не будет конца...