Глава 7.310. В светлой памяти
Музыка наполняет зал. Это не просто мелодия, рождающаяся из-под пальцев Эдика — это сама ностальгия, отлитая в звуке. Плавная, светлая и бесконечно глубокая, она звучит как элегия. Как тихое, пронзительное воспоминание о чём-то огромном и дорогом, что навсегда стало частью души. Оркестр вступает осторожно, нежно, словно боясь нарушить хрупкую ткань этих воспоминаний.
А я отпускаю себя и погружаюсь в прошлое. Перед глазами проплывают картины: подмосковные дали сменяются суровой и величественной красотой Урала. Каждый август моя Ксюша (я всегда зову её так, с особой, только нашей интонацией) увозила меня туда, в старинный дом прадеда Ромашовых. Я обожала эти поездки — ту природу, тот воздух, ту неспешную, осмысленную жизнь, пропитанную историей. Позже, когда я писала свою «Исповедь», я невольно связывала строки с детством Ксении Евгеньевны и Дмитрия Александровича (при студентах я, конечно, звала её именно так). Какое же светлое, защищённое детство у них было! Его отец, учёный, создал ту самую атмосферу уюта и высоких устремлений, которая позже привела сына в консерваторию, а всю семью — в Москву.
Я вижу их сейчас, в этой музыке, молодыми. Ксюша, только поступив в университет и сразу встретившая моего красавца-дедушку. Мама с папой, повторившие эту историю. Как часто я, гуляя с Ксюшей или Настенькой, слышала вслед: «Какая красивая дочка!» Никому и в голову не могло прийти, что я их внучка. Обе — яркие, успешные, родившие рано и сохранившие безупречный стиль и обаяние. Моя же мама казалась всем моей старшей сестрой.
Их блестящие умы — математик от Бога и её учёный супруг — рано защитили диссертации. Их путь лежал в Торонто, в университет. Путь Дмитрия Александровича после консерватории — в Нью-Йорк. Разные дороги, один исток.
Вчера Ксюша сказала мне что-то очень важное. Сказала с той своей спокойной уверенностью: «Тебе хватит природного благородства, чтобы защитить наш мир. Русский мир». В её словах не было пафоса, только констатация факта и тихая вера.
Возможно, именно поэтому мой детский дневник когда-то незаметно перерос в «Исповедь», а затем — в этот роман в миниатюрах. Я с самого начала боялась. Боялась растерять мимолётные эмоции, краски впечатлений, крупицы мудрости, подаренные близкими. Боялась, что поток жизни смоет эти уникальные отпечатки времени и чувств. Поэтому я и стала их летописцем. Фиксировала. Сохраняла. До сегодняшнего дня.
И сейчас, под эту светлую, печальную и такую русскую музыку, я понимаю — это и есть та самая защита. Не стена и не меч, а память. Живая, трепетная, подробная память. Потому что мир, который ты помнишь в деталях, который ты любишь до слёз, который живёт в твоих строках, — этот мир уже невозможно отнять. Он защищён изнутри. Навсегда.