Иллюстрация взята из Интернета
Она вошла в бар, когда он допивал скотч. Савелий прищурился и увидел ее — она стояла в дверях, глядя на него с улыбкой… Улыбка была ослепительная: белые зубы сверкали за черными губами; медные волосы были собраны сзади узлом — так что казалось будто они тоже светятся изнутри каким-то особым светом или даже огнем! Она казалась ему такой красивой! И еще загадочной... Но тут бармен поставил передо ним два стакана апельсинового сока со льдом, сказав:
— Для вас и дамы.
— Я не знаю, кто вы… — Савелий удивленно заморгал, когда она садилась рядом с ним за стойку.
— Меня прислал Михаил, — прошептала она. — Он сказал, что вы будете здесь… Я могу присесть?
Она улыбнулась еще раз, теперь ослепительно-лучезарно! Савелий почувствовал себя неловко: он не знал даже ее имени!.. Но потом вспомнил про Михаила — тот ведь мог прислать кого угодно... И вдруг понял, что перед ним суккуб.
Савелий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он слышал о них, конечно, об этих демонах, но никогда не думал, что встретит одного вживую. Да еще в таком… облике.
— Михаил? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А где он сам?
Медноволосая незнакомка склонила голову набок, будто разглядывая его с новой стороны.
— Занят, — ответила она, обхватив пальцами стакан с соком. Ее ногти были покрыты темным лаком, почти черным, но с едва уловимым бордовым отливом. — Но он передал, что ты ему нужен. Срочно.
Савелий нахмурился. Михаил не был тем, кто разбрасывался словами вроде «срочно». Если он действительно прислал за ним… это не предвещает ничего хорошего.
— И как ты его хорошо знаешь? — спросил он, пристально глядя на нее.
Она рассмеялась — звонко, как колокольчик, но в этом смехе было что-то… неестественное. Слишком идеальное.
— Ох, Савелий, — прошептала она, приближаясь так близко, что он почувствовал тепло ее дыхания. — Мы с Михаилом старые друзья...
Ее глаза вспыхнули на мгновение, будто в глубине зрачков пробежали крошечные язычки пламени. Савелий чуть отодвинулся.
— Ладно, — сказал он, опуская руку в карман куртки, где оберег — Тогда скажи мне, почему он прислал именно тебя?
Она замерла, и на этот раз ее улыбка была медленной, хищной.
— Потому что я умею убеждать, — прошептала она.
И в тот же миг бар вокруг них словно растворился в дымке. Остался только ее голос, звучащий где-то внутри его черепа:
«Ты ведь помнишь, что бывает с теми, кто отказывает суккубу?»
Савелий стиснул зубы. Черт! Он знал, что сейчас будет больно. И стыдно…
Но отступать было уже поздно.
Ее слова вонзились в сознание, как отравленные иглы. "Суккуб". Древнее зло, питающееся не плотью, а душевным содроганием, стыдом, вырванными из глубин сладостными кошмарами.
Бар действительно исчез. Растворились стойка, стулья, приглушенный гул голосов. Их окружал теперь сумрак, холодный и безвоздушный, как заброшенный чердак мира. Только они двое, разделенные узким столом, который внезапно стал похож на алтарь.
Боль пришла не физическая. Она пришла изнутри. Воспоминания, которые Савелий запер в самых дальних и охраняемых сейфах своей души, вдруг сорвались с петель. Не его воспоминания. Образы, чувства, запахи, навязанные, чужие, но пугающе знакомые. Миг слабости, о которой никто не должен был знать. Миг отчаяния после аварии, когда он был готов на всё, лишь бы заглушить боль. Тень постыдного желания, рожденного в горниле горя, мимолетная и давно растоптанная мысль… Она ожила сейчас, раздулась, вывернулась наизнанку и предстала перед ним в мельчайших, унизительных подробностях.
Жар стыда залил его щеки. Он услышал свой собственный стон, сдавленный, удушливый. Рука в кармане судорожно сжала оберег — холодный металл врезался в ладонь, но не приносил облегчения, а лишь служил якорем в этом набегающем кошмаре.
— Видишь? — голос медноволосой незнакомки лился, как патока, прямо в его разум. — Я не вру. Я знаю каждую твою трещинку. Каждую темную щёлочку. Михаил предлагает тебе силу. А я… я предлагаю забвение. Сладкое, полное, навсегда. Можно просто перестать бороться. Это так легко.
Ее рука протянулась через стол. Темные ногти почти коснулись его виска. В воздухе запахло горьким миндалем и дорогими духами, перекрывающими запах тления.
Но именно этот запах, эта ядовитая легкость, стала последней каплей. Боль и стыд выжгли в нем всё, кроме одного — яростного, неистового сопротивления. Он не для того прошел через дом с воронами, не для того встретился со своей давней тенью, чтобы сдаться теперь.
— Нет, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Слово было грубым, как булыжник, и твердым.
Он рванул руку с оберегом из кармана и ударил костяшками пальцев, сжимавших металлический символ, по столу. Раздался негромкий, но чистый звук, похожий на удар маленького колокола.
Тьма вокруг дрогнула. На миг проступили очертания бара, как фотоснимок под плёнкой. Женщина вскрикнула — не звонко, а хрипло и злобно, отдернув руку, будто обожглась. В ее глазах уже не было игривых искорок — там полыхал полноценный адский огонь.
— Упрямый дурак! — ее голос потерял всякую мелодичность, превратившись в шипение. — Он хочет сделать из тебя оружие! Сломает тебя и выбросит, как щепку!
— Лучше щепка, чем чья-то игрушка, — Савелий поднялся, чувствуя, как реальность затягивается вокруг них. Бар возвращался. Звуки, свет, люди, не подозревавшие, что происходило рядом. — Передай Михаилу, что я приду. Сам. Без проводников.
Незнакомка выпрямилась. Ее красивое лицо исказила маска холодной, безмерной ненависти.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Ты вспомнишь мое предложение, когда он поведет тебя в такие глубины, откуда нет возврата. И тогда… тогда ты сам будешь искать меня. И я заставлю тебя просить.
Она развернулась и растворилась в толпе у бара, будто ее и не было. Только легкий шлейф горького миндаля еще висел в воздухе.
Савелий тяжело дышал. Ладонь, сжимавшая оберег, была влажной от пота. Стыд отступал, оставляя после себя пустоту и ледяную решимость. Михаил посылал к нему суккуба. Это был не вызов. Это было предупреждение. Или проверка.
Он бросил купюру на стойку и вышел на холодный ночной воздух. Теперь он знал наверняка. Игра началась по-настоящему. И ставки были куда выше, чем он мог представить. Но отступать было некуда.
***
Станис стоял на зыбкой грани между ошеломлением и странным, проникающим в кости узнаванием. Воздух этого мира внутри мира был солёным, влажным и густым. Он дышал океаном, которого не было видно. Небо над крошечным городом, частью которого он теперь был, куполом уходило вверх, упираясь в прозрачную плоть летящего гиганта. А сквозь эту плоть, как сквозь толщу воды, лился неясный, вечный свет.
Он шёл по узким улочкам, высеченным из чего-то, напоминающего розовый коралл. Жители — маленькие, хрупкие, с большими глазами цвета морской волны — молча расступались перед ним. Они смотрели не со страхом, а с немым, всепоглощающим ожиданием. Они ждали его. Все эти годы, столетия, что длилась их жизнь в небесном аквариуме, они ждали того, кто придет извне.
Его привели к зданию, похожему на раковину наутилуса. Внутри, в комнате, стены которой пульсировали мягким биолюминесцентным светом, его ждал старик. Не по возрасту — по глубине. Его кожа напоминала высохшую морскую звезду, а в глазах плескались отливы целых эпох.
— Борис Ильич, — представился старик. — Последний из рода Прядущих приливы. Ты пришел из Библиотеки порогов. Ты носишь в себе нашу общую тоску.
Станис сел на предложенный ему табурет из китового уса.
— Я не знаю, что я ношу. Я только прикоснулся к чему неизведанному.
— Прикосновение — это и есть согласие, — прошептал Борис. Он дрожащими руками развернул перед Станисом свиток, который оказался не пергаментом, а тончайшей перепонкой, снятой с крыла того самого летучего существа, которого Станис видел ранее. На ней мерцали карты, не линии, а… звуковые волны, волновые паттерны. — Ты думаешь, мои предки всегда жили здесь, в небесных китах? Нет. Они — дети океана. Настоящего. Того, что был их колыбелью ещё до прихода алконов, до появления аннунаков с их таблицами судеб. Древние. Не боги. Стихия, обретшая мысль и память.
Он ткнул пальцем в центр свитка, и изображение ожило: бездонная, тёплая, тёмная вода, и в ней — сияющие города из света и песка, существа из пены и кораллов.
— Мы были частью этого мира. Мы помнили ритм приливов, который есть пульс планеты. Мы помнили песни китов, в которых записана история звёзд. А потом… потом пришли другие. С неба и с суши. Началась Великая прядка — смешение кровей, родов, судеб. От Древних и людей пошёл наш род. Мы стали мостом. Хранителями памяти Океана в мире воздуха и камня.
Глаза Бориса помутнели от боли.
— Но мост можно разрушить. И его разрушили. Не войной — забвением. Один роковой выбор, одно малодушное слово, сказанное моим предком на берегу, когда пришли собиратели дани с материка… Он отрёкся от Прилива, чтобы сохранить жизнь нашему роду на суше. Он запечатал память. И океан… Океан отступил. Не физически. Он отступил из памяти людей. Из нашей собственной крови. Забытый океан уснул, а его ритмы стали сбиваться. Теперь приливы — это просто вода, движимая луной. Они больше не несут посланий. А мы… — он обвел рукой стены раковины, весь этот парящий мирок, — мы стали реликвиями. Сбежавшими в книгу воспоминаниями. И вот я в этой иллюстрации, в этом зоопарке небес, когда реальный мир забыл нашу суть.
Старик схватил руку Станиса. Его пальцы были холодными и цепкими, как щупальца.
— Ты извне. Ты прошел Порог. Для тебя линии времени… они еще гибкие здесь, в этом месте-между-миров. Ты можешь дойти до Источника-в-книге. До страницы, где сделан тот выбор. До берега, где мой предок Энкур стоял перед посланником материка.
Борис наклонился ближе, и его шепот стал похож на стон тонущего человека.
— Умоляю тебя, измени прошлое. Ты это можешь, делов-то... Шепни ему на ухо. Напомни ему о песне Прилива. Пусть он не отрекается. Пусть он уйдет в воду, уведет род свой обратно в пучину, а не останется полурабом на берегу. Если тот миг изменится… то изменится и нить. Наш род не растеряет память, и океан не уснет. И нас… нас не заточат в летучей рыбе.
Станис почувствовал, как книга у его пояса тяжелеет и горит.
— Изменить прошлое… Это же…
— Создать новую приливную волну, — страстно перебил Борис. — Время — это не река, текущая в одну сторону. Это океан. С приливами и отливами. Ты можешь послать волну назад. Здесь, в этом месте, это возможно. Библиотека хранит не только итоги, но и потенциалы. Исправь ту страницу!
В этот момент воздух в раковине задрожал. Не от грома, а от низкого, вибрационного гула, исходящего со всех сторон. Это звучал сам летучий кит — носитель этого мира. В его гул вплетался голос, знакомый и чужой одновременно. Голос Леонида, доносящийся будто из космоса:
— Станислав. Выбор, который тебе предлагают, — не просто путешествие. Это редактирование основы. Если ты изменишь ту нить, род Прядущих приливы может исчезнуть из этой реальности, слившись с Океаном. А этот мир-в-книге… он рухнет, как пузырь. Ты готов взять на себя ответственность за целую вселенную воспоминаний? Ради идеи иного прошлого?
Борис Ильич, услышав это, упал на колени. В его глазах стояли не слезы, а две крошечные, соленые лужицы отчаяния.
— Мы и так медленно умираем от тоски по дому, которого не помним! Лучше чистый конец в водах истинной истории, чем вечная жизнь в этой прекрасной тюрьме! Умоляю!
Станис посмотрел на свои руки. На них уже лежала тень иного выбора, иного времени. Он чувствовал на груди тяжесть океана, которого никогда не видел, и слышал в ушах шепот прибоя, которого, может быть, никогда не существовало. Он пришёл сделать шаг. Но теперь ему предлагали не шагнуть вперёд, а развернуть само течение.
Он медленно поднял взгляд на Бориса, затем — вверх, на пульсирующий свод, за которым угадывались очертания библиотеки Атриума.
— Покажи мне, — тихо сказал он. — Покажи мне тот берег.
(продолжение следует)
Здесь можно будет узнать о подлинной судьбе сыщика Савелия: http://proza.ru/2026/01/23/1549
Но, если тебе интересно, что ждет Станислава, заходи сюда: http://proza.ru/2026/01/28/1160