После вернисажа

               
        Слегка щурясь от уже высокого, вездесущего солнца и подставляя лицо свежему утреннему ветру, она наслаждалась ощущением своей броской неотразимости. Ветер игриво ластился к лимонному крепдешину блузки в мелкий чёрный горох, нежно скользил по золотистому загару шеи и декольте,  льнул к подолу строгой офисной юбки, лишь до середины  скрывавшему колени. Кончиками пальцев она бегло коснулась идеально уложенной стрижки – проверила: всё в порядке. Наивный ветер!
    – Ты всегда такая яркая. Словно тропическая бабочка,  –  прозвучало рядом вместо приветствия.
    Комплимент коллеги – что может улучшить и без того хорошее настроение?  Она была свободна, он – женат. Его глаза сегодня, как и обычно, с момента появления в их коллективе, красноречиво сигналили: он готов к служебному роману.
    То был странный, стремительный и легковесный период её жизни, когда она редко испытывала сомнения и угрызения совести. Если же они и являлись, она  не могла ещё постичь истинную суть накрывающей порою меланхолии. Ей хотелось нравиться, восхищать, влюблять в себя. При этом она была болезненно не уверена в себе.
    Его комплимент был как нельзя кстати и совсем не выглядел банальностью. Сам он принадлежал к тем мужчинам, что способны оценить и  всю прелесть женщины, и каждую отдельную деталь её образа. Их объединяла тяга к  изяществу и утончённости, некое общее сибаритство. Он просто не мог её не заметить, очарованный   абсолютной неординарностью. 
     Однажды они попали на распродажу дефицитного в то время Драйзера. Ей достался последний, бракованный  экземпляр «Гения»: книжный блок вместе с титульным листом был вклеен в переплёт вверх тормашками.  Только представьте: серьёзная девушка в строгом английском стиле, в эффектных очках, погружённая в чтение солидного тома вверх ногами!
    Она рассматривала книгу в недоумении перфекционистки: брать – не брать.
    –  Конечно, бери! Это так в твоём духе – быть ни на кого не  похожей! Ты будешь единственной обладательницей уникального раритета, – улыбнулся он.
    Тот утренний комплимент стал поворотным: ей показалось, что она влюбилась. Он не скупился на приятные, всегда продуманные  подарки – скорее полезные, чем просто символические. Как-то в оптике она долго колебалась, примерив дорогущую оправу Burberry цвета «Гавана». Очки  ей очень шли, но цена... Он решительно сказал: «Берём», присовокупив и фирменный футляр.
    Красивые перчатки? Да. Цвет шикарный, и ему нравится – они идеально завершат её образ. Она тайком поглядывала на себя в зеркальную витрину, чтобы убедиться, не ошиблась ли с тоном, а он бросал на неё хитроватый взгляд с улыбкой утра того первого комплимента.
    Они не упускали случая посетить  художественный салон, откуда она неизбежно возвращалась с покупкой. Сегодня она не смогла устоять перед круглой керамической вазой, расписанной строгими чёрно-белыми сороками на голубоватом снегу.  Ведь деревья на декоративной тарелке, купленной накануне, отбрасывали точно такие же голубоватые тени,  и на них красовалась чета этих же птиц. Прекрасная получилась пара!
    Он мягко улыбался, одобряя  эксклюзивные серьги или идеально подобранный  шёлковый платок. В его глазах плясал шаловливый чёртик: её возлюбленный представлял, как будет снимать с неё все эти прелести. И всё же их роман оставался пока  лишь служебным.
 
  …  То была весна. Они заглянули на  выставку работ современных художников и долго обсуждали два пейзажа одного мастера –  виды улочек старого города. Работы были выполнены в схожей технике и едином  композиционном  строе, но заметно различались колоритом.  Так разнятся палитрой сурика и охры монументальный силуэт медресе Шир-Дор с полотна Верещагина и прохладные, лазурные лабиринты марокканского Ишавена.  Не совпадали полотна и настроением.
    На этот раз он выбирал для себя. Обе работы были, бесспорно, хороши, и после долгих колебаний он с трудом остановился на  более яркой и оптимистичной – с пламенеющими клёнами в оранжево-алых отсветах ясного осеннего дня. 
    Вторая картина представляла вид на старые, грязновато-розовые дома с тёмной аркой. Их островерхие коричневато-жёлтые крыши, увенчанные кирпичными трубами, чётко проступали на фоне размыто-голубоватого неба. Блики играли на жухлой, почти оливковой траве, по которой скользили тени от тонких деревьев переднего плана. Заходящее солнце золотой охрой отражалось в больших стёклах окон – всё дышало светом. Но набегающая сбоку кладка старой глухой стены словно символизировала бренность осеннего буйства и… тупик. Тупик, в который (она это хорошо понимала) зашли их отношения. 
    Ей тоже хотелось купить что-нибудь, но она никогда ни о чем не просила сама. Цены кусались, и она запретила себе даже думать об очередной трате. Однако сделав свой выбор,  он великодушно  предложил и ей присмотреть что-нибудь для себя. 
    Она остановилась почему-то на парном зимнем пейзаже, хотя никогда не любила это время года в живописи. Заметённый монастырь в серовато-мутных тонах ранних сумерек, с голыми, присыпанными снегом  безжизненными деревьями, словно символизировал бесперспективность их нынешней, ведущей в никуда связи.  Лишь два решётчатых окошка, оживлённых теплым оранжевым светом,  напоминали, что они пока ещё вместе. Вторая картина, размером поменьше, с изображением той же обители, но с другого ракурса – уже совершенно тёмной, без единого огонька  и надежд.
    … Решение созрело спонтанно, вечером, после того как были пристроены зимние холсты: «Куплю-ка себе ту, вторую, оставшуюся!» Тем двум картинам, как и им самим, не быть вместе. Так пусть живут каждая своей жизнью. Ей казалось, что покинутая в галерее работа –  отражение её самой. Портрет её жизни: буйство красок и глухая стена, тупик.
    Она отправилась на следующий день в салон,  самостоятельно оплатила покупку и бережно доставила её домой. Затем собственноручно вбила гвоздь, в очередной раз всё перевесив и перемешав: благо стены в квартире были на удивление мягкие, а её настроение менялось часто. «Вот, теперь – хорошо», – подумала она.
    Через день, улучив момент,  он сказал ей:
    – Представляешь, решил докупить ту, вторую. Увидел дома, что они должны быть непременно в паре. Приехал в салон, а мне говорят: «Продана».
    – Это я её забрала, – улыбнулась она, и мстительная змейка шевельнулась в груди. 
    – Ты?! – воскликнул он удивлённо. – Когда  успела?! Продай её мне!
    – Нет, не могу. Она идеально у меня вписалась. И пары не просит.
    – Ну, уступи! Я куплю тебе что-нибудь другое.
    – Не могу.
    – Не хочешь.
    – Не хочу.
    Он был снисходителен к её капризам. По крайней мере, если и обиделся, то вида не подал. А в неё с той поры словно вселился какой-то беспокойный дух предчувствия – то ли  грядущего принятия решения, то ли уже  сделанного выбора. Её тупик не имел выхода – пелена спала.
    Они расстались. Затем он навсегда уехал из страны. Она приняла это известие с горечью недоумения. Она сменила квартиру, но картины по-прежнему занимали две смежные стены светлой новой комнаты. Воспоминания о весне и вернисаже  меркли за другими встречами, отношениями, браком, разводом. Но картины всегда были на виду. И однажды, вытесняя всё то тёмное и нехорошее, что никак не изживалось окончательно, возникли стихи:

      Две картины, для них – две стены –
      Монастырь и пейзаж городской.
      Так темны, так тревожно темны
      Блики-тени в пыли снеговой.

      Так светлы, так душевно светлы
      Эти окна – квадратов витраж.
      Так нежны, бесконечно нежны
      Ты и я, и весна. Вернисаж.

      Так давно, бесконечно давно
      Не встречаю тебя по весне.
      Лишь картины хранить суждено,
      Что тобою подарены мне.

      Ну вот. Теперь окончательная точка в той давней истории поставлена. Но он никогда не прочтёт этих стихов.

2.04.2025