Иллюстрация взята из Интернета
"Невольники вечности, мы теперь всего лишь бесшумные существа, блуждающие по пустым улицам городов. Наши шаги тихи, дыхание еле заметно, голоса исчезли давно. Нет радости, которую раньше приносила красота улиц, распахнутых навстречу новым впечатлениям. Все растворилось в дымке потерянных надежд, рассыпалось на осколки прошлых иллюзий.
Мы скользим среди домов, подобно теням, отражаясь в витринах заброшенных магазинов. Время потеряло свою власть над нами — каждый миг одинаков, монотонен, бесконечен. Лишь иногда дует холодный ветер, вскрывающий нашу невидимость, заставляет вспомнить о прежних чувствах, однако и он быстро утихает, оставляя равнодушие и усталость.
Мосты прошлого стерлись, остались лишь воспоминания о светлых днях, солнце катится медленно к закату, города засыпают вместе с нами. Изредка встречаемся в кафе, залитых искусственным светом ламп, жадно потягивая ледяные коктейли, пытаясь забыть о своем существовании, теряя себя в призрачных образах друг друга.
Нас поглотило пространство без смысла, лишившее желания двигаться вперед. Лица прохожих кажутся нам чуждыми, улыбки фальшивыми, слова бессмысленными. За окнами мелькают огни фонарей, улицы превращаются в лабиринты памяти, которые невозможно покинуть.
Вдали виднеются вокзалы, потерянные пассажиры сидят на скамейках, ожидая поезда, которые никогда не придут. Эти места стали символом нашей беспомощности перед лицом судьбы, неумолимо ведущей нас к неизбежному концу.
Мы наблюдаем, как дни сменяют ночи, жизнь превращается в сон, полный забытых мечтаний и несбывшихся желаний. Люди продолжают жить своей жизнью, идут мимо нас, не замечая нашего присутствия. Они живут в другом мире, полном красок и эмоций, но этот мир закрыт для нас навеки.
Время остановилось, застыло в неподвижности, оставив нас одних в темноте неизвестности. Теперь мы остаемся здесь навсегда, хранители утраченной реальности, свидетели жизни, которой больше нет. Мы видим сквозь стены зданий, слышим шепоты прошлого, ощущаем запах минувшего счастья, но это не приносит облегчения.
И вот мы снова бродим улицами, прячась от взглядов случайных прохожих, стремясь сохранить остатки воспоминаний о прошлом, которого больше нет. Это наша судьба, наш удел, наше наказание за совершенные ошибки и покинутые мечты
Я не знаю точно почему: может быть потому что я была одной из них? Или это просто мое собственное воспоминание о прошлом?"
Это были строки, написанные Норой, когда она пыталась осмыслить свое существование, столкнувшись с утратой близкого человека. Она тогда словно оказалась вне потока жизни, потеряв способность чувствовать радость и тепло окружающего мира. Город стал её убежищем, местом, где она могла прятаться от реальности, оставшись незамеченной в толпе незнакомцев.
Прошлое казалось далеким и туманным, будто бы принадлежало другому человеку, другой жизни. Но именно оно держало Нору в плену воспоминаний, заставляя вновь и вновь возвращаться мыслями туда, где было счастье, смех и любовь. Постепенно она поняла, что нельзя убегать от боли, нельзя избегать чувств, даже если они приносят страдания. Только пройдя через них, можно обрести свободу и начать новую главу своей жизни.
Разобраться с этим Савелий поручил своей помощнице. Вероника была очень умной и образованной девушкой, но в ее голове не было ничего похожего на систему координат или хотя бы плана действий по спасению мира от надвигающегося хаоса – она просто выполняла распоряжения своего босса как робот. Она знала только одно: надо найти способ заставить людей раскрыться. И еще ей казалось важным понять природу зла на интуитивном уровне… А вот дальше начинается интересное! Как раз это-то у нее получалось лучше всего из всех возможных направлений деятельности следователя. Это было видно по двум случаям.
Случай первый. Мужчина средних лет, обвиняемый в серии жестоких нападений на детей. Вел себя спокойно, почти апатично. Савелий давил фактами, строил логические ловушки – мужчина лишь пожимал плечами, его глаза были пусты, как замерзшие озера. Вероника сидела чуть в стороне, наблюдая. Она не видела логики его преступлений – она чувствовала холодную, жестокость, исходившую от него волнами, маскируемую под безразличие. Она вдруг встала, подошла к столу и положила перед ним детскую фотографию одной из жертв – не из дела, а случайную, найденную ею в архиве, улыбающуюся девочку с косичками. Не сказала ни слова. Просто смотрела ему в глаза. Не в упор, а как бы сквозь него, туда, где пряталось его истинное "я". И мужчина, этот каменный истукан, вдруг содрогнулся. Не от страха разоблачения, а от чего-то более древнего – от внезапного ощущения, что его в и д я т. По-настоящему. Холодная маска треснула, и за ней открылась бездна патологической ненависти и извращенного удовольствия. Он заговорил. Не о преступлениях сразу, а о своем детстве, о боли, о том, как "они все" заслужили э т о. Вероника молча слушала, ее лицо было каменным, но внутри нее вибрировала струна – она настраивалась на его частоту зла, понимая его не умом, а нутром. И этого понимания было достаточно, чтобы он раскрылся, как гнилой орех.
Случай второй. Рецидивист, подозреваемый в заказном убийстве. Опытный, как старый волк, отбивал все вопросы циничными шутками. Савелий злился. Вероника сидела, склонившись над блокнотом, но не записывала ничего. Она ощущала от него не холод жестокости, а тяжелый, удушливый запах страха и вины, прикрытый бравадой. Она почувствовала его слабое место – не логическую ошибку в алиби, а глубинную неуверенность, уязвимость. Вместо того чтобы давить, она вдруг сказала тихо, почти задушевно, глядя мимо него: "Тяжело, наверное, когда те, ради кого всё это, даже не скажут спасибо. Бросят при первой же опасности. Как использованную вещь". Она не обвиняла, она констатировала. И в ее голосе не было ни капли сочувствия, только констатация факта, который она чувствовала как истину. Бравада рецидивиста сникла в одно мгновение. Его лицо исказилось не злобой, а животным страхом и обидой. "Они не бросят! Они..." – он сглотнул, поняв, что сказал слишком много. Но трещина была сделана. Вероника уже знала, где искать "их". Она почувствовала связь, как паук чувствует дрожь на паутине.
***
Поиски Сони начались не с интернета, а с тишины. Элеонора закрылась в своей комнате, отключила телефон и уставилась на чистую стену. Она не искала Соню Воронину в соцсетях — это было бы слишком просто, слишком неправдоподобно для истории, уходящей корнями в искаженную реальность. Она искала след.
Фрайдис предоставила ей то, что назвала «песочницей» — заброшенную комнату в подвале её же книжного магазина, с толстыми стенами и остатками старинных обоев. Идеальное место, чтобы не бояться собственных экспериментов.
— Не пытайся силой проломиться в прошлое, — предупредила Фрайдис, оставляя ее у порога. — Ты не бульдозер. Ты — иголка. Ищи дырку в полотне.
Элеонора начала с «Эзотерики». Не с воссоздания игрового мира, а с его костей. Она села на холодный бетонный пол, положила перед собой лист бумаги и карандаш, и закрыла глаза. Вместо того чтобы строить новый мир, она позволила памяти самой выстроить карту той самой, пиксельной вселенной. Улицы-лабиринты, дома-кубы, озёра из синих линий. Она вспоминала не логику игры, а её ощущение. Чувство, будто за каждым углом может быть не просто монстр, а сбой, прореха.
И тогда она это увидела. Не в памяти, а прямо перед внутренним взором. На идеальной сетке игрового мира был шрам. Место, где текстуры накладывались криво, где пиксели плясали статикой. Это была та самая «комната вызова» — виртуальный аналог гостиной в доме Сони, где они когда-то разложили самодельную доску Уиджа.
«Так, — подумала Элеонора, открывая глаза. Её руки уже дрожали. — Значит, связь есть. Событие оставило отпечаток даже здесь».
Она прикоснулась пальцем к листу бумаги и, не отрывая взгляда от воображаемой точки сбоя, позволила тени выплеснуться наружу. Тёплый свет лампы в подвале померк. На стене перед ней затрепетали, как на старой киноплёнке, контуры: пиксельный ковёр, квадратный телевизор, два сидящих силуэта — детские, маленькие. Она видела не саму Соню, а её цифровой призрак, отпечаток, который та оставила в энергетике места, а Элеонора теперь проецировала через призму игрового мира.
Один из силуэтов — ее собственный — вдруг резко вскочил и побежал прочь, растворяясь в статике. Второй — силуэт Сони — остался. И медленно, очень медленно, повернул голову к тому месту, где стояла сейчас взрослая Элеонора. Пиксельные глаза были просто чёрными пустотами.
Из динамиков старого, давно неработающего радиоприёмника в углу комнаты вырвалось резкое шипение, превратившееся в шёпот:
«…не-уходи…»
Картинка рассыпалась. Элеонора отшатнулась, ударившись спиной о полку. В подвал ворвалась Фрайдис с фонариком в руке.
— Что случилось? Я почувствовала… ледяной сквозняк.
— Я нашла контакт, — выдохнула Элеонора, потирая виски, где стучала начинающаяся мигрень. — Она… оно помнит. Место помнит, как я убежала.
Теперь у неё был якорь. Неприятный, болезненный, но якорь. Элеонора поняла: чтобы найти сегодняшнюю Соню, нужно пройти по пути того, что осталось от неживой. По «цифровым шрамам».
Она перешла к архивам, которые достала Фрайдис. Старые телефонные книги, микрофильмы местных газет за те годы. Она искала не Ворониных, а аномалии. Пожары, которые начинались без причины. Вспышки странных заболеваний у домашних животных в том районе. Сообщения о помехах в теле- и радиовещании. Она накладывала эти события на карту города, как кальку поверх своего детского мира.
И узор начал проступать. Трещина, возникшая тогда в доме Сони, не закрылась. Она, как паутинка, расползалась по району, следуя, как выяснилось, за маршрутами членов её семьи. Мать Сони, бухгалтер, часто бывала в райсобесе — через месяц там зафиксировали серию случаев «массовой истерии» среди сотрудниц. Отец ездил на автобазу — там полгода не могли устранить сбои в радиочастотах у диспетчеров.
— Оно не просто осталось с ней, — мрачно констатировала Элеонора, показывая Фрайдис испещрённую пометками карту. — Оно росло. И питалось контактами. Как паразит или… как идея.
Последней зацепкой стала запись в старой книге учёта жильцов. Через полгода после отъезда Ворониных, в их старую квартиру въехала новая семья. И уже через два месяца они съехали, оставив часть вещей. В графе «причина» кто-то небрежно вывел: «Несоответствие санитарным нормам. Сырость».
Но Элеонора знала, что это была не сырость. Это был холод. Тот самый, леденящий холод...
Она решилась на прямой контакт. Вернувшись в подвал, она сосредоточилась не на игровом мире, а на этом адресе. На энергии самого места. Она представляла дверь в ту квартиру. И на этот раз просила не показать ей прошлое, а указать путь оттуда. Куда ушёл след.
Вместо картинки её накрыла волна чувств: удушающая клаустрофобия, вкус меди на языке, оглушительный, монотонный гул, похожий на звук трансформаторной будки. И белое. Ослепительно белое пространство, лишённое деталей, но полное безмолвного давления. Это был не дом и не город. Это было междумирье. Тупиковая ветка реальности, куда можно было сбежать.
Из этого белого пространства, сквозь гул, пробился один-единственный чёткий образ: вывеска на неприметном здании. «Республиканский клинический санаторий «Сосновая роща». Неврологическое отделение».
Сердце Элеоноры упало. Фрайдис, увидев ее бледное лицо, молча протянула ноутбук. Быстрый поиск дал скупую информацию: санаторий закрытого типа, специализация — тяжёлые, резистентные к терапии психоневрологические расстройства, пациенты с устойчивыми нарушениями восприятия.
— Тупик? — тихо спросила Фрайдис.
— Нет, — прошептала Элеонора, глядя на экран. Теперь она понимала всё. Соня не просто переехала. Её изолировали. Сначала родители, пытаясь скрыться от сущности, которая въелась в их дочь, а потом — врачи, столкнувшиеся с чем-то, что не укладывалось ни в один диагноз. Она была не пациенткой. Она была контейнером. И, возможно, живым щитом между тем «чем-то» и нашим миром.
— Это не конец поисков, — сказала Элеонора, поднимаясь. Ее голос звучал твёрдо, но в глазах была бездонная грусть. — Это только начало. Теперь мне нужно попасть туда. Не физически. Туда меня не пустят. Мне нужно попасть туда по-другому. Через то самое белое пространство. — Она посмотрела на свои руки. — Мне нужно достроить мост.
В эту же ночь Элеонора проснулась от ощущения, что комната заполнилась густым, непрозрачным молоком. Сквозь него смутно проступали очертания мебели, но всё было погружено в мертвенную, абсолютную тишину. А посреди комнаты, не касаясь пола, парила бледная, едва видимая фигура. Не Сони. Незнакомая. Фигура смотрела сквозь Элеонору, будто она была стеклом, на что-то позади неё. И повторяла одно и то же, беззвучно шевеля губами. Элеонора, уже почти не надеясь, что это галлюцинация, смогла прочитать по губам:
«ОНА ИДЁТ К НАМ».
(продолжение следует)
Здесь можно будет узнать о том, что придумала Элеонора на самом деле: https://...