Виолончель

               
                1
    Октябрьская тишина имела пламенный оттенок клёнов Кустодиева, золотой – полотен Климта, пёстрый – садов Моне, и всё это буйство цвета  пронизали чёткие прожилки постепенно обнажавшихся ветвей. Яркая палитра осени особенно контрастировала с бледно-серым преддождевым небом. Пробивавшееся временами солнце тем чётче выделяло яркие краски осеннего пейзажа. Дождь обещали лишь к ночи, и живая стена кустарников и невероятно высоких, странно тонконогих деревьев, покрывавших крутой склон над маленькой рекой, казалось, пребывала в дрёме. Но покой был  обманным.
    Едва уловимый, ровный, монотонный шелест напоминал, что где-то в бестрепетной листве притаился ветер. Вот он дохнул на плавный изгиб дорожки у подножья длинной деревянной лестницы с  ненадёжными утлыми ступенями, погнав по асфальту ворох мелкой листвы, и вновь затаился где-то на середине склона.
    Она так часто бывала тут, что наизусть знала каждый поворот и могла бы гулять с закрытыми глазами, но в этот раз нерешительно помедлила на развилке.  В пешеходную дорожку упирался под острым углом короткий проулок со следами старого, ровного когда-то,  но просевшего по краям  от времени асфальта.
    Ей давно хотелось пройтись этим проулком, чтобы рассмотреть тыльную сторону двух стоящих в ряд фасадами вдоль набережной домов.  Они давно привлекали её внимание. Дома занимали участок, по форме напоминающий сильно вытянутый полукруг. Проулок огибал их с тыльной стороны и вновь выводил на знакомую пешеходную дорожку.
    Над противоположной стороной проулка обширными уступами, ярусами взбирались в гору  участки с многоликими в своём архитектурном разнообразии строениями: то были и совсем скромные, деревянные, прошлого ещё столетия домики с неуклюжими заборами, и роскошные, надменно поглядывающие из-за солидных ограждений на неказистых соседей, современные коттеджи. Живописности этой беспорядочной  картине придавали купы поздних цветов в огородах, не опавших ещё яблонь  и случайно вклинившихся кое-где огненных каштанов с клёнами.
 
    Два упомянутых дома тоже составляли пару, являвшую разительный контраст. Один из них, за невысоким каменным забором, вырос на заброшенном участке  практически на глазах:  лаконичный, но просторный, с широкой террасой, с большими, как она любила, оконными проёмами, и с мансардными окнами высокой шоколадной крыши, отражавшими небо, и даже с балконом в торце, над ней.  Дом дополняла беседка. На участке уже разбили дорожки, газон и посадили молодые деревца. Всё было тщательно продумано и хорошо просматривалось с тротуара набережной.   
    Будучи натурой созерцательной, она с интересом наблюдала перемены, представляя, как заживут в новом доме люди, и какие они, и чем заняты. Коттедж, росший на глазах, почему-то сразу полюбился. В одну из вечерних прогулок она с удивлением обнаружила, что на окнах уже появились шторы и зажигается свет. Хозяев же дома как-то ни разу видеть не пришлось. 
    Второй дом был полной противоположностью. Впрочем, их следовало бы поменять местами. Этот, второй, был, несомненно, первым – хотя бы по старшинству. Построенный невесть когда, с  заколоченными в одном крыле  окнами, он давно стоял запустелым на абсолютно заброшенном участке. Затейливые резные наличники и резной фронтон, густо увитые диким плющом,  напоминали о былой красоте. Здание сохранило местами признаки жёлтой когда-то деревянной обшивки, но один угол под крышей оказался  совершенно чёрен: вероятно, в прошлом тут случился пожар. Постройка была довольно большой, имела два входа, и создавалось впечатление, что в одной половине всё же теплится жизнь  или по крайней мере его посещают. Яблоневые деревья за полусгнившим, упавшим  местами забором  тонули в густом, непроходимом  кустарнике.
    Вот эти два столь непохожих дома-соседа и решила она обойти тыльной стороной, по проулку.

    С обратной стороны  всё оказалось ожидаемо похожим: вдоль забора  новенького коттеджа красовался рядок разноцветных низкорослых хризантем, а вдоль заброшенного дома – лишь иссохшая некошеная трава.  Увлекшись, она не сразу заметила, что навстречу ей в проулок медленно въехал автомобиль, а увидев наконец, сошла на обочину, к коттеджу с хризантемами. Автомобиль, мягко прошуршав по узкой полоске асфальта, остановился как раз у  коттеджа. «Ну надо же –  подгадала!» – с досадой подумала она  про себя. 
   – Вы кого-то ищете? – задал вопрос мужчина, выходя из машины.
   – Да нет, просто прокладываю новые маршруты,  – отозвалась она, чуть смутившись, и едва уловимо улыбнулась,  ощущая себя не меньше, как застигнутой врасплох над банкой запретного бабушкиного варенья.
   – Вам нравится тут гулять?
   – Очень. Не зря же и вы тут построились, – ответила она, чуть замедлив шаг.
   – О, вы в курсе таких деталей, – улыбнулся мужчина в ответ.
   – Всё случилось практически на моих глазах,  –  продолжила  она, указав на коттедж, – но мне почему-то жаль вот таких  безнадёжных и  заброшенных, – кивнула в сторону соседнего дома.
   – На этом месте был дом ещё моего деда, – пояснил мужчина, – но я не смог его сохранить: он был в ещё худшем состоянии. Пришлось снести.
   – Понятно, – лаконично кивнула она, намереваясь продолжить движение, чётко определив границу приличия.
   – Вы ещё гулять придёте? – последовал почти в спину неожиданный вопрос, удержавший её.
   – Наверное.
   – Я  мог бы составить вам компанию, прогулять по здешним лабиринтам. Поверьте, переулки и тупички здесь гораздо интереснее, чем эта  окультуренная набережная.
  – Верю. Недалеко отсюда дом моих родственников.
  – Вот как! Тем более! Может быть, и вы покажете мне что-то своё. Решайтесь!
  – Это было бы  удобно?
  – Вполне. По вечерам я совершенно свободен.
  – Не могу обещать, – заколебалась она.
  – Оставьте телефон (с чего бы, однако?).
  – Честно говоря, осенние прогулки – не мой конёк, – попыталась она уклониться.    –  Говорят, со дня на день похолодает. Холод – пора носовых платков и всё такое.  У меня на него аллергия.
   – Возможно, мы придумаем что-нибудь взамен?
   «Что-нибудь взамен». Хм. К чему это он? 
   Но, повинуясь импульсу необдуманных поступков, которые часто  свойственны неуверенным, а потому податливым натурам,  телефон всё-таки дала, решив, что заблокировать всегда успеет.
  – Может, вас подвезти куда-нибудь в город?
  – Благодарю, я ещё погуляю, – остановила она его порыв рукой в изящной серой перчатке, указав  в сторону набережной.
  – Что ж, приятной прогулки!

                2

    Фигурка в сером пальто и элегантной белой шапочке (скорее, шляпке) скрылась за поворотом проулка.  Его взгляд успел отметить серо-мышиную  замшу сапожек. С её уходом словно лёгкая дымка рассеялась, и он осмыслил происшедшее: вот так, с лёту, заводить новые знакомства ему –  человеку, не столь давно пережившему непростой развод?  Он не был готов и не планировал ничего подобного. Оставив жене и дочери большую квартиру в хорошем районе, он решил круто изменить свою жизнь и погрузился в это строительство, воплощая свою давнишнюю мечту – жить в собственном доме. Выбор места был спорный. С одной стороны – центр и тишина  малотронутой природы. С другой, сюда, к реке, удобно добираться лишь на личном транспорте, кроме которого остаются пешие спуски-подъёмы по склонам, лестницы и лесенки. А как же зимой? Кто будет чистить подходы и подъезды? Тут ведь без дворников. Но хотелось перемен, и участок деда,  и старый деревянный  дом, который он помнил с раннего детства, – всё это неудержимо тянуло, обещая стереть из памяти осколки разбитого, не слишком прочного семейного очага.
    Он не сожалел, не жаждал возврата. Развод был  окончательной точкой. Но оставалась многолетняя привычка.  А главное  дочь – о ней он тосковал. Поэтому, когда дама в сером скрылась за поворотом, он подумал, что поступил поспешно. С другой стороны, он ничем этой даме не обязан.  Она и сама, кажется,  не проявила большого интереса.  Впрочем, следом мелькнула какая-то подростковая мысль: не войти ли в дом и, притаившись за шторой, не посмотреть ли ещё раз на неё со стороны в одно из больших окон, выходящих на набережную. Но он отогнал эту мысль, представив, как будет выглядеть, если вдруг, проходя мимо, она его заметит.Он уловил себя на ещё одной мысли: он ведь не спросил, как её зовут! И сам не представился. Вот так знакомство! Интересно, кто она? Он стал мысленно примерять к ней женские имена, профессии, но всё как-то не клеилось. Впрочем, зачем ему это? Вряд ли он позвонит. Это был мимолётный порыв. Наверное, она очаровала его этой белой, чуть наискось сидящей  шапочкой, изяществом  серого, лаконичного и элегантного костюма, тонкой перчаткой, нежным, лёгким румянцем и выразительной линией тёмных бровей. Словно «Незнакомка» с картины, которую он помнил с детства, но не смог бы сейчас сходу назвать автора. Он даже не рассмотрел, какие под шапочкой волосы.Ещё раз удивившись своему юношескому поступку, он позвонил дочери.

                3

    Лиза училась на третьем курсе филиала столичной академии музыки по классу виолончели. Кроме того, она окончила художественную школу. Её жаркая тяга к искусству казалась удивительной: она возникла словно из ниоткуда. Ведь ни он, ни жена творческими людьми не были. 
   Лет в шесть, после случайного детского концерта, дочь заявила: «И я хочу играть!» – неожиданно выбрав среди предложенных инструментов виолончель. Разумные доводы в пользу скрипки (она хоть размером поменьше) малышка решительно отвергла: «Хочу большую скрипку!»  В восемь девочка объявила: «Хочу рисовать». В школу приходили специалисты и отметили её как перспективную. Доводы о чрезмерной загруженности Лизу не переубедили, и её  записали ещё и в «художку».
  Если он  вспомнил сейчас «Незнакомку» Крамского, сравнив с ней даму в сером, то именно благодаря дочери. В былые времена он сам возил маленькую Лизу на занятия в обе школы  (с её виолончелью он был обречён); он ходил с ней на отчётные концерты, на детские выставки. В итоге предпочтение всё же было отдано  музыке – Лиза поступила в академию, а детские праздники сменились походами в филармонию. Невольно вращаясь в кругу её молодых друзей, он – человек, далёкий от искусства, – постепенно сам искренне полюбил музыку и  звучание живого инструмента. Он старался не пропускать её выступлений. Порой он сопровождал её  на вернисажи и с лёгкой самоиронией пытался разгадать ребус очередной авангардной картины – есть в ней на самом деле какой-то смысл или это лишь хитрая игра с композицией, перспективой и светом.
   Сколь близки были между собой отец и дочь, столь далека от обоих была жена. Достижениями Лизы она хвалилась, но лишь как новым колечком или авто. Занятия виолончелью были её домашней пыткой, но одновременно и  экзотикой, шиком, которыми можно было блеснуть при случае среди знакомых. «Портрет моей мамы», написанный дочкой лет в двенадцать (весьма точно передающий характер модели),  был для Инги всего лишь дочерним комплиментом, и она самодовольно вставила его в современную, но неуместную раму.
   Истинную сферу интересов неработающей дамы при обеспеченном муже составляли косметолог, массажист, поездки к морю, разговоры с подругами по телефону и вечные поиски нового выгодного тура. Поскольку муж был человеком занятым  и не разделял её страсти к поездкам, из которых вместо впечатлений она привозила  новое платье или сумочку,  в поездки она чаще всего отправлялась с подругами. Материнские обязанности Инги сводились к совместным походам по магазинам,  покупке очередных модных обновок для себя и дочери, чтобы выглядеть  в итоге не как мать с дочерью но «как две сестры». 
   Инга любила повторять услышанную где-то фразу о том, что жена – визитная карточка: по ней судят о муже. Он привык к этой её роли, всё больше отдаляясь и не замечая, как чувство, когда-то захватившее, ушло, и перенёс всю любовь и нежность на дочь.
   Когда выяснилось, что в одну из поездок жена отправилась не с подругой,  а с другом, причём, как оказалось,  не впервые, решение о разводе было принято им без колебаний. Беспокоила лишь Лиза. Но дочь проявила не по-юношески зрелые суждения (она тогда только окончила школу).
   – Ты ведь никуда не уезжаешь, папочка? Мы будем видеться?
   – Разумеется, Лизи! Перестрою дом твоего прадеда и заживу у реки. Будешь гостить у меня, сколько угодно. А пожелаешь – заживём вместе. Концерты будем  устраивать под открытым небом.
   – Здорово! А сейчас ты куда?
   – А сейчас сниму что-нибудь на время. И тоже будешь гостить.
Дочь очень крепко обняла его тогда, и он в очередной раз убедился, что она – самое ценное его вложение.


                4

     Погода  на самом деле поменялась, осень брала своё. Зарядили скорые, неуютные дожди, превращая золото под ногами в тлен, сменяемые резкими ветрами, и Нину (так звали даму в сером) к прогулкам влекло всё меньше. Она засела дома, но томилась однообразием всё более ранних вечеров, и когда давнишняя подруга предложила пойти на концерт  классической музыки, посвящённый открытию  ежегодного пленера, она с энтузиазмом засобиралась: хоть какое-то разнообразие.
    Сборный концерт давали учащиеся музыкальных школ, колледжей и академии музыки. Подруга спустя час стала ёрзать, бросая ироничные взгляды на часы и на конферансье: после концерта договаривались заглянуть к кафе. Для неё же полтора часа  пролетели одним мгновением. Но по-настоящему захватило сольное выступление виолончелистки. Та исполнила две сюиты Баха. Её тонкая, вибрирующая в такт музыкальным фразам  фигурка внушала какое-то магическое притяжение.  Едва девушка коснулась смычком струн,  виолончель заговорила с ней, с Ниной. Она стала  торопливо звать куда-то. Во второй сюите,  напротив, слышалось: «Не спеши, подумай, взвесь». Виолончель будто предостерегала от чего-то  печальным грудным голосом. 
    Это был разговор с другом, с таким, какого у неё в реальности не было. Она уже едва не каялась, что пришла на концерт не одна, и приятельница своим нетерпением лишь усиливала это её внутреннее состояние. Виолончель звучала  советчиком и утешителем, исповедником и прорицателем. Нина пожалела  и о том, что пришла без цветов. Она без колебаний пошла бы к сцене, хотя сидели они довольно далеко, а сама она страдала недостатком уверенности.
    Выходя из зала, приятельница столкнулась со знакомой, и их тет-а-тет затянулся невыносимо долго. Приятельница не удосужилась представить их друг другу. Оттого Нина, как обычно в подобных обстоятельствах, замкнувшись, простояла молча, внутренне страдая и ощущая свою ненужность. Когда же они наконец спустились в гардероб, все зрители уже разошлись, и в фойе стояла  гулкая тишина. Идти в кафе после концерта расхотелось: говорить о чём-то банальном  после виолончели желания не было. Сославшись на головную боль и извинившись, она попрощалась с разочарованной приятельницей и направилась домой.

                5

    Он дождался дочь после концерта, погрузил виолончель в машину и преподнёс букет любимых ею белых роз.  Он всегда делал это с особым удовольствием, иногда, как сейчас, на улице, иногда в зале, выходя к сцене, и не раз ловил себя на мысли, какая большая разница между цветами для дочери и цветами для бывшей жены. Инга принимала цветы как дежурный ритуал. Лиза же радовалась искренне. 
   Отец подвёз дочь до дома.
   – Может, заедем поужинать куда-нибудь? – спросил он, желая побыть с ней подольше. Но Лиза, обычно столь отзывчивая на подобные предложения, сослалась сегодня на усталость:
   – Прости, пап. Давай в другой раз.
   – Хорошо, понимаю. Тяжёлый день. Тогда на выходной приезжай ко мне.
   – Договорились, – чмокнула она его на прощание. – Маме привет передавать?
   – На твоё усмотрение.
   Когда дочь с инструментом скрылась за дверью, он некоторое время сидел в задумчивости. В голове ещё звучал голос Лизиной виолончели. Было до слёз жаль чего-то. Вспомнилось, как радовалась она, маленькая, когда среди её бесконечных занятий музыкой и живописью они улучали момент для совместного похода в кафе. Как вместе выбирали цветные шарики мороженого, сироп… То было лучшее время его жизни. Тоска о чём-то сладком и неопределённом томила сердце. Он поглядел на часы: 19-30 –  ещё не  поздно. И вдруг пришло спонтанное желание: не позвонить ли той даме? Что он ей скажет? Как обратится? Ведь незнакомка, наверняка,  и думать забыла о той встрече. И имени её он не знает. И как представится сам? Они ведь практически не познакомились. Да и время такое неопределённое. Она, скорее всего, только вернулась с работы и собралась отдохнуть. Странно было бы снова одеваться ради встречи с совершенно чужим человеком.
    И, поколебавшись, он не позвонил.


                6

    Нина,  придя домой, переоделась и решила ещё раз прослушать мелодию, которую исполняла виолончелистка. То был Бах, сюита №1 для виолончели – куранта. Она отыскала мелодию в интернете, вставила наушники, чтобы насладиться чистым звучанием. Да. Голос этого инструмента – живой, человеческий. О чём он? Нина подошла к окну… Вдруг она отчётливо увидела набережную, ветер, играющий ветвями осенних деревьев, срывающий листву, швыряющий её под ноги и убегающий вверх по деревянной лесенке. Конечно! Это оно! И ей  неудержимо захотелось к реке, на набережную.
    Затем она отыскала сюиту №5 – прелюдию – и услышала скорое журчание реки,  а следом… мучительное «зачем?». Что делать тебе на той набережной? Тот мужчина и думать о тебе забыл.  Чего доброго, вы снова случайно столкнётесь, и он решит, что ты ищешь встречи. А ещё он, пожалуй, лет на десять моложе тебя.
    Так случалось почти всегда. Когда доктор, уточняющий её возраст для рецепта, услышав «тридцать пять» вскинулся удивлённо и поправил: «Двадцать пять», она, польщённая,  лишь  улыбнулась от удовольствия. Но потом эта магическая разница в десять лет между возрастом реальным и видимым играла лишь роковую роль в её жизни. Вот и теперь не попросил ли он телефон, толком её не рассмотрев. Нет уж.    Видно, придётся обходить коттедж стороной в буквальном смысле: гулять другой стороной реки.
    Тем большим оказалось её смятение, когда через пару дней, неохотно  отозвавшись на неизвестный номер, она услышала в трубке приятный баритон:
   – Добрый вечер. 
   Мужской голос был незнаком, но она мгновенно догадалась и замерла в ожидании…
   Не позвонив тогда, после концерта, он эти два дня был сам не свой. Работа не шла в голову. Он едва не сорвал  подписание важного договора, чего с ним никогда не случалось. Он распалял себя мыслями о незнакомке в сером, которую возможно  упустил, не проявив настойчивости. Правда, был телефон, но странная нерешительность не позволяла набрать номер. И всё-таки, почему он думает о ней так упорно?  Когда она захватила его?
   – Ах, да! После  концерта, на котором Лиза исполняла Баха (он перезвонил  дочери и уточнил ещё раз, что она играла). И вот, наконец:   
   – Это хозяин коттеджа у реки. Может, помните ещё? Я завладел вашим номером.
   – Припоминаю, – произнесла она после очень недолгой паузы.
   Казалось, он выдохнул, и продолжил:
   – Спасибо, что не заставили мямлить подробности нашей встречи (она улыбнулась про себя). Догадываюсь, что прогулки вы забросили, и тупички с переулками в сезон дождей не слишком привлекательны. Тем не менее, рискну предложить вам альтернативу. И, кстати, меня зовут Борис.
   – Очень приятно, Борис. Вы так ответственно относитесь к сохранности чужих номеров? (Настала и его очередь улыбнуться).
   – Не хотите представиться тоже? А то я голову сломал в предположениях. Глупо было не спросить тогда.
   – Нина.
   – Этого варианта не было, – честно признался он. – Так как на счёт альтернативы?
   – Вы уверены, что в этом есть смысл?
   – Я уверен, что хотел бы увидеть вас. Давайте не будем сразу искать смыслы.
   – Хорошо.  Завтра, – согласилась она, помедлив.

                7

    Она готовилась к этой встрече, как к дипломатическому приёму, тщательно продумывая и даже проговаривая каждое слово.  Как она скажет ему о своём возрасте и роде занятий?  Выложит  все карты сразу? Негоже водить его за нос. В глубине души Нина даже надеялась, что он постарается найти благовидный предлог прервать едва завязавшееся знакомство. Её догадки относительно разницы в возрасте подтвердились. Но, казалось, Бориса это совсем не смутило.  То, что у неё есть взрослый сын, тоже не поколебало его желания продолжить.
   Альтернативой прогулке у реки  с её стылым ветром он предложил путешествие за город, где осень явила себя во всей поздней красе, а день,  хотя и холодный, не поскупился на яркие проблески.  Просто поездка, просто дорога, просто беседа. Всё, как она любила.
   Когда возвращались домой, наступали сумерки. Небо на востоке имело оттенок такой густой синевы, что встречные дома на въезде в город казались на его фоне выбеленными прощальным отсветом уходящего за горизонт солнца. Чем гуще становилась свинцовая синева, тем ярче и белее казались дома. Синева была неоднородна: кое-где она перемежалась с бледными сероватыми просветами, удивительным образом переходя в итоге над  южным горизонтом  в зеркально-противоположные оттенки: длинные, тёмные,  иссиня-фиолетовые полосы на очень  бледном небе.
   Подъехав к перекрёстку, на котором к её дому следовало свернуть налево, он направил автомобиль направо, и машина покатила по ярко освещённой фонарями и рекламой центральной улице. На очередном повороте Нина поняла, куда они направляются. Она должна была бы возразить сразу, ещё на том перекрёстке. Но хотелось хоть немного продлить этот внезапно свалившийся праздник и обволакивающую  атмосферу притягательной недосказанности. И она молчала.
   Притормозив в знакомом проулке у коттеджа, он предложил:
   – Зайдём? Хочу угостить вас хорошим чаем.
   – А по-моему, вы хотите парализовать мою волю, – улыбнулась она, чувствуя, что пошутить не получается. – Я не привыкла бывать в таких домах. Я буду здесь как фигура с другой доски, из другой игры.  И потом: по-моему, вы кого-то ждёте (она имела в виду его короткий разговор по телефону).  Давайте оставим, как есть. Сохраним приятное воспоминание.
   – Нина, я отвезу вас домой по первому требованию. В этом доме нет ничего опасного и вызывающего. Это просто дом. И даже не очень обжитой.
   И она снова уступила.
   Калитка оказалась незапертой. А на террасе, к которой они повернули, невидимой  со стороны проулка, горел свет. Свет горел также и в холле. Пока он принимал её пальто и шапочку, первое, что бросилось Нине в глаза, большой футляр от музыкального инструмента на диване. Судя по размеру –  виолончель.  Она с недоумением взглянула на него.
   – Папа, вы уже приехали? – возникла из глубины дома фигурка тоненькой темноволосой девушки. Нина мгновенно узнала: та самая –  виолончелистка!
   – Я привезла торт, – улыбнулась девушка, быстро оглядывая Нину.
   – Познакомьтесь: моя дочь Лиза,  а это Нина  – наша дама в сером.
   Нина живо среагировала на «даму в сером», а Лиза пояснила:
   – Да, да. Папа именно так мне описал вас: интересная дама в сером. Как у Голсуорси, в «Саге о Форсайтах».
   – Вы читаете Голсуорси?
   Нина поняла, что Вселенная всё же соединяет иногда потерянные половинки. 
   – Мой любимый писатель!  Так вот, мы вас и зовом: «дама в сером».
   – Зовёте?
   – Не удивляйтесь! Мы с папой – давнишние жилетки друг другу, – пошутила Лиза легко и непосредственно.
   – А я  слушала вас на днях на концерте, – проговорила, приходя в себя, Нина.
   – Ты тоже была там?! – удивлённо воскликнул он, не заметив, что перешёл на «ты».
   Нина тоже не заметила, словно так он обращался к ней всегда, словно они давно живут вместе в этом доме, который, действительно, был ещё слегка не обжит. Но всё это было не существенно. Ведь где-то рядом, в темноте дремал соседний старый  дом с резными наличниками, чуть слышно журчала сонная река, тихо падали багряные кленовые листья, а глаза Лизы были удивительно похожи на глаза Бориса.
   – Идёмте-ка  пить чай. Ведь я привезла вкусный торт, – напомнила Лиза, деликатно удаляясь.
   Когда  с чаем было покончено, Борис попросил дочь:
   – Сыграй нам что-нибудь.
   – Сюиту №1 Баха, – попросила Нина.
   Лиза подняла смычок, и  виолончель заговорила.


18.10.2025