Нью-Йорк. Дымов жил здесь когда-то — снимал комнату у одного эмигранта, венгерского еврея, чья квартира пахла чемоданами и сушёными абрикосами. Старик, в юности переживший концлагерь, иногда оставлял на кухне еду, накрытую салфеткой. Его можно было понять, но Дымову со временем надоели разговоры о прошлом, и он стал возвращаться домой ближе к ночи, когда старик уже спал.
Подземку он не любил, не выносил стерильность белых стен, сырость, тянущуюся из тоннелей, шум и толкотню. В хорошую погоду Дымов шёл пешком: улицы вели на север, их незачем было выбирать. Но чаще он всё-таки выбирал Бродвей — тот резал город, тянулся сквозь церкви и банки, светил дорогими витринами — ювелирными, парфюмерными — и звенел криками зазывал. Мимо уличных грилей, где ворошили угли их темнокожие владельцы, мимо еврейских кварталов, пахнущих сдобой и кислой капустой, мимо рыбных рядов Чайна-тауна — оранжевые фасады которых испещрены иероглифами. Сладкий дым — ореховый, мясной, бензиновый — навсегда впился в его память.
В городских переходах сквозило ветром, играла музыка, звонко перекатывались пустые банки, бездомные, обнимая элегантных усталых женщин, кружили в ночном танце — и никому из спешащих вокруг не было до них дела.
Переехав из Нью-Йорка в тихую провинцию, Дымов уже редко сюда возвращался.
---
В машине играл джаз. С неба опять начинал моросить дождь. Яркий свет отражался от мокрого асфальта и слепил глаза.
— Нет, ну ты погляди на это безобразие! Дворники включи, не видишь? Слякоть сплошная — не дай бог, собьём кого. — Берник оставался верен себе. — Здесь, в Виллидже, — он хлопнул себя по колену, — сижу я как-то на Макдугал, ещё до того, как его захапали эти сраные хипстеры, пью свой вискарик, подумываю, кого бы снять. У меня английский тогда — жесть, машу руками как кореец на татами. Да и местные не интересовали — хотелось мексиканочку, ну или пуэрториканку, чтоб с перчинкой.
— Мексиканку в Виллидже? — удивился Дымов.
— Да плевать. Любую карамельку. Суть не в этом. Заходит лет двадцати пяти бестия. Рыжая. В армейских ботах. По всему горлу — паутина. Сама щуплая, коленки острые. Плюхнулась рядом. Закинула двойной «Джек». Наклоняется в мою сторону, куртка раскрылась, а под ней соски торчат. — Берник подставил к груди две рогатые фиги. — Во такие! «Хау ю дуин?» — говорю. А она молча руку мне в ширинку суёт и шепчет в ухо: «Мне не ты, мне он нужен». Пальцы как у мертвяка — ледяные.
— Красивая?
— Кто?
— Ирландка.
— Ты меня чем слушаешь? Говорю же — рыжая. Я её за руку, а она мне чуть глаз не выцарапала. Гордая. За вискарь мой заплатила. Я потом в туалете её видел: какого-то жирдяя на себя затаскивала, тот аж кряхтел. А ушёл я с доминиканкой. Вот амазонка, мама не горюй! Нравилось ей, чтоб трахали так, что соседи 911 вызывали. Помощница прокурора в Бронксе. Ненасытная.
Обдавая перегаром, Берник докучал Дымову историями. От невозможности заставить друга замолчать и от того, как быстро эти слова находили путь к его собственным низменным желаниям, Дымова едва не вывернуло.
«Ненасытная». Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Он вспомнил их приезд из Филадельфии в Нью-Йорк с ней.
---
Закончив с делами, они провели остаток дня, гуляя по городу: жевали пиццу, запивая её тёплым вином, глаза блестели, кружил голову водоворот полуденного Ист-Сайда. Этот хаос, сотканный из ярких пятен — блуз, галстуков, портфелей и громкого смеха — растворял запахи улицы в аромате дорогих сигарет, обдавал шумом большого города.
Она вынула из волос заколку, тряхнула головой — тяжёлые пряди спали на плечи. Дымов почувствовал солёный запах её тела. Он запустил пальцы в её волосы, не помня себя, втолкнул её в тишину книжной лавки и там, среди полок, начал неистово целовать плечи — которые так смешно и красиво она подавала вперёд, — гладил её бёдра, касался груди. Она уже не смеялась, позволяла себя ласкать, и вскоре безумство передалось и ей. Она задышала громко, изогнулась, внезапно раскраснелись её шея, щёки, она царапала ткань его рубашки, но когда он, не в силах заглушить желание, готов был взорваться, отвела голову и зашептала:
— Не вздумай… Не здесь…
Вернувшись в людской поток, они едва не пострадали — по тротуару к ним приближалась старуха с лицом побитого боксёра, остервенело вращая педалями:
— Прочь с дороги! Вы не видите мой хренов велосипед?!
Они отпрыгнули, уступая дорогу городской сумасбродке.
---
Дымов моргнул. Реальность вернулась скрипом тряпки о лобовое стекло.
— Пшёл, пшёл отсюда! Ишь, новую тачку грязным тряпьём марает! — буркнул Берник, хлопнув Дымова по плечу. — Дворники! Включи уже дворники, мать твою!
Дымов нажал кнопку. Щётки проехались по мокрому стеклу.
Продолжение здесь: http://proza.ru/2024/08/28/844