Было бы странно, если бы Булгаков, создавая символически-зашифрованные образы романа, - это касается,прежде всего, свиты Воланда, не рассчитывал на способность читателей разгадать его загадки и не оставил ключей к своим шифрам. Ведь в таком случае литературная игра с читателем теряла бы всякий смысл.
Конечно, эти ключи есть. Ключевые фразы, ключевые приметы внешности, намёки на некие события из биографий персонажей и т.п. разбросаны по булгаковскому тексту. Другое дело, что нам, живущим в иную культурную эпоху, их заметить намного сложнее, чем современникам писателя, погружённым с ним в один и тот же культурный контекст.
У кого из нас при упоминании кота Бегемота в памяти не всплывает, как он ел ананас?! Но, улавливая булгаковский юмор, смеясь над кошачьими «светскими» манерами, нынешние читатели-почитатели «Мастера и Маргариты» вряд ли догадываются, что здесь имеет место литературная реминсценция, отсылка к хорошо известному в своё время литературному факту.
Разве что кто-то вспомнит «Ешь ананасы да рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» В.Маяковского (1917) или «Ананасы в шампанском» Игоря Северянина (1915).
Ананасы (1) – признак роскоши, примета элитарного (дворянского, а потом и буржуазного) образа жизни, символ аристократической утончённости и одновременно упадничества.
Северянин «воспевает» «ананасы в шампанском» (ставшие благодаря ему устойчивым культурным образом) как символ современного, всё более технизирующегося и интернационализирующегося буржуазного мира (когда свежие устрицы могли поставлять в любую точку мира). Маяковский, наоборот, буржуазному миру, сущностным выражением которого является поедание ананасов и пожирание рябчиков, предрекает неминуемую гибель и всячески эту гибель приветствует.
Однако культурный читатель, а, тем более, читатель, принадлежащий к литературной среде первой трети прошлого века, при упоминании ананасов помянул бы не только Северянина и Маяковского. Ему на ум обязательно пришла бы ещё одна фамилия.
Но обратимся сначала к булгаковскому тексту:
«Бегемот отрезал кусок ананаса, посолил его, поперчил, съел и после этого так залихватски тяпнул вторую стопку спирта, что все зааплодировали».
После этого Бегемот приступил к поеданию устрицы, предварительно намазав её горчицей. На саркастическое предложение Геллы положить сверху виноград, он ответил: «Попрошу меня не учить, сиживал за столом, не беспокойтесь, сиживал!»
Устрицы претендуют на роль заморского аристократического блюда в не меньшей степени, чем ананасы (2), ассоциируясь с обстановкой дорогого ресторана. Вместо лимонного сока - классической приправы к устрицам Бегемот использует горчицу. А горчица - непременный атрибут советских столовых, далёких от роскоши дорогих ресторанов. Что создаёт дополнительный комический эффект в сочетании с тем общеизвестным фактом, что, если коты и могут съесть устрицу (всё-таки живая пища), то горчица совсем не в их вкусе (Кстати, горчица является вполне приемлемым отступлением от канона, и её иногда подают к устрицам).
А вот ананасы коты уж точно не едят. И ананасы уж точно никогда не приправляют солью и перцем, как и не запивают спиртом.
В обращении с ананасом Бегемот особенно явно демонстрирует отнюдь не аристократический стиль поведения за столом, предельно снижая культурную символику экзотического фрукта.
Данным эпизодом «ананасовая тема» в «Мастере Маргарите» не исчерпывается. Ананасы ещё раз упоминается в романе, и упоминаются они тем же котом Бегемотом.
Между ним и Коровьевым-Фаготом при подходе к Дому Грибоедова состоялся такой диалог:
«– Ба! Да ведь это писательский дом. Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.
– Как ананасы в оранжереях, – сказал Бегемот и, чтобы получше полюбоваться на кремовый дом с колоннами, влез на бетонное основание чугунной решетки».
Сравнивая советских писателей с ананасами, выращенными в оранжереях, Бегемот намекает одновременно и на искусственный характер процесса «взращивания» писателей, что неизбежно сказывается на результате, и на утилирные цели, которые преследуются такого рода «взращиванием».
Однако то, что Бегемот прибегает к сравнению советских писателей с тепличными ананасами, в свою очередь, тоже служит намёком – уже на самого Бегемота, питающего заметное пристрастие к ананасам.
Таким образом, ананасы фигурируют в романе дважды в связи с одним и тем же действующим лицом романа. Вполне логично поэтому предположить наличие здесь какой-то устойчивой связи, которая могла бы помочь раскрыть тайну упомянутого лица.
Я думаю, что если бы Булгаков разыграл шараду перед людьми одного с ним круга (а писатель любил шарады – традиционное развлечение образованных людей прошлых веков), в которой представил бы некоего персонажа с ананасом, они бы с лёгкостью разгадали её. «Да это же Андрей Белый! Это же он ввёл в литературный оборот ананас. Да как!Сам Маяковский обзавидовался» - вскрикнули бы они.
.......
В. Маяковский в автобиографии «Я сам» (1922), рассказывая о своём становлении как поэта, о вырботке им стиля, отвечающего запросам нового времени, чуть ли не решающую роль в этом процессе отводит Андрею Белому (Борису Бугаеву).
Маяковский признаётся, что хотя поэзия символистов оказалась ему чужда, что «эстетика старья» не подходила для тех поэтических задач, которые он себе ставил в качестве пролетарского поэта, всё же Белый в определенном смысле стал для него образцом для подражания.
«Символисты;—;Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать;—;так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое;—;нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво. Что-то вроде:
В золото, в пурпур леса одевались,
Солнце играло на главах церквей.
Ждал я: но в месяцах дни потерялись,
Сотни томительных дней.
А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Белого я все-таки не могу написать. Он про свое весело;—;«в небеса запустил ананасом», а я про свое ною;—;«сотни томительных дней».
Приведённая Маяковским фраза «В небеса запустил ананасом» упомянута неслучайно. Для современников Андрея Белого она была визитной карточкой поэта, а, поскольку он сам был ярчайшим из «младших» символистов, то отчасти и «новейшей» русской поэзии вообще – со всеми её идейными, мистическими и религиозными исканиями и со всей её «формальной новизной».
В 1904 г. Белый, уже к тому времени известный благодаря новаторской «Драматической симфонии» (1902), выпустил свой первый поэтический сборник «Золото в лазури». Современные литературоведы едва ли не лучшим стихотворением этого сборника считают «На горах», в котором как раз и содержится фраза об ананасе.
Несмотря на то, что сборник «Золото в лазури» было встречено критикой благосклонно и даже восторженно (3), - после его выхода Белый сразу же выдвинулся в ряд первых российских поэтов, - запущенный в небеса ананас стал предметом многочисленных насмешек и пародий.
По свидетельству ведущего критика того времени Б.Зайцева, соответствующая строка из стихотворения «На горах» обошла все тогдашние газеты (4). В результате имя Белого прочно стало ассоциироваться с ананасом.
Чтобы иметь представление о контексте, в котором фигурирует ананас, прочтём стихотворение Белого «На горах».
Горы в брачных венцах.
Я в восторге и молод.
У меня на горах
очистительный холод.
Вот ко мне на утес
притащился горбун седовласый.
Мне в подарок принес
из подземных теплиц ананасы.
Он в малиново-ярком плясал,
прославляя лазурь.
Бородою взметал
вихрь метельно-серебряных бурь.
Голосил
низким басом.
В небеса запустил
ананасом.
И, дугу описав,
озаряя окрестность,
ананас ниспадал, просияв,
в неизвестность,
золотую росу
излучая столбами червонца.
Говорили внизу:
«Это – диск пламезарного солнца…»
Низвергались, звеня,
омывали утесы
золотые фонтаны огня –
хрусталя
заалевшего росы.
Я в бокалы вина нацедил
и, подкравшися боком,
горбуна окатил
светопенным потоком.
1903
.......
Литературоведы видят в стихотворении «На горах» выражение идей теургического, религиозно-магического преображения жизни, которые развивали русские символисты.
«…практически все ведущие символисты осознавали себя не только художниками, литераторами, поэтами в узком смысле этих понятий, но более универсальными деятелями культуры и, в частности, носителями традиций религиозной культуры, не связанной, как правило, с конкретной конфессией. Более того, многие из них ощущали себя создателями, творцами и пророками новой религиозности будущей культуры».
А среди них Андрей Белый «постоянно и с каким-то экстатическим упоением» настаивал на исключительно религиозном смысле искусства, и ни на каком ином. Он считал религиозное отношение к миру, к человеку, к себе условиям всякого творчества.
С его точки зрения искусство всегда религиозно: в прошлом оно было религиозно неосознанно, «непроизвольно», имея в основе «бесформенно переживание», в будущем же оно сознательно сольётся с религией на путях теургического преображения жизни. «...в искусстве есть живой огонь религиозного творчества», - утверждал он.
«При этом религиозность искусства Белый понимал достаточно широко – как выражение в символических образах некой вечной «вселенской истины», а религия представлялась ему действенной силой, призванной воплотить эту «истину» (5).
Отступая немного от темы ананасов, не могу не прокомментировать приведённую «выкладку» о взглядах Андрея Белого применительно к роману «Мастер и Маргарита». Что касается религиозного смысла искусства, то булгаковский Мастер воплощает собой именно такое представление об искусстве. Причём, прямо и непосредственно; роман Мастера, творца иной (не современной Булгакову советской) культуры, религиозен – как по теме (о Пилате и Иешуа-Иисусе), так и по сути, выражая, - повторю почти дословно,- в символических образах Пилата и Иешуа вечную «вселенскую истину» - истину человечности.
Однако стихотворение «На горах» «произвело эффект разорвавшейся бомбы» (6) вовсе не своими теургическими идеями. Во всяком случае, не самими по себе. На читателей и критиков Белого невероятно сильное впечатление произвело то, что в контекст вроде бы высоко-духовных переживаний (заданный уже самим названием) Белый вписал ананас, да ещё запущенный каким-то явно гротескным персонажем в небеса, так что этот ананас даже принимают за само солнце.
Действительно, стихотворению «На горах» присуще сочетание «высокого» с «низким».
Перед нами три символических области, составляющие Землю в целом, в которых разворачивается сюжет стихотворения, – подземная, земная - срединная и земная-вершинная (высокогорная, духовно-очистительная). Им соответствуют образы горбуна, взобравшегося на утёс из своих поземных владений вслед за лирическим героем, неких зрителей, наблюдающих за происходящим снизу, т.е. из долины (долинных жителей) и самого лирического героя, поднявшегося на вершину одной из гор.
Но сочетание «высокого» и «низкого» проявляется у Белого ещё и в самой стилистике стихотворения, в которой вполне серьёзная, даже пафосная тональность перемежается со сниженно-пародийной, откровенно сатирической. А всё вместе погружено в атмосферу искрящейся, переливающейся разными красками, буквально брызжущей фантазии (7).
Относя поэзию Андрея Белого к «эстетике старья», Маяковский всё же дал ей высокую оценку. А фразу про ананас он посчитал особенно удавшейся, тем самым солидаризовавшись с одним из представителей лагеря «врагов», с о.Павлом Флоренским.
Флоренский, выдающийся философ, богослов (и не менее выдающийся учёный), сам принадлежавший к кружку символистов, в критической статье, посвящённой «Золоту в лазури», признал эстетическую ценность художественного образа, который создал Белый. «Ананас - экзамен эстетический», - написал он.
Так в чём же дело? Почему строки Белого стали предметом насмешек и пародий?
Ответ лежит на поверхности.
Иным, кроме как подобным «разорвавшейся бомбе», эффект от стихотворения «На горах», быть и не мог, поскольку за экзотическим фруктом давно и прочно закрепилось весьма фривольное значение. Ананас – символ не только аристократической роскоши, но и сластолюбия, символ эротический, а зачастую именно фаллический.
Так повелось ещё со времён дворянской «моды» на оранжереи с ананасами. И до сих пор упоминание об ананасах может иметь двусмысленный, анекдотический характер (8).
Удивительно, что литературоведы, продолжая биться над смыслом стихотворения Белого, в особенности над образом горбуна, который и запустил в небеса ананасом, не ставят его в прямую связь со стихотворением Валерия Брюсова «In hac lacrimarum valle» («В этой долине слёз»).
А ведь оно тоже наделало очень много шума, причём, незадолго до написания «На горах». Фраза из него «Мы натешимся с козой» была встречена таким же шквалом насмешек и пародий, что и фраза «Запустил в небеса ананасом» (см.об этом.Елена Котелевская. Дионисийские игры Брюсова //http://proza.ru/2025/11/23/1397…).
Перекличка Белого с Брюсовым, своим учителем и соперником в любви, при сопоставлении этих двух стихотворений представляется более, чем очевидной.
.......
Даже те литературоведы, которые трактуют стихотворение «На горах» как отражение взаимоотношений Белого с Ниной Петровской, музой и любовницей Валерия Брюсова (в ней Белый на тот момент нашёл воплощение Вечной женственности)*, не видят в нём отсылки к стихотворению Брюсова «В этой долине слёз» (Да и вообще к поэзии и образу Брюсова).
Между тем, уже само название стихотворения Белого, датируемого 1903 годом, звучит откликом на стихотворение Брюсова, написанное всего лишь годом раньше. Откликом – идейным спором: Белый выносит в название слово «горы», в то время как у Брюсова фигурирует «долина», хотя событие, которое составляет содержание его стихотворения, происходит тоже «на горах» - на вершине горы, куда поднимается лирический герой.
И у Белого, и ранее у Брюсова речь идёт о преображении лирического героя, которое происходит на вершине горы. Вот только осуществляется это преображение по-разному.
Лирический герой Брюсова на вершине горы предаётся «дионисийским играм» (поэт переводит идеи Ницше, изложенные философом в «Рождении трагедии из духа музыки» в «практическую плоскость»): давая волю дионисийскому оргиастическому началу, он и сам уподобляется сатирам–козлам.
Уподобление дионисийскому козлу (символу изначальной, жизненной, родовой, коллективистской «земной» и т.п. стихии) – необходимое звено в духовном преображении лирического героя, в духовном очищении его природы. Поднявшись из долины («долины слёз») на гору, он, «натешившись с козою», снова спускается в долину, к людям, но уже преображённый.
Брюсов и Вечную женственность понимал соответствующим образом. Суть его «астартизма» изложена с предельной ясностью в стихотворении "Астарта Сидонская" (9).
Так называемый «эротический демонизм» Брюсова в полной мере проявился в «Огненном ангеле» (1907), в основу сюжета которого им была положена история, случившаяся с ним, Ниной Петровской и Андреем Белым.
Этот роман литературоведы считают одним из источников «Мастера и Маргариты». А вот стихи, строчки из которых приобрели необычайную, хотя и скандальную популярность, у современников – про ананас и про козу, не замечают.
Я останавливаюсь подробно на параллели между стихотворениями двух поэтов – символистов, потому что это может иметь самое прямое отношение к делу – к вопросу о прототипах персонажей «шайки» Воланда. Не служит ли «коза» ключом к образу Азазелло так же, как «ананас» - ключом к образу Бегемота?
Ведь то, что имя Азазезло – производное от Азазеля, падшего ангела, демона пустыни, в свою очередь уходящего истоками в обряд «козла отпущения», давно и хорошо известно. То есть Булгаков недвусмысленно намекает на связь Азазелло с козлом.
К тому же, если Коровьев и Бегемот – писатели (в сцене посещения ими Дома Грибоедова даётся вполне определённое указание на этот факт), то и Азазелло должен быть связан с литературой, с писательским делом. И между ними тремя – Коровьевым-Фаготом, Бегемотом и Азазелло должна быть найдена связь на уровне прототипов. И такая связь есть – между Блоком, Белым и Брюсовым. Причём, и на личностном уровне тоже.
Возвращаясь к стихотворению Белого «про ананас», - кстати, в публикации 1931 года, Белый так и назовёт его «Ананас», - заметим, что его лирический герой ищет преображения на пути противостояния «эротическому демонизму».
Продолжение следует.
1. ананас принято считать фруктом, но на самом деле это травянистое растение.
2. тема устриц в «Мастере и Маргарите» тоже заслуживает отдельного внимания. Прежде всего, в связи с Пилатом.
3. К примеру, Ник.Поярков в журнале «Скорпион» писал: « С безрассудною щедростью богача он (белый – Е.Ш.) бросил в море русской поэзии пригоршни бриллиантов и алмазов -- новые размеры, изысканные и музыкальные, новые рифмы, неожиданные и звонкие. Его палитра богата ослепительными красками, -- Белый не любит сумрака и тени, все для поэта огневеет, искрится и лучится. Как ценно само заглавие сборника: "Золото в лазури". С первых страниц загораются огни рубинов, золото янтарей заката*. «Словарь Белого очень богат и в нем так мало банальных рифм!»
4 .Б.М.Зайцев. Белый. Воспоминания об Андрее Белом.
5.В.В. Бычков.Русская теургическая эстетика. Глава XI. Символизм в поисках теургии
6. В.Абашев. Ананас на русской почве. О стихотворении Андрея Белого «На горах». (2002)
7. «это один из самых характерных для поэтики Андрея Белого и совершенных его текстов.». «Здесь свободно и в целостно картине сошлись черты дара, рассеянные в других стихтворениях: праздничное великолепие закатной солнечной стихии и динамично меняющийся в колористической градации, переполняющий молодой восторг, раскованная и озорная игра воображения, отлившаяся в пластически завершённой и соразмерно движущейся в своём развитии картине, пафос и юмор, новизна стихового строя». // Там же.
8.В качестве примера можно привести комическую сцену из фильма «Самая обаятельная и привлекательная», в которой персонажи в исполнении Куравлёва и Абдулова, представившись дрессировщиками, приглашают девушек в номер на ананасы.
9. "Астарта Сидонская". Начало
Небесная девственница,
Богиня Астарта,
В торжестве невинности ты стоишь предо мной.
Длинная лестница,
Освещенная ярко,
А за дверью во храме смутный сумрак ночной.
Я знаю, божественная, —
Ты отблеск Ашеры,
Богини похоти и страстных ночей.
Теперь ты девственна!
Насладившись без меры,
Ты сияешь в венце непорочных лучей.
Утомленная условностями,
Вчера, о Астарта,
Прокляла я с восторгом твой возвышенный зов.
Я искала греховности,
Ласк леопарда,
Бессилья и дрожи бесконечных часов.
Но сегодня, о девственница,
Тебе, не Ашере,
Приношу на алтарь и мечты и цветы.
Освещенная лестница,
И за сумраком двери
Возвращенье к невинности... да! я — как ты.
(1897-1898)