***

            (начало http://proza.ru/2026/01/02/1028)



«Частица чёрта в нас заключена подчас…»

Лео Штайн и Юлиус Венцель


1

  Вам знакомо выражение про тех, кого ни в рай, ни в ад не примут? Такие это субчики. Выходит, им только и остаётся, что остаться среди живых. Но как они могут тут обитать и в каком виде? В качестве призраков?

Вы не поверите, но эти мысли бродили в голове одного… мОлодеж ныне называет таких пенсами, сокращая от пенсионера, а наш пенсионный фонд именует их годы – «годами дожития», считая только нагрузкой на бюджет, в сущности, отработанным материалом, бывшими людьми.
Нашего пенса звали Иваном Моисеевичем Белоконь. Почему? А почему бы и нет, если папу его звали Моисеем Боруховичем (переделанного в Борисовича) и фамилия была под стать, типично еврейская. Какая? А оно вам надо? Хотите взять себе? Не думаю.
Откуда тогда, спросите, Иван и Белоконь? Эта фамилия была от русской мамы его, Натальи Ивановны. И имя в честь её отца. Ну и… чтобы немного погасить не то отчество. Ведь все у нас забыли давно, что и Иван (Йоханаан) тоже еврейское имя.

В школе это было терпимо, там наскоки на Ваню были из оперы: «Где тут мой Белый конь?!» И напрыгивали, чтоб вёз не слишком сильный коняка. Отчество там не использовалось. А когда ему сзади за ворот серого форменного пиджака прикрепили записку: «У кого нет коня, тот садис на меня», то литераторша, снявшая её, исправила «садис» на «садист» и долго выговаривала малограмотному автору записки.

Но вот во взрослой жизни, скажем сразу, погасить именем и фамилией отчество не слишком получилось. Как и с национальностью, выбранной, чтоб не испортить жизнь в советских реалиях, в пользу маминых предков.
В русскость Ивана Моисеевича никто не верил. Этому способствовала и внешность. А ведь, как говорится, бьют не по паспорту, а по морде.
Поэтому он, работая на заводе в лаборатории, поступал на заочный, и там ему с физикой повезло: попался соплеменный экзаменатор, сразу понявший с кем имеет дело, и только и спросивший Ивана:
- Аид?
Тот только и кинул в ответ. И получил нужный для прохождения балл.
И после этого вы всё ещё не верите во всемирный еврейский заговор?

Нужно сказать, что с национальной принадлежностью нашего пенса было всё не так просто. Если углубиться в гениколо… тьфу! генеалогию и потрясти оба фамильных древа, то с него полетят вниз предшествующие обезьянки разных видов: тюркских, южнославянских, иудейских… и даже цыганских. Короче, «Ширли-Мырли» в чистом виде. За исключением того, что братьев-близнецов у Иван Моисеича не было, как и идеального музыкального слуха.
Не обладал он и особыми способностями своего народа по папиной линии, звёзд с неба не хватая.
Генерал КГБ Шебаршин, писавший насколько «талантливы русские, особенно, евреи», явно отнёс бы его к первым.
Что? Я – русофоб? а не генерал Шебаршин? Ну да, ему вы бы не решились сказать такое. А вы свою родословную до Адама изучили или даже до шимпанзе? Думаю, не знаете дальше дедушек с бабушками, в лучшем случае.
Что? Оскорбляю? То есть, и дедушек не знаете? Ноги вашей больше не будет здесь? Так и делайте ноги отсюда, кто вас держит? Кто вас заставляет это читать? Может, я вас сознательно отсеиваю… Брысь!
Не уходите всё же? Ну, тогда скажите: чем вам Моисей не угодил? Водил себе за нос по пустыне соплеменников 40 лет, пока не умер. Чем это для вас плохо? Тем, что его потомки водили нас за нос уже 70 лет? Хорошо… но даже если б и так, то чего стоят те, кого можно водить за нос столько времени?
Думаю, этого достаточно.

Поэтому я продолжу.
Кстати, не нарушив традицию, Иван женился тоже на русской, что закладывало возможность при тогдашних границах на замке поездить по миру. Почему? Как тогда говорилось: «еврей – это не национальность, а средство передвижения», и, как правило, инициаторами этого перемещения выступали русские жёны. Но в его случае этого не произошло. То есть, он оказался бОльшим патриотом, чем те, у кого возможности уехать не было. Ах, и не очень надо было? А у вас была такая возможность? Вот и молчите!
А я вам за это скажу, почему не уехал наш (мой-мой) герой.

В конце концов, Иван Моисеич перешёл на работу в НИИ, став научным сотрудником. Пусть мэнээсом, ведь чтобы стать старшим научным нужно защититься (или как тогда говорили: «Учёным можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан»), а семейные обстоятельства этому препятствовали.

  Этими обстоятельствами были: рождение сына, но не просто рождение, а сразу с редкой болезнью, неизлечимой. Обычно с этим диагнозом живут не более двенадцати лет. Положив жизнь на здоровье сына, он с женой сумел дотянуть его почти до тридцати…  Это отняло у них столько сил, что на что-либо ещё их не осталось. Ещё год они как-то поддерживали друг друга на таблетках, потом сердце жены не выдержало, и она ушла из этого мира. 
Стоит ли после этого удивляться мыслям про призраков, посетивших бывшего научного сотрудника, бывшего работника, бывшего мужа и отца? Как тут не сдвинуться после всего пережитого…
В сущности, и жизнь его тоже прошла. Поэтому удивительно, что по какому-то недосмотру или недоразумению, он ещё задержался на этом свете. Не иначе как потому, что ни  в рай, ни в ад его принимать не хотели, не зная, что с ним делать.
Ещё бы, ад он прошёл здесь, заочно, а в рай, видимо, не годился, потому что не верил в него.

Так грустно размышлял наш Иван Моисеич, который обрусел уже настолько, иного и языка-то не зная, что незнакомым представлялся Иван Михалычем, кажется, сам в это уверовав. И сие никого не удивляло, потому как, подобно тому, что нередко с возрастом люди начинают терять признаки пола, так и внешность его теперь была уже старческой национальности.
Был он уже гибридом номо советикуса и россиянина, как многие из нас. Так россияне и создаются.
А что вы хотите? Взять хотя бы собирателя «Толкового словаря живого великорусского языка» и гордость русского народа датчанина Даля, чей отец Йохан Кристиан Даль, перейдя на службу России, стал Иваном Матвеевичем, а родил будущего автора словаря от обрусевшей немки Ульяны Христофоровны Фрейтаг, имевшей в предках французов и швейцарцев.

Меня опять повело в ту сторону? Нет, но сейчас вы поймёте смысл сих экзерсисов и экскурсов в вопрос.

Просто дальнейшее погружение Ивана почти Михалыча в тему: отчего его не забирают отсюда? привело беднягу с несколько поехавшей крышей к странному выводу, что в связи с его смешанной природой – его вопрос и не решается. Яхве не считает его по своему ведомству, как необрезанного, Йехошуа-Иесус – тоже, но как некрещённого, хотя оба бога – евреи. Славянские же боги давно позабыты на своей земле, о них ему тем более ничего не известно, как и большинству славян ныне.

Дальше – больше. Иван Моисеич, он же Михалыч, стал замечать, что будто стал невидим для встречных. В их доме он жил давно и знавшие его и его родителей поумирали, а новые жильцы были незнакомы. С ним не здоровались, проходили мимо. Конечно, когда они с женой ухаживали за сыном, им было не до контактов с жильцами; постепенно исчезли и друзья. Телефон у Ивана Моисеича умер давно.
Особо не замечали его и  в городе, если только не натыкались вслепую.
По правде говоря, он и так был весьма худощав, а уж после смерти жены совсем себя забросил, пребывая зачастую в прострации и забывая поесть, поэтому даже если приглядываться, то выделялась седая борода и нимбом – седые волосы вокруг лысины. Впалые глаза в мешках обращали на себя внимание позже, темнея из глубины. Наверно, так выглядели первые апостолы. Не хватало только посоха и рубища для полноты картины.

Правда, первые апостолы не могли себе позволить удовольствие проехаться на трамвае в ночи, да ещё, видимо, в выходные, когда народ навеселе. Что сегодня был за день недели Иван Моисеич не знал, да и зачем ему это? Но в подобные вечерние часы он прежде любил возвращаться с работы домой, с виду дремля, а сам слушая, что на языке у гулявших людей. Один раз его заинтересовал разговор двух женщин, из которых одна рассказывала, как боролась с неурожайностью яблони.
- Я её пересадила на лучшее место от канавы, три года обихаживала, а она – хоть бы одно яблочко! Не знала уже что делать. Мне сосед, Петрович посоветовал: «Ты пойди, говорит, к ней с ножовкой и пошуми. Напугай её!»
- И что? – спросила вторая.
- Я пошла. Кричала ей, что если и на следующий год не разродится яблочками, то ей абзац! И моё расположение потеряет. Долго кричала. Ушла. И что ты думаешь? На этот год она вся была в яблоках!
- Ого! Они, выходит, как мы, только со страху рожают!
Обе захохотали.
А Иван Моисеич, не открывая глаз, улыбнулся.

В 90-ые он подслушал так же разговор двух выпивших рыбаков, не ставших ловцами человеков, а ехавших после подлёдного лова. Правда, в их ручных холодильниках вместо рыбы перекатывались пустые бутылки, а речь шла о временах.
- Ты заметил, - спрашивал один, способный ещё говорить, другого, клевавшего носом, - что евреев у нас не осталось? Уехали. Это неспроста. А они ведь умные люди. Что нас ждёт?..

«Куда нам уезжать? – подумал тогда Иван Моисеич, - С сыном…»


  Но этим вечером ему послышалось знакомое слово, некогда открывшее ему дорогу в институт: «Аид!»
Он даже вздрогнул и прислушался. Но речь шла о подземном царстве, царстве… Аида!
«Что это? – ничего не понимая, подумал он, - Это еврейское царство? Намёк, что туда и дорога?»
Но тут трамвай остановился и беседовавшие об Аиде вышли, а ему ещё было ехать.

Дома его не оставила эта загадка. Некогда он работал в научной библиотеке, и решил сходить в местную, почитать об этом Аиде.


2

  Библиотекарша была сильно в возрасте и настроена враждебно. Её глаза буквально буравили единственного посетителя, сразу вспомнившего любезность советских продавцов, глядевших сквозь покупателя.
«Чего припёрся? – явно говорил её неприязненный взгляд, - Чё мешаешь работать?»
Было время, когда российский министр культуры признал, что библиотечные работники – последние святые на Руси, питающиеся святым духом. Неужто эти времена не прошли? Или питание одним святым духом приводит к превращению святых в ведьм?
Бедный Иван Моисеич не согласился бы с Борхесом, которому казалось, что рай должен быть чем-то вроде библиотеки. А ведь, как утверждал другой автор, чтобы найти нужное в библиотеке, надо сначала найти человека, знающего, где это находится. Эта дама совсем не походила на такого человека.
Её неприязнь была буквально разлита в воздухе. Она молчала, ожидая, что может быть, он не выдержит и сам уйдёт.

Иван Моисеич стоял, переступив порог, в нерешительности. И тут шкодливое воспоминание времён НИИ, когда травили анекдоты, не слишком напрягаясь в работе, заставило его опустить глаза и внутренне усмехнуться. А вспомнил он такое…
Девушку, с которой хотят познакомиться, спрашивают:
- Кто вы по профессии?
На что та кокетливо отвечает:
- А вы угадайте! Начинается на «б», а кончается на «ь»…
- Что?!.
- Нет, я – библиотекарь. А то, что вы подумали, моё хобби.

Иван Моисеич мужественно шагнул навстречу врагу. Верно, вид его был в этот момент настолько решителен, что библиотекарша слегка отшатнулась назад.
Но, подойдя, он примирительно сказал:
- Вообще-то я не читаю книги… только один вопрос есть.
И, о чудо! Библиотекарша расплылась в улыбке и затараторила:
- Я тоже не читаю. От них заболевают. Как закончила техникум, так ни одной и не прочла. А сестра у меня была – очень много читала. Так она заболела и умерла. Не читайте! Я, как вижу, что читают, мне так и хочется вырвать книгу!
Эта её речь несколько ошеломила Ивана Моисеича, не знающего что на это сказать, а потому озадаченно умолкшего.
Библиодама восприняла его молчание, как уважительное и одобрительное, почему после своей тирады переключилась на него, спросив:
- А что у вас за вопрос?
- Я тут разговор один слышал… там упоминали царство… Аида. Об этом бы узнать.
- Аида? – удивилась она, - Но это же, по-моему, опера.
- Опера? – в свою очередь удивился Иван Моисеич, - О подземном царстве… Аида?
- Точно не знаю о чём, не слушала. Но… сейчас! Следствие ведут знатоки! Только пока заполните формуляр.

К завершению поисков библиодама обнаружила, что речь идёт не об опере и о любви Аиды, а таки об Аиде мужеского полу, ведавшего потусторонним миром.
- Что только не напишут… - поражённо пробормотала она, - Пусть сами туда и идут.
И добавила не менее изумлённому Ивану Моисеевичу:
- Не берите этого себе в голову. Книги – вред. В голову принимайте только пищу!

  Однако ей бы точно в голову не пришло: на какие мысли полученная информация навела нашего героя. Будучи очень далёк от религий, он помнил смутно о некой Троице, а тут как будто бы всё сошлось: два бога-еврея, Яхве и Иисус, третьим, по видимости, был… Аид! Пусть и древнегреческий, но с прозвищем: «Еврей» (на идиш). Отчего ж еврею не стать гордостью и древнегреческого народа? А то, что прозвали его по национальному признаку, только доказывает это. Кстати, похоже, имя его было таково, что не удивительно, что и сам он предпочёл прозвище. Надо ж, иметь такое имечко… Гадес! Оно куда хуже. Каждый, услышав его, решит, что такой гадит и только. 
Иван Моисеич, давно покинувший сию враждебную обитель знаний, даже остановился и покрутил головой. А она, пожалуй, права… Стоит ли читать такое? Глядишь, на ересь потянет. И это лишь в одном вопросе, а копни в других… «жёлтый дом» обеспечен.

Но легче сказать, чем сделать.

Дни недели, как и события вокруг, теперь не имели для него значения, однако, каждый раз когда он почему-либо сталкивался с тем, что кто-то при нём называл день, им никогда не оказывался вторник. Скажите, случайность? Но после открытия недостающего звена в Троице Иван Моисеич уверовал в силу печатного слова, в котором только надо прочесть то, что стоит за словами…
Поэтому у него в памяти всплыло название, прочитанного в детстве произведения: «Понедельник начинается в субботу».  Что оно могло означать? Применительно к тем тайнам, что ныне стали открываться ему…

И он брёл и думал: с чего бы вдруг этому понедельнику начинаться  в субботу?
Ничего путного при этом в голову не приходило, и он решил воспользоваться советом: принять туда пищу, благо, не помнил, когда последний раз ел. А заодно проверить: нуждается ли он ещё в пище?
Но в доме ничего съестного не оказалось.
Тогда выпив воды, он отправился на поиски денег в квартире. Они тоже не обнаружились. А надо сказать, что когда его НИИ умер в 90-ые, и деньги платить перестали, то начальство жило сдачей помещений в аренду – под офисы и склады, сотрудники же разбрелись кто куда на заработки. Подался и Иван Моисеич, кем только не побывав. Но все эти работы, не позволявшие умереть  с голоду, были без оформления и стажа для пенсии не давали, в результате чего, когда он вышел на пенсию, то она оказалась ниже прожиточного минимума. И существенно ниже.
Что тоже указывало на его нежизненность.
Спасло то, что после смерти тёщи за ней с небольшим интервалом последовали и родители Ивана Моисеича, оставив ему квартиру. Оставшись один в квартире жены, он сдавал родительскую, что помогало выживать. Получал ли он там последнюю арендную плату, не помнил. Однако в коридоре на столике для телефона он обнаружил лист бумаги, где сверху шли телефоны и имена, а ниже были написано одно и то же число каждого месяца, указана сумма и  стояли галочки. Значит, получены деньги, - понял он, - Но какое сегодня число?..

Прошло несколько дней, и наш не убиваемый бедняга  собрался посетить родные могилы на Преображенском (Еврейском) кладбище.
За эти дни он так и не разгадал тайну названия фантастической повести братьев Натановичей.

На кладбище он заметил как на соседнюю могилу посетитель положил камешек и поинтересовался у него, извинившись за вопрос:
- Зачем?
Мужчина странно посмотрел на него и объяснил, что по еврейскому обычаю принято так поступать. Чтобы ушедшие ушли ещё глубже и не тревожили живых.
«Как интересно…» - подумал Иван Моисеич, далёкий от национальных традиций и спросил:
- Вы только ничего не подумайте… но последнее время меня мучает вопрос о том, почему в повести Стругацких «понедельник начинается в субботу»?
Мужчина улыбнулся и уже как маленькому объяснил, что в еврейской неделе нет воскресения и после субботы – шаббата идёт сразу понедельник, первый день новой недели – ём ришон.
- Но… почему он начинается в субботу? – робко уточнил у знающего Иван Моисеич.
Тот снова улыбнулся и пояснил: как шаббат начинается в пятницу с появлением первой звезды на небе, так и ём ришон в субботу с первой звездой.
- Спасибо, - благодарно сказал и даже склонил голову Иван Моисеич перед ответившим, - Хорошего вам дня!
- И вам! – ответил тот и раскланялся.

Теперь Иван Моисеич окончательно уверовал, что везде оставлены знаки его соплеменниками, которые только надо уметь прочесть. Может, это приведёт его, наконец, в места покоя?

3

  При этом он не поддался всеобщему поветрию, охватившему бывших атеистов-коммунистов, почти поголовно начавших страдать православием головного мозга,  раз власть ныне тоже изображала правоверие, и таскать иконы с недоучившимся семинаристом, взрывавшим церкви – Джугашвили, вспомнившим о Боге, когда Гитлер ему хвост прищемил. 
Правда, их сын Андрюша был крещён по настоянию тёщи ещё при Советах, чтобы «снять порчу», как та выразилась.
В итоге тёща была прихоронена к мужу и своим, как и Андрей, туда же Иван Моисеич и похоронил жену, не зная, куда хорониться самому. Теперь его родня лежала за двумя разыми концами города. В один день не навестишь.

Иван Моисеич был далёк от мысли, что люди разных вероисповеданий никогда не встретятся после жизни, пребывая в своих резервациях типа рая и ада.
Ему это даже в голову не приходило, поскольку в После оставшийся в нём хомо советикус не верил.

Но теперь, в связи с возникшим с ним недоразумением, оставлявшим его пока на земле, он задумался над тем, как привлечь внимание Аида к его проблеме. Ладно, этот Яхве с сыночком от Мириам, поделившие паству, упёршиеся по причинам обрезания/крещения, но Аид-то ничего подобного вроде не требовал. Тоже свой среди чужих, почему бы ему не войти в положение?
СкАжите, наш герой попал бы тогда к ветеранам Троянской войны, участникам марафонского и саламинского сражений, битвы при Платеях… узнав от них об истинных событиях.  Это ж мечта историка! Но на каком языке наш совсем не историк Иван Моисеич с ними бы разговаривал?   
Да и о греко-персидских войнах Иван Моисеич помнил смутно из школьного курса.

На обратном пути он понял, что допустил ошибку, не задав тому знающему последний вопрос. Пусть понедельник начинается в субботу, но это там, где нет воскресенья. У нас-то оно есть, как же тогда?
Он был убеждён, что при таком раскладе вторник ему не светит. Почему-то Иван Моисеич считал, что в первый же вторник покинет, наконец, сей мир. 

Он думал-думал и не придумал ничего лучше, как начать взывать к Аиду, который хоть и огречился, но вспомнит прошлое и решит, так или иначе, его вопрос.

Имея некоторый опыт общения с начальниками, он понимал, что до Аида его мольбы не дойдут, а вот его подчинённые постараются избавиться от надоедливого жалобщика, чтоб весть не дошла до шефа. Ивана Моисеича устраивал любой исход, включая и тот, чтоб его убили.
Поэтому он стал время от времени произносить про себя призывно:
- Аид!

Сначала он не заметил никаких изменений, но потом…

Ему стали попадаться навстречу люди, которые, в отличие от живых, здоровались с ним. Это оказывалось столь неожиданно, что он поначалу оглядывался, думая, что они приветствуют кого-то другого. Когда же поворачивался к ним, то их уже и след простыл.
Затем он принялся отвечать, поднимая в знак приветствия руку и замечая, что лицо-то знакомое… Когда же он вспоминал кто это, того и в помине не было.
Позже до него дошло, когда узнал нескольких, что это те, кто покинул сей свет.
А значит… и остальные.
Он встретил таким образом пару коллег по работе, ещё не старых, по его понятию, куда моложе его, а уже…
С его зрением что-то случилось. Тех, кто приветствовал его, не видели остальные, проходя сквозь них, и ему открывались другие вещи, опять же невидимые другим.
В них он искал адресованные ему знаки, но не мог их понять.

Однажды, порядком озябнув, среди снежной зимы он увидел синюю дверь в стене, от которой, как показалось, шло тепло. И он, не колеблясь, потянул на себя эту дверь.
Оказавшись за ней, он обомлел. Перед ним на жёлтый пустынный берег накатывались без белых гребешков волны самого синего моря…  Солнце грело. Людей не было видно и, кроме лёгкого морского шума, ничто не нарушало здешнего спокойствия. «Не иначе как Средиземное…» - подумал он, никогда этого моря не видевший. И подумал о сыне, выучившем три языка: немецкий, английский и испанский с мечтой посетить эти страны. Несбышейся мечтой…
Он постоял, согреваясь и вглядываясь вдаль. Уходить не хотелось, но он почему-то чувствовал, что надо.
Когда дверь бесшумно закрылась за ним, он снова стоял среди сугробов зимней улицы.
Так он тоже вернулся в свой город, «знакомый до слёз, до прожилок, до детских припухлых желез…»
«Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток» - писал поэт, который хотел жить:
«Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.
Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса».

А сам был будущим мертвецом, ожидая ареста,
И всю ночь напролет ждал «гостей дорогих»,
«Шевеля кандалами цепочек дверных».

Мандельштам не хотел умирать, а Иван Моисеевич только этого и желал, не понимая, за что наказан своим агасферством, не зная даже что это за зверь – Агасфер, придуманный в средневековье?
 

Дальше – больше. У Ивана Моисеича в голове зазвучали голоса. Они беседовали друг с другом, спорили, ругались, говорили приятное, иногда даже пели.
Говорили на неведомых языках и, похоже, каждый раз на разных.
Потом начались монологи и, как ему показалось, обращённые к нему. Выслушав несколько, он решился перебить одного говорящего и потребовал переводчика.
Голоса умолкли.

  Как-то он впал в забытье, не зная то ночь или короткий зимний день, давно утратив то время, в котором жил остальной мир.
Очнувшись же, почувствовал что-то новое.
Не без труда он поднялся с постели. В коридоре его качнуло и пришлось прислониться к стене, чтоб не упасть.
Открыв дверь в ванную, и включив там свет, он не увидел себя в зеркале.
«Наконец-то!» - была его реакция на это. Но следующая мысль: «А что дальше?»

Он вышел из ванной, и как будто серая тень качнулась в кухоньке.
- Иди сюда, поговорим, - позвал оттуда мужской голос с прибалтийским акцентом.
Иван Моисеич повиновался, держась за стену.

В кухне он опустился на стул, привалившись спиной к пустому холодильнику. Тень напротив, выросшая до потолка, не двигалась, словно изучая его.
«Интересно, - подумал он, - я сейчас такая же тень?»
- Не такая, - услышал он в ответ приятный акцент.
- Хм… и тени бывают разного качества?
- Конечно, - весело сказала Тень, - Есть тень, которую наводят на плетень, как у вас говорят, но она ж иная, чем благодатная тень в жару.
Он мысленно согласился с этим. И сказал:
- Но ведь без света теней не бывает…
- Бывают, - удивил его ответ, - Они просто не видны.
«Как это… Он шутит».
- Ничего подобного. Не рассуждай о вопросах, в которых не разбираешься, - уже с некоторым металлом в голосе сказала Тень.
Иван Моисеич повиновался.
А тень продолжила:
- Я здесь, чтобы задать тебе несколько вопросов, которые решат твою судьбу.
- Я – весь внимание, - отвечал Иван Моисеич, решив, что Аид всё-таки отозвался.
- Да, меня послал Тот, чьё Имя нельзя называть, - сообщила Тень.
Иван Моисеич не знал, что на такое полагается отвечать: «слушаю и повинуюсь или…» и потому промолчал.
- Я задам тебе несколько главных вопросов. Если ответишь верно – получишь то, что хочешь. Поэтому хорошенько подумай, прежде чем отвечать.
Иван Моисеич склонил в знак понимания голову.
- Вопрос первый. Как ты считаешь, мир справедлив?
Иван Моисеич задумался. Решающим в его размышлениях оказалось обстоятельство с его сыном.
- Нет, - коротко ответил он.
- Верный ответ. – услышал он.
- А милосерден ли мир? – был второй вопрос.
- … Нет.
- Правильно.
- А если мир не милосерден и несправедлив, то можно ли его изменить? Не спеши отвечать, хорошо подумай. 

- Много кто пытался… получалось ещё хуже, - безрадостно после раздумий ответил он.
- Отлично! Ты прав.
- Почему, по-твоему, Шекспир сказал: «Ад пуст. Все черти здесь»?
Шекспир…
Авторитеты, как учили Иман Моисеича, не могли ошибаться. Но черти… что тот мог иметь в виду? Плохое в нас!
Ему не пришлось озвучивать своё заключение, Тень довольно ответила:
- Шикарно. И без чертей справляетесь. Могли бы уроки им давать, существуй эти черти.
Иван Моисеич перевёл дух. Он не сплоховал. Тень была атеистом! Или подчинялась иным силам.

Тень помолчала. Потом последовало:
- Теперь главный, последний вопрос… Должен ли существовать немилосердный, несправедливый, неизменяемый к лучшему мир?
Почему-то Иван Моисеич испугался и решил уточнить:
- Это о нашей стране?
- Хы, - фыркнула Тень, - не мысли частями, когда спрашивают о целом. Речь о планете.
Иван Моисеич вспомнил о врачах, боровшихся за жизнь его сына, подаривших тому, обречённому, столько времени. Он понимал, что его ответ будет выглядеть нелогичным, но ничего не мог поделать и сказал:
- В этом мире есть люди, достойные жизни. И пока они есть, уничтожать его нельзя.
И, словно в знак печали, опустил голову.
Он понимал, что его ответ Тени не понравится. Она явно подводила его к другому выводу.
- Надо же… - протянула Тень, - и ведь Писание не читал, про Содом и Гоморру не знаешь. Но потому так и ответил. Не ведая их судьбы. Праведных мало.
- Тем тяжелее им, - сказал Иван Моисеич.
- И это правда. Но ответ неверный.
- Что теперь будет со мной?
- Это уже не по моему ведомству. Прощай!
…

Что скажешь, читатель? Наш маленький человек, Иван Моисеевич, зная, что это не пойдёт ему на пользу, а даже наоборот, всё ж не покривил душой, оказавшись Человеком. Зачем убивать хороших людей? Пусть или тем более, что их не так много…
А мог бы присоединиться, склонив голову, к Силе, которая тогда благосклонно отнеслась бы к его просьбе.
А как бы поступил ты? Я, например, не знаю.


                (продолжение...)