Фантазия на тему истории Древнего Рима
(опубликована пока часть, но находится в процессе создания).
Глава 1. Litora Italiae («Брега Италии»)
Марк, темноволосый и худощавый мальчик почти 12 лет, проснулся в плетёном стуле на верхней палубе корабля «Брега Италии», или «Litora Italiae» на латыни. Солнце уже высоко, но тент отбрасывает прохладную тень. Спина, плечи, грудь, всё болит, но уже не огнём, а тупо, будто после долгого сна. Старые и новые шрамы аккуратно смазаны лавандовым маслом, пахнет горько-сладко и спокойно. Кто-то заботливо накрыл его тонкой льняной простынёй. На низком столике из кедра стоит всё, что может желать человек, впервые за годы почувствовавший себя человеком: глиняный кувшинчик ледяной воды с мёдом и несколькими каплями лимонного сока (самый дорогой прохладительный напиток на корабле, называется posca dulcis), широкая миска с тёплыми лепёшками libum, ещё дымящимися, политыми мёдом и посыпанными маком, маленькие пирожки placenta, слоёные, с изюмом, кедровыми орешками и сыром, горка свежих инжиров, несколько спелых персиков, ещё с каплями росы, кусок мягкого овечьего сыра из Байй, завёрнутый в виноградные листья, и еще крошечная чашечка густого виноградного сиропа mustum, чтобы макать лепёшки.
Всё это Гай Флавий, сенатор Рима, мужчина пятидесяти трех лет, с темно-серыми, пепельными волосами, прямым римским носом, карими глазами и округлым подбородком, и мягкими чертами лица, чуть полноватый и сутулый, лично выбрал утром у корабельного пекаря и разносчика, отдал серебряный денарий и велел принести «лучшее, что есть, мальчику на верхней палубе».
За бортом лёгкий бриз, волны тихо шуршат, паруса полны, гребцы внизу поют медленную песню на остинском диалекте.
По правому борту медленно проплывают зелёные берега Кампании: холмы, виноградники, белые виллы, дымки над черепичными крышами. Марк приподнимается на локте, не веря глазам. Он впервые в жизни видит еду, которую ему поставили просто так, не за работу. Он берёт один инжир дрожащими пальцами, подносит к губам и замирает. Сзади раздаётся спокойный голос Гая Флавия:
- Ешь, Марк из Коринфа. - Теперь тебе можно всё. - Мы уже идём домой.
- Спасибо, господин…
-Гай меня зовут, Гай Флавий, сенатор.
-Гай? – Спросил Марк. – Моего прежнего хозяина тоже звали Гай. Гай Помпоний! – и лицо Марка исказилось в гримасе смеси страха и ненависти. – И неужели так бывает? – удивленно спросил он. – Два Гая. – Но один палач, другой спаситель!
Гай Флавий смотрит на него долго, потом кладёт руку ему на плечо — крепко, но не тяжело.
- Бывает, мой мальчик. Имена — просто слова. А люди за ними — разные. Помпоний был палачом. Я буду спасителем. И отцом, если позволишь. Ты больше не у него. Ты у меня. И домой мы плывём не в Сицилию.
А в настоящий дом. В Рим! В столицу нашей огромной страны! Там сенат, форум, храмы, жизнь. Ну и еще наш уютный, но просторный дом – с двориком, фонтаном, турниками и даже качелями. – Он улыбнулся сквозь усы: - И там тебя еще кое-кто с нетерпением ждет! Ну а чуть позже – на нашу прекрасную виллу в Байях, утопающую зеленью и дышащую запахом моря. Как и в твоем родном Коринфе!
И Марк впервые за долгие годы плачет, не пряча лица.
Потому что впервые за долгие годы он знает: это не сон. Это берега Италии. И они действительно плывут к дому.
Либурна «Litora Italiae» лениво резала воду, будто не хотела приближать конец пути. Марк сидел, прислонившись спиной к борту, и всё ещё не решался доесть второй инжир: сладость казалась неприличной. Гай Флавий устроился напротив на складном кресле из слоновой кости, в простой сиреневой тунике, без единого перстня; только тонкая золотая цепочка на шее поблёскивала, когда он поднимал кубок.
—Байи! Какая же красота! — воскликнул он. – Там наша вилла. Пока мы поживем в Риме, но где-то через год думаю переберемся туда. Там и тебе будет лучше, и моей дочурке! Тут воздух лучше. – Согласен?
Марк кивнул. Там, за мысом Мизен, уже виднелись первые виллы, белые, как кости, выброшенные морем. Там начиналась земля, где всё можно купить и всё можно потерять за одну ночь.
— Я боюсь, что не пойму, где кончается свобода и начинается новая клетка, — ответил Марк хрипло. Голос ещё не привык быть свободным. Гай Флавий улыбнулся уголком рта:
— В Байях нет клеток, Марк. Есть только двери, которые ты сам открываешь. - И за каждой дверью — кто-то, кто хочет, чтобы ты остался навсегда. Он встал, подошёл к борту и показал рукой вперёд:
— Видишь вон ту виллу с красной крышей? - Принадлежит вдове претора. Говорят, она собирает у себя тех, кто пережил арену. Не для того, чтобы лечить. Для того, чтобы вспоминать.
Марк посмотрел туда, куда указывал сенатор. Море было спокойным, почти масляным. На горизонте дрожало марево, будто сама земля уже начала плавиться от жары и предчувствия.
— А если я не захочу вспоминать? — спросил он.
— Тогда ты просто пройдёшь мимо. Но ты всё равно будешь вспоминать. Просто молча. Гай Флавий вернулся, налил в два кубка поску дульцис, один протянул Марку.
— Пей. В Байях вода всегда должна быть холодной, а память — горячей.
Марк взял кубок. Пальцы всё ещё дрожали, но уже меньше. Либурна повернула к берегу. Впереди открывался залив, полный яхт, смеха и запаха горячих сосен. Байи раскрывали объятия. И Марк вдруг понял:
сейчас он войдёт в город, где никто не спросит о прошлом.
Спросят только: «Ты умеешь любить так, чтобы завтра не было больно?» Он допил поску одним глотком и впервые за всё утро улыбнулся — криво, но по-настоящему.
— Я готов, — сказал он.
Гай Флавий кивнул капитану:
— К молу императорских терм. Пусть увидят, кого мы привезли!
И либурна «Litora Italiae», словно почувствовав, ускорила ход, будто сама хотела поскорее войти в этот город-грех, город-спасение, город, который через несколько лет исчезнет вместе со всеми, кто сейчас смеётся на его террасах.
Либурна «Litora Italiae» идёт вдоль западного побережья Италии, день клонится к вечеру, солнце уже низко, море золотое, спокойное.
Гай Флавий сидит на складном табурете у правого борта, Марк рядом на палубе, прислонившись спиной к тёплому кедру.
Перед ними кувшинчик разбавленного вина и две чашки, но мальчик к своему не притрагивается. Гай говорит тихо, чтобы гребцы внизу не слышали:
- Марк… если тебе тяжело, мы подождём. Но всё-таки расскажи мне немного. Как ты жил в Коринфе? Помнишь отца, мать? Дом?
Мальчик долго молчит, смотрит на воду. Потом кивает, едва заметно:
- Помню… Отец был бегуном на играх в Истме и Немее. Не самый лучший, но быстрый. Мать шила и пряла для богатых домов в Кенхреях. Дед… дед был чужой среди своих. Из Иудеи, из Иерусалима. Пришёл в Коринф с караваном, женился на гречанке, остался. Учил меня читать и считать, и псалмы на своём языке… Говорил: «Когда всё отнимут, слова останутся».
Гай кивает, не перебивает. - А потом… пираты? — спрашивает осторожно.
Марк сглатывает, глаза сразу наполняются. Он кивает, крепко сжимает колени руками.
- Ночью… я спал. Проснулся от криков. Отец схватил меч, который прятал под половицей, побежал к двери… вылез в окно, побежал к морю… А когда вернулся утром… всё горело. Маму… маму я не нашёл. Меня поймали на следующий день в горах. Продали сначала на Родос, потом на Сицилию, потом… потом сюда. А самое обидное, …самое обидное, что я жертву в храм Ареса, моего покровителя приносил! Когда мне десять лет исполнилось, мать мне прядь своих волос отдала, и мы в тот храм сходили, чтобы я прядь положил в коробочку и на алтарь положил! Арес – ну по-вашему Марс, мой покровитель. – Я Марк ведь! Отец меня почему-то вот так, по-римски назвать решил. И меня это удивляло всегда. Но – не помогло! Не помогло!
Голос срывается, он закрывает лицо ладонями и плачет — не громко, а тихо, будто боится, что кто-то услышит и снова ударит.
Гай кладёт ему руку на затылок, гладит, как гладят ребёнка, которого только что вытащили из-под обломков.
- Хватит, сынок. Хватит. Я всё понял. Больше тебе никогда не придётся убегать одному. Я римлянин, сенатор, и пусть я не из древнего рода, но благородство — это долг перед богами. Юпитер свидетель: пока я жив, никто тебя больше не тронет. И мать твою, и отца мы помянем по-человечески, когда приедем домой. А дед твой… он был прав. Слова остались. И ты остался.
Это уже победа.
Марк поднимает заплаканное лицо, смотрит на Гая, потом на море, потом снова на Гая — и впервые за всё время тихо произносит:
- Спасибо… господин.
Гай улыбается в усы, мягко поправляет:
- Пока просто Гай. А когда-нибудь… когда-нибудь будешь звать меня отцом. Не сейчас. Но будешь. Я тебе это обещаю. Подумав, добавил:
- А насчет Марса и твоей жертвы ему, это интересно, интересно! Предал значит тебя этот твой Марс. – И посмотрел зло куда-то в сторону и на небо. И тут же добавил:
- Но я – не предам! Ты слышишь меня, Марк из Коринфа? Не предам! И дочь моя Лукреция не предаст, уж я ее знаю! Она в тебя вцепится, если что, и будет даже драться за тебя! Хоть и девчонка. Усмехнувшись в усы, добавил:
- А она вот Минерва такая! Или Афина, по-вашему. И главное, не просто воительница, а покровительница ремесел. Рисование, лепка, упражнения всякие. Ну и с тобой займется! – Но она не богиня отнюдь, просто девочка. Иногда ветер у нее в голове, но ты рядом, сильный мужчина! И даже при твоем положении и при твоей прошлой судьбе иногда поправишь ее, направишь… А потом добавил совсем со смехом:
- Она еще на качелях качаться любит, моя девочка. Вот и будешь эту богиню до звезд раскачивать! Но и тебе конечно покататься даст.
Марк смотрел на него с просветленным лицом, и тоже улыбнулся каким-то своим мыслям, не смея при этом произнести их вслух
А сенатор, подумав, продолжил:
- Ну а с Марсом этим… мы еще посмотрим, кто кого. Сенатора Ротвейлера многие боятся! И даже боги. И зубов у меня думаю хватит даже на Марса! Он улыбнулся и добавил:
- Но так называть меня ты разумеется уже не должен! Но вообще… ты больше не со мной, а с ней рядом будешь. Хотя и я тоже рядом, если что.
- Вы сильный и смелый, да! – улыбнувшись, ответил Марк. – А она… - Он замолчал. На лице его застыла улыбка и впервые – светлое сияние глаз.
- А вы знаете, господин Гай. – продолжил свою мысль Марк. – Вы не просто мой спаситель! Я о спасении молился, еще через вот этот камень! – И он выложил из-под туники небольшой темно-серый камень, где виднелся какой-то странный рисунок, с семью белыми точками, чем-то напоминающие созвездие Большой Медведицы или Ковша. – Марк поднес камень поближе к лицу Флавия и добавил:
- Видите этот рисунок? Правда на Ковш, который на небе похож? Это у меня еще с Коринфа, на пляже когда-то нашел! И храню как самое дорогое. На каменоломнях там один старик умирающий был, Аэций, я с ним хлебом поделился, и меня за это наказали у скалы. Так он мой камень этот видел, и сказал, что это знак! Чтобы я Афине молился, ну а по ночам, особенно когда совсем плохо, направлял рисунок на этом камне на настоящий Ковш. Ну и наконец боги услышали меня, и появились вы! – и Марк поклонился ему.
Флавий долго смотрел на камень, потом взял его в ладонь, повертел, улыбнулся — глаза потеплели:
— Красивая вещь, Марк. Ковш... Знак Афины, да? Минервы нашей. Она мудрая — услышала греческого мальчика через звёзды. И меня направила. – Он вернул камень, положил руку на плечо — тяжело, отечески:
— Храни его. Он тебя привёл ко мне... и к ней. А Марс... пусть попробует тронуть моих — зубы обломает. - Флавий усмехнулся в усы:
— Иди теперь, лев мой. Дочь ждёт. Расскажешь ей про свой Ковш — она любит такие тайны.
И они сидят так до самого заката: один взрослый мужчина, который впервые в жизни почувствовал, что может быть не только сенатором, но и человеком, и один маленький мальчик, который впервые за много лет позволил себе поплакать, потому что рядом кто-то, кто не ударит. А за бортом всё так же тихо шуршит либурна «Брега Италии», возвышаются сами берега Италии, и впереди уже виднеются огни Остии. Дом.
Настоящий.
На палубе «Litora Italiae», вечер, тот же разговор. Гай Флавий тихо спрашивает:
- Расскажи мне о Коринфе, Марк. Чем занимался твой отец?
Мальчик поднимает глаза, в них уже не только боль, но и отблеск моря.
- Рыбаком был, господин. У нас была маленькая лодка, «Морская ласточка». Каждое утро мы вдвоём выходили до рассвета.
Он учил меня ставить сети, чувствовать, где косяк прошёл, где рыба глубже ушла. Говорил: «Сын, море никогда не обманет, если ты его слушаешь».
А я любил, когда он позволял мне держать руль, и ветер бил в лицо, и соль на губах… Это было лучшее время.
Гай кивает, улыбается уголком рта.
- Значит, ты и рыбу ловить умеешь, и лодку вести?
Марк слабо улыбается сквозь слёзы:
- Умею, господин. И сети чинить, и паруса ставить.
Только… потом всё отняли.
Гай кладёт ему руку на плечо:
- Ничего. В Байях у нас две лодки стоят. Одна так и называется «Ласточка», в память о старой. Как приедем, выйдем вместе на рассвете.
Ты мне покажешь, как ваш коринфский бог рыбаков любит. А я тебе покажу, как римский сенатор умеет молчать и слушать море.
Марк смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом кивает, и впервые за весь разговор берёт чашку с разбавленным вином и пьёт маленький глоток. Потому что теперь он знает: впереди не только дом, но и море, которое его поймёт. И человек, который позволит ему снова держать руль. Рыбак из Кенхрей возвращается к морю. Только теперь уже навсегда.
Гай Флавий молча слушает, лицо его каменеет. Он кладёт ладонь на затылок мальчику, притягивает к себе, чтобы тот спрятал лицо у него в складках туники, и Марк больше не сдерживается: плачет взахлёб, как будто всё, что копилось годами, наконец вырвалось наружу.
- Киликийцы. «Весёлая Мурена».
- Помню я это судно, — голос Гая становится глухим, в нём слышится сталь. — В прошлом году мы с эскадрой Мизена сожгли две их галеры у Книда. Видать, третья успела уйти. Теперь я знаю её имя. Имя запомню.
И если Юпитер даст, я лично прослежу, чтобы эта «Мурена» сгорела до последней доски.
Марк всхлипывает, уткнувшись ему в грудь.
- Трюм! Там было темно, и вонь, и крики. Воды почти не давали, только солёную рыбу, от которой ещё больше пить хотелось.
Многие умерли прямо там, в цепях. Я думал, это конец. Думал, дед зря учил псалмы: слова тоже можно убить.
Гай гладит его по волосам, крепко, как отец.
- Нет, Марк. Слова остались. Ты остался. А всё остальное мы теперь будем возвращать по кусочкам. Сначала море. Потом имя. Потом свободу. Я слово дал. И я его держу.
Он отстраняет мальчика немного, вытирает ему слёзы краем своей туники, смотрит прямо в глаза:
- Послушай меня внимательно. Ты больше никогда не будешь в трюме. Никогда! Даже если весь мир перевернётся, я тебя найду и вытащу.
А тем, кто тебя туда затолкал, я лично перережу глотки, когда-нибудь. Не ради мести. Ради справедливости! Таков мой долг перед богами и перед тобой.
Марк кивает, шмыгает носом, потом тихо, почти шёпотом:
- Спасибо… Гай. - И впервые произносит имя без «господина».
Гай улыбается сквозь суровость:
- Вот так уже лучше. А теперь пошли. - Я велел повару сварить тебе похлёбку из свежей рыбы, не солёной. И воды — сколько захочешь.
И спать сегодня будешь не в трюме, а на палубе, под звёздами. Там Ковш видно. Твой дед говорил, что слова остаются? Так вот, звёзды тоже остаются. И мы с тобой теперь тоже.
Марк встаёт, берёт Гая за руку — маленькой, ещё дрожащей ладошкой.
И они идут к корме, где уже накрыт простой ужин и постелен плащ вместо постели. «Весёлая Мурена» где-то там, в темноте за горизонтом, ещё плавает.
Но её дни уже сочтены.
- Я вам буду верно служить! – сказал Марк. - Обещаю! Я старательный. И не медлительный совсем, как кричали мне Помпоний и его стражники! Ну за что, за что они меня били? За что морили голодом? В каменоломнях там…. Я вот раньше с рыбой хорошо справлялся, и меня хвалили. И отец, и все. А ещё я рисую немного. В школе чуть успел поучиться, в Коринфе. И там учитель по фрескам хороший был. Сказал, что у меня получается.
- Марк… послушай меня внимательно. – ответил Флавий. — Голос его дрожит от сдерживаемой ярости и нежности одновременно. — Злых людей действительно много. Но добрых тоже хватает! И теперь ты среди них. И больше никто тебя не ударит. Никогда! Слышишь? И ты не должен мне «верно служить». Ты должен просто жить. Рыбачить, когда захочешь. Рисовать, когда душа попросит. Бегать, когда ноги сами понесут. А я буду рядом и буду следить, чтобы никто не смел поднять на тебя руку. Это теперь моя работа.
Он поглядел Марку в глаза:
- Рисуешь, говоришь? Отлично! У моей дочери в комнате целая стена свободная. Будешь расписывать её чем захочешь: море, рыбу, Коринф, Ковш, хоть ту самую «Мурену», чтобы мы знали, кого топить. И учитель у тебя будет лучше, чем в Коринфе, обещаю. А если кто-то скажет, что раб не должен рисовать, я этому человеку язык отрежу.
Марк впервые за весь разговор слабо улыбается сквозь слёзы.
- А Лукреция… она не будет смеяться, что я плохо рисую?
Гай смеётся тихо, тепло:
- Лукреция? Она сама рисует, как маленькая богиня! Только никому не показывает, стесняется. Вы с ней ещё поспорите, чья рыба живее получится!
И чей Ковш точнее.
Марк вытирает лицо рукавом и шепчет:
- Я буду стараться! Я всё буду делать хорошо. И вас не подведу.
И её… не подведу.
- Ты уже не подвёл. Ты просто выжил. А это больше, чем многие взрослые смогли бы. А теперь иди есть похлёбку. И спать. Завтра утром покажешь мне, как сети ставить по-коринфски. И нарисуешь мне свою первую рыбу на дощечке. А я пока подумаю, как сделать так, чтобы ты никогда больше не плакал из-за злых людей!
Марк встаёт, берёт Гая за руку, и они идут к свету корабельного фонаря.
Маленький рыбак из Кенхрей, который ещё не знает, что через двенадцать лет станет лучшим бегуном Империи и мужем девочки, что сейчас ждёт его в Риме с инжиром в мёде и чистой стеной для фресок. Но уже чувствует:
зло отступает. А добро только начинается.
- Я все смогу сделать, господин Гай. И починить что-нибудь смогу, и дом подмести. Ну и рыбу сам тоже смогу пожарить, если надо. А так у меня руки хорошие, мне мама говорила ещё. И не боюсь работы! И вы, наверное, добрый ещё, потому что у вас дети есть. Дочка говорите! А у всех у них, и у пиратов, и у того дядьки владельца каменоломен, похоже нет ни жён, ни детей, или они где-то далеко. Только пьяные собутыльники!
Гай Флавий улыбается, мягко, почти печально.
- Ты прав, Марк. У тех, кто бьёт детей, чаще всего внутри пусто: ни жены, ни сына, ни дочки, ни даже собаки, которая бы встретила их хвостом.
Только вино да злоба. А у меня есть Лукреция! И теперь есть ты. Поэтому я и не могу пройти мимо, когда вижу, как кто-то обижает ребёнка. Просто не могу. И всё.
Он кладёт руку Марку на плечо, сжимает крепко, но не больно.
- И запомни: ты не обязан мне доказывать, что «всё сможешь». У тебя уже всё получилось: ты выжил! А теперь будешь просто жить. Подметать — если захочешь. Рыбу жарить — когда сам проголодаешься. Рисовать — когда душа попросит. А если кто-то скажет «ты должен», я этому человеку напомню, кто здесь хозяин.
Марк смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом тихо:
- А можно… можно я всё-таки иногда буду помогать? Мне так спокойнее.
Когда я что-то делаю руками, я не боюсь!
Гай кивает сразу, без раздумий:
- Можно. Сколько угодно! Будешь помогать бабушке Лутации на кухне, если захочешь. Будешь чинить сети. Будешь со мной на рассвете рыбу ловить.
Или просто сидеть рядом и молчать, когда мне тяжело после Сената. Ты теперь дома, Марк. А дома каждый делает то, что ему по силам и по сердцу.
- Спасибо… Гай. – ответил Марк.
- Вот и всё. Теперь точно всё. Гай — это хорошо. Очень хорошо!
Гай Флавий присел на край скамьи, чтобы быть с Марком глаза в глаза, и заговорил спокойно, по-отечески, но твёрдо, как человек, который знает цену каждому слову в Риме.
- Но послушай меня внимательно, сынок. В Риме всё построено на словах и на том, кто как их произносит. При людях, при слугах, при чужих ушах, ты будешь говорить мне «господин» или «домине Гай». Это не унижение. Это щит. Мой и твой. Потому что у меня действительно много врагов, и некоторые из них (Гай чуть понизил голос) даже хуже тех киликийцев и Помпония вместе взятых! Они ищут любую мелочь: «сенатор слишком ласков с рабом», «сенатор нарушает обычай», и завтра же донос в курию.
А я не позволю им тронуть ни тебя, ни Лукрецию! Поэтому пока — да, формальности. Ты — Марк из дома Флавиев. Я — твой домин. Она — твоя домина минор, младшая госпожа. Это просто слова-одежда, которые мы надеваем, выходя на улицу. Дома же, за закрытыми дверями, всё будет по-другому. Когда мы одни, можешь звать меня «господин Гай», а если совсем по душам, просто Гай, как только что вырвалось у тебя (улыбнулся тепло). Я не обижусь. Наоборот. С Лукрецией то же самое.
При людях — «госпожа» или «домина минор». А когда вы останетесь вдвоём, или с Лутацией, или со мной, она сама тебе скажет: «Зови меня Лу». И ты удивишься, как легко это слово слетит с языка, потому что она будет смотреть на тебя не сверху вниз, а прямо в глаза, и улыбаться так, что захочется назвать её самым тёплым именем на свете. Мамы у неё нет с тех пор, как ей было три года. Поэтому слово «госпожа» она сама терпеть не может, когда оно звучит холодно. А от тебя, я уверен, оно будет звучать совсем иначе.
- Так что не бойся слов. – продолжил Гай. - Слова — как паруса: правильно поставишь, ветер сам понесёт тебя куда надо. А я и Лукреция научим тебя ставить их так, чтобы никто никогда не смог тебя снова загнать в трюм. - Договорились?
Марк кивнул серьёзно, потом тихо, но уже без дрожи в голосе:
- Договорились… господин Гай.
И впервые за всё путешествие улыбнулся по-настоящему, открыто, по-детски. Потому что понял: слова могут быть не только цепями.
Иногда они — крылья. И ему их только что подарили.
Попутный южный ветер надувал паруса. Litora Italiae сквозь стаи порхающих над нею чаек мчалась под солнечным майским средиземноморским небом мимо живописных италийских берегов к маякам порта Остии, появившихся вдали. Раньше корабль плыл практически в одиночестве, не считая лёгких рыбацких лодочек, то и дело отходивших от берегов, то теперь все больше стало появляться пузатых рыболовецких шхун, торговых судов, неповоротливо переваливающихся с бока на бок, изящных, чаще всего с белыми парусами, пассажирских либурнов, стремящихся в Рим, и из него во все стороны света, и даже один раз откуда-то стремительно взмыла огромная военная трирема, с тремя рядами весел, движущихся синхронно, как лапки сороконожки, под грохот огромного барабана, захороненного где-то в недрах ее трюма!
- Господин. - С испуганным видом спросил Марк. -Можно я вас спрошу страшную вещь?
- Говори, мой мальчик, ты можешь не стесняться.
- А правда ли, что на таких больших кораблях гребцами работают тоже рабы, и что они даже прикованы к этим веслам, и даже не могут пошевелиться по-другому, и так целыми днями? И там им очень тяжело, и страшно, и чем-то похоже на нашу «Веселую Мурену»! Но только нас хотя бы не заставляли грести! Я кажется об этом слышал ещё в Коринфе, среди рыбаков и моряков. И что туда отправляют особо провинившихся рабов. Но я знаю, вы очень добры ко мне, ну а я буду верен вам и буду очень хорошим, и никуда не убегу… Но почему-то мне очень страшно, господин Гай. - Понизив голос сказал он. - А вот этот корабль он такой грозный!
Гай Флавий долго молчал, глядя, как огромная трирема пронеслась мимо, оставляя за собой белую борозду и тяжёлый ритм барабана, от которого даже у него, взрослого сенатора, где-то внутри всё сжималось. Потом тихо вздохнул, и ответил так же тихо, но твёрдо:
- Правда, Марк. На больших военных триремах и квадриремах гребцы почти всегда рабы. И да, многих из них приковывают к скамьям цепями.
Целыми днями, месяцами, годами. Им тяжело, страшно и больно. И да, это похоже на трюм твоей «Весёлой Мурены», только ещё хуже: потому что там хотя бы не надо грести до крови на руках.
Марк побледнел, прижал колени к груди. Гай наклонился ближе, почти коснувшись лбом его лба:
- Но слушай сюда и запомни навсегда. Ты никогда туда не попадёшь.
Никогда. Даже если я умру завтра, даже если весь Рим перевернётся, я уже написал бумагу и отдал её моему самому верному либертину: если со мной что-то случится, он обязан выкупить тебя и отпустить на волю в тот же день. И Лукреция знает об этом! И Лутация знает. Три человека в мире будут стоять за тебя до последнего вздоха. Ты не «особо провинившийся».
Ты — Марк из дома Флавиев. И точка.
- А военные корабли. – Продолжил он. - Да, они грозные. Но они защищают и нас тоже. Чтобы больше ни одна «Весёлая Мурена» не подошла к нашим берегам. Чтобы дети могли спать спокойно. Чтобы ты мог спать спокойно. И ещё одно: когда-нибудь, когда ты вырастешь и если сам захочешь, я помогу тебе выкупить хотя бы одного из тех гребцов. А потом ещё одного. И ещё. Мы с тобой будем делать так, чтобы таких кораблей становилось меньше, а свободных людей — больше. - Договорились?
Марк кивнул, уткнувшись ему в плечо, и прошептал:
- Договорились, господин Гай. Я буду хорошим. И я помогу! Когда вырасту.
Гай улыбнулся:
- Ты уже помогаешь. Тем, что живёшь. А теперь посмотри вперёд: вон уже маяки Остии. Скоро будем дома! И там тебя ждёт девочка, которая никогда не позволит никому снова надеть на тебя цепи! Даже если придётся пойти против всего Рима!
Трирема давно скрылась за горизонтом. А «Litora Italiae» шла дальше, под майским солнцем, к дому, Полдень 13 мая 67 года н.э. Солнце стоит прямо над головой, море горит золотом, чайки кричат так, будто сами радуются прибытию.
Либурна «Litora Italiae» грациозно, почти танцуя, проходит между пузатыми грузовыми барками, рыбацкими лодчонками и роскошными пассажирскими судами, и аккуратно притирается к пирсу № 7 порта Остии.
Глашатай капитана, стоя на носу с бронзовым рупором, выводит зычным, привычным голосом:
- Возлюбленные путники и путницы! Благодарим богов моря и ветра: наше судно «Litora Italiae» благополучно прибыло в славную Остию — морские врата Вечного города Рима! Собирайте пожитки, не толкайтесь, держите детей за руки. Матросы помогут сойти на берег — в первую очередь детям, старикам и прекрасным дамам! Добро пожаловать домой и в добрый путь по великой Империи!
Гай Флавий уже стоит у трапа, в простой дорожной тунике, без сенаторских полос — не хочет лишнего внимания. Рядом Марк — босой, в чистой серой тунике, которую ему выдали утром, волосы ещё мокрые после того, как его наконец отмыли морской водой с мылом. В руках у мальчишки маленький узелок: всё его имущество — старая деревянная рыбка-игрушка, которую он вырезал ещё в Коринфе, и кусочек парусины, в который Гай завернул для него пару свежих инжирин и лепёшку «на первый раз». Гай наклоняется к нему:
- Ну что, сынок, готов? Сейчас сойдём на берег, сядем в повозку — и прямо домой. Там тебя уже ждёт сюрприз повкуснее инжира.
Глава 2. Одна из дорог, ведущих в Рим
Остия, порт Рима. «Litora Italiae» швартуется у причала с лёгким скрипом дерева и плеском волн. Матросы бросают канаты, трап опускается. Гай Флавий выходит первым — в простой дорожной тоге, без пурпура, но осанка выдаёт сенатора. За ним — Марк, босой, в грубой тунике, ещё худой от сицилийских каменоломен, но глаза уже живые.
Таможенники (portitores) подходят — двое, в туниках с императорскими знаками. Увидев сенаторскую буллу на поясе Гая, кланяются низко: «Домине Флавий, добро пожаловать. Проезжайте. Боги да хранят ваш путь». Никакого досмотра. Сенатор — закон сам себе. Багаж (пара сундуков с сицилийскими вещами) грузят рабы порта — клиенты Флавия, давно подкупленные. Марк стоит в стороне, смотрит на всё широко раскрытыми глазами.
Путники прошли через портик, служащий чем-то вроде тогдашнего здания вокзала, и вышли на Площадь Корпораций, где их ждала карета — закрытая раэда, запряжённая парой крепких лошадей. Рядом — Астерикс, пожилой галл-возничий, широкоплечий, с рыжей бородой, в простой тунике. Он поклонился Гаю, улыбнулся широко: - Домине! Наконец-то! Япет вчера гонца прислал из Портуса — увидел ваш парус. Мы с ночи здесь. Всё готово.
Гай кивнул, похлопал Астерикса по плечу:
- Хорошо сделал, старый друг. А дома как?
Астерикс ухмыльнулся, покосился на Марка:
- Моя любимица домина Лукреция так соскучилась по вам, господин! Всё спрашивала: «Когда же папа приедет?». С пяти лет её в горы водил, а теперь она меня самого таскает. Скачет, как козочка. И подарок вам готовит — секрет, говорит.
Гай рассмеялся тихо:
- Знаю я её секреты. Ладно, поехали. Рим ждёт!
Астерикс подмигнул Марку:
- Ох, обрадуется она тебе, парень! Путешественник ты наш. Поди устал с дороги дальней? Не бойся, малец. Садись в карету. Там подушки мягкие.
Внутри раэды — удобно: сиденья с подушками, корзина с хлебом, оливками, сыром, кувшин с разбавленным вином. Марк устроился на заднем сиденье, закутался в плащ, который подал Гай. Сенатор сел напротив, Астерикс — на кочо, взял вожжи. «Поехали!» Лошади двинулись вперед.
Домики Остии — белые, с красными крышами, утопающие в зелени пиний и олив — остались позади. Дорога Via Ostiensis уходит вперёд, прямая, как копьё. Слева — море, справа — холмы Кампании. Гай посмотрел в окно, потом на Марка:
- Через три часа будем в Риме! А там — домой. Отдыхай, мой мальчик.
Ты заслужил.
Карета двинулась по Via Ostiensis вдоль левого берега Тибра, и Марк залюбовался во все глаза широкой, ленивой в устье рекой, с блестящей на солнце водой, баржами, лодками, порхающими над ними чайками, и белыми виллами с колоннами и черепичными крышами на холмах на другом берегу.
- Нравится? – спросил Гай.
- Красиво как в сказке! – ответил мальчик.
- Это не сказка! Это Рим. – ответил Флавий. – И это теперь будет твой новый дом. И карета покатила дальше, к Вечному городу. «…К ней!» - подумал Марк.
Карета выехала на дорогу, ведущую к Риму. Последние домики Остии остались позади.
- Тут по дороге таверна будет и станция для кормежки лошадей. - Сказал Астерикс. – «Корм в тебя и в коня» - так называется! - вот такое смешное название. - Свернем, господин? Ну и минералочку там дают, из сернистого источника рядом. Жаркий сегодня денек! И особенно нашему юному другу-путешественнику не помешает.
Гай кивнул, улыбнулся уголком рта:
- Давай, Астерикс. Перекусим. - Марк, отдохнёшь немного.
Марк поднял голову, с усталыми, но любопытными глазами.
Он кивнул молча.
Карета свернула к таверне — низкому зданию с навесом, где пахло жареным мясом, хлебом и вином. Лошади устало фыркнули.
У порога их встретил владелец заведения Рутилий Кривоносый, - самнит, с тремя рабами, ухаживающими за лошадьми.
- Рад вас приветствовать, сенатор. - Склонился в легком поклоне он. - Пожалуйте отобедать. - Что заказывать будете? - Эти двое - старик и мальчик... они ваши?
Флавий меж тем сказал возничему:
- Астерикс, дорогой, иди поставь лошадей в конюшню, договорись с местными ребятами, чтобы их покормили, и сам приходи сюда. Мы на тебя закажем тоже.
- Да, любезнейший Рутилий. – обратился Флавий уже к нему. - Эти спутники со мной.
- А... мальчик? - осведомился Рутилий. - Он ваш раб?
- Это неважно! Сейчас да. - Ответил Флавий. - Я извлек его из одного очень страшного места. А сейчас он считай просто на моем попечении. - твердо продолжил он. - И сейчас я попросил бы тебя позаботиться и о нем тоже. Он очень ослаб! Я заплачу за него. И за моего возничего тоже. Он подойдет сейчас!
Рутилий кивнул, не задавая вопросов:
— Будет сделано, господин сенатор.
Гай продолжил:
— Жареную говядину с луком, политую соусом, нанизанную на железный стержень. По глиняной тарелке с варёной репой, свежими оливками и горошком, покрытыми листьями зелёного салата и приправленными солью, перцем и подсолнечным маслом. Кроме того, по кружке горячего напитка, настоянного на листьях мяты и лепестках астры. Гречневые галеты с мёдом.
И большую бутыль сернистой минеральной воды. Три кружки нам поставь, пожалуйста.
— Будет сделано, — ответил Рутилий.
Повара зашевелились у жаровни, официанты сновали по тенистому залу, подавая блюда немногочисленным посетителям — купцам и путникам. Гай с Марком устроились за столиком у стенки, противоположной двери, рядом с небольшим импровизированным фонтаном. Вода в него стекала из горного ручья по системе акведуков — брызги создавали прохладу.
Вскоре к ним присоединился и Астерикс. Он сел, вытер пот со лба:
— Приятного аппетита, домине Гай. - Подкрепляйся и ты, парнишка.
- И вам приятного аппетита, дорогие мои. - Ответил сенатор своим спутникам. - Марк, ты видел когда-нибудь такие фонтаны?
- Вообще видел, господин. В Коринфе есть, на площади между домом наместника, храмом Ареса, куда я прядь матери положил, наша Школа искусств там еще и развалины царского дворца... кажется даже Сизифа! Колонны сохранились, арки, статуи, а вот крыши уже почти что нет. Но наместник распорядился путникам показывать, - вход за пять драхм. Казна города так, говорят растет. Ну и этот фонтан посередине, со статуями нимф и сатиров. Но он один! Он помолчал, и добавил:
- Не знаю, добрались ли туда пираты три года назад? Когда они меня поймали и связали, я слышал краем уха, что собираются добраться до Коринфского дворца и там пограбить. Но потом нас всех затолкали в трюм, и я не знаю, удалось ли им это сделать, или их все же прогнали легионеры?
Он опер подбородок на ладони, а локти упер в колени, и замолчал. Потом грустно добавил:
- А впрочем, это уже мне неважно. Но если такую красоту разрушили, то очень жаль!
Гай улыбнулся — чуть грустно, глядя на брызги фонтана:
- Коринф… Я был там давно. Ещё молодым, когда служил на флоте в Греции. Может, ты тогда ещё не родился. Или был совсем младенцем. - Он отхлебнул минеральной воды:
- Храм Ареса — строгий, суровый. Фонтан с нимфами и сатирами — всегда был местом для всех. Даже рабы могли пить бесплатно! Хороший обычай. Колонны дворца Сизифа — крепкие. Крыши… от времени пострадали. Но город живёт. Школа искусств — тоже.
Марк поднял голову:
- Так пираты… Три года назад… Они дошли до Коринфа?
Гай покачал головой:
- Нет. Гонцы доложили в Сенат: центр города не пострадал. Храм стоит. Площадь цела. Фонтан — тоже. Пиратов вычистили. Римский флот тогда закрыл море. Окрестные деревни… да, пострадали.
Но центр — цел. И школа искусств вроде бы работает.
- Спасибо, господин Гай. – ответил Марк. Но на минуту закрыл лицо руками.
Сенатор кивнул:
- Ешь, сынок. Ты ослаб. А впереди — Рим. Там тоже есть фонтаны. И люди, которые будут тебя охранять.
Астерикс подмигнул:
- И я, парнишка! «Корм в тебя и в коня» — это про нас всех.
Марк робко улыбнулся:
- Будем надеяться, что все будет у нас хорошо, господин Гай. Но что-то мне… - он не договорил, и отодвинул тарелку. Буря противоречивых мыслей и чувств терзала его мысли и душу.
- Я его не увижу больше, получается, Коринф-то, - господин Флавий? Правильно ли я понимаю? – спросил Марк с тревогой. - Очень извините, и еще раз пусть возблагодарят вас боги за мое спасение. – сильно волнуясь, добавил он.
- Увидишь-увидишь, мой мальчик. – Ответил Флавий. – Может быть вместе съездим. – Он грустно призадумался. – И постараемся разыскать кого-нибудь из твоих родных, если это вообще возможно, или воздадим молитву богам за их память. – Может быть вместе с Лу, ну а может быть ты и сам съездишь, когда вырастешь. Но непременно захочешь вновь вернуться сюда, в Рим! Но – не сейчас! – Увы, Марк. Прошлое уже ушло. Путь к прошлому идет через боль. – «В одну реку нельзя войти дважды». – Помнишь кто сказал?
Марк призадумался, - силой пытаясь вспомнить.
- Гераклит сказал. – ответил за него Флавий.
- Да, мы в школе еще учили: «Панта - рей» - все течет! – вспомнил Марк.
- Ну вот. – все течет. – подхватил Флавий. Это как Тибр. – Путь вперед! И Рим - это не клетка! Рим – это будущее, Марк. И твой дом! И придется тебе исходить из этого… Нам всем, - и пока исходить из этого. Так распорядились боги!
- Да, в Риме тебе скучно и грустно не будет, парнишка. – весело добавил Астерикс. – Рим у нас веселый город!
- Ну и кроме того, за стенами моего дома ты свой, как бы ни назывался твой статус, а он изменится, поверь мне, и дадут боги, довольно скоро. Но – тоже не сейчас. Это непросто довольно! – Он наклонился к уху Марка: - у меня много врагов, к сожалению. – У меня много врагов, к сожалению. – Он тревожно огляделся по сторонам, вглядываясь на некоторых посетителей, входивших в таверну. - Но в моем доме тебя все любят! Запомни это, Марк. – добавил Флавий. - Ну а пока ешь, и в Рим – наша дорога. – Одна из всех что туда ведут, как известно!
Но его мысли и их разговор их был внезапно прерван:
- Эй, здравствуйте-здравствуйте, господин сенатор Флавий! - кто-то гаркнул у него за спиной.
- Привет тебе, о высокочтимый Гай! - раздался насмешливый и нагловатый второй голос. - Какими судьбами?
Все трое путников вздрогнули и отпрянули от еды. Перед ними стояла троица странно одетых мужчин. На них была простая одежда, то ли как у конюхов, то ли как у кузнецов, по-видимому работающих где-то в таверне и чинящих упряжь, подковы или погнутые колеса карет и повозок. Но - взгляд Флавия столкнулся со взглядом Рутилия, переворачивающего большую жареную утку на сковородке у печи, и такое создалось впечатление, что он эту троицу видит впервые.
- Простите великодушно. - Молвил третий из этой компании, - маленький, неприятный человечек, коротко стриженный, пухлый и с бегающими глазками, в запачканной одеждой, похожей на одежду маляра. Но на среднем пальце правой руки у него виднелся перстень Марса. - Простите великодушно, господин сенатор. Я случайно услышал ваш разговор. Так вы из Сицилии сейчас? – И оттуда вот этот маленький коринфский Пан из тамошнего фонтана. - Он кивнул на Марка. - Вам его, наверное, уважаемый наместник Евлампий подарил? Или же... ой, не хочу о вас плохо думать. Но так нехорошо, нехорошо! Греческие произведения искусства бесконтрольно в наш вечный город ввозить! Злоупотребляете, господин сенатор. Боги и Марс не прощают такое! - Правда, красавчик? - спросил он, осклабившись, глянув прямо в лицо Марку.
- Кто вам дал право, господа?! - вскричал Флавий. - Кто вы такие, наглецы! - Он вскочил со своего кресла.
- Ну ладно-ладно, не будем вам мешать. - Елейным голосом произнес первый поздоровавшийся, - долговязый детина в зеленой тунике и небритым лицом. - Извольте трапезничать с вашими спутниками, ну а мы выйдем... подышим воздухом здешней прекрасной оливковой рощи.
- Но скоро встретимся, господин сенатор, скоро встретимся. - Продолжил второй поздоровавшийся. - худощавый мужчина среднего роста, в темном, не по погоде плаще и даже полузакрытым лицом.
Меж тем, Рутилий, стоявший у печи крикнул:
— Эй, вы трое! Что вам здесь надобно? Кто дал право сенатора беспокоить? Это моя таверна. Вон отсюда!
Маленький хихикнул:
— Мы уходим.
И вся троица двинулась к выходу. У самых дверей маленький крикнул:
— Привет вашей милашке дочурке!
Худощавый добавил:
— Видать, она котёнку вашему обрадуется.
Марк побагровел. Кровь хлынула к его вискам. Он вскочил с горящими глазами:
— Не смейте!
Гай нажал ему на плечо — усадил:
— Сядь, мой мальчик. Не ведись на них. Они только этого и ждут.
— Они ждут снаружи. – сказал тихо Астерикс.
Гай кивнул:
— Поедим. И поедем!
Они доели. Гай расплатился двадцатью сестерциями. Рутилий поклонился:
— Вы очень щедры, господин сенатор. Боги да возблагодарят вас!
- Я всегда щедр со своими друзьями. – Ответил он.
Они вышли. Астерикс запряг лошадей. Гай подал руку Марку — тот забрался в карету. Астерикс сел на кочо. Карета тронулась, и свернула в узкий проезд между скалой справа и дубом от пути, - при повороте уже на Via Ostensis. Лошади притормозили. Астерикс увидел: на дороге лежит человек в плаще и стонет. Астерикс соскочил:
— Эй, парень, ты чего разлегся поперек дороги? Что с тобой?
Плохо мне, перегрелся видать. – ответил лежащий.
Гай вышел. Марк приоткрыл дверцу. Человек встал:
— Подвезёте до Рима, добрые люди? – немного ехидно спросил он.
Астерикс и Гай переглянулись: человек в плаще был явно из таверны.
— Эй! И меня! —из-за дуба выскочил долговязый.
— И меня! — откуда ни возьмись, из-под кареты вылез коротышка, потянув Марка за ногу. Марк еле вывернулся. Долговязый схватил его за шиворот:
— Греческий цыплёнок поедет с нами!
Человек в плаще наставил нож на Гая:
— Ну что, не узнал попутчика с «Литоры»? Патриций-то какой важный, господин сенатор Флавий.
- Да не патриций он никакой, а плебейский выскочка! – крикнул «средний», - человек в плаще, - пихнув Гая в грудь.
Гай вытащил гладиус:
— Спокойнее! Брось оружие! Нападение на сенатора – тяжкое преступление.
Свой гладиус вытащил и Астерикс:
— Руки прочь!
Но тут на руку долговязому из-за его спины неожиданно обрушился язычок хлыста, который больно обжег руку.
- Пошел вон, негодяй! – это крикнул уже маленький Марк, схвативший кнут, лежавший на кочо.
- Ах ты грязный греческий щенок! – рявкнул тот. – Смотри какой Геркулес выискался.
- Да, он Геркулес! – ответил Гай, несмотря на то, что все его внимание было привлечено человеком в плаще. – Ну а ты – мерзкая Лернейская гидра! – крикнул он, еле увернувшись от броска ножом от «среднего».
Астерикс меж тем ударил долговязого в челюсть — тот упал. Коротышка юркнул к Гаю, противостоящему человеку в плаще и маневрировавшему гладиусом, - против кинжала у того. Нож подскочившего коротышки успел скользнуть по внутренней стороне руки Гая, ближе к подмышке. Но Гай при этом ранил человека в плаще в предплечье — тот застонал.
Великан Астерикс изо всей силы пнул коротышку — тот плюхнулся далеко наземь и захныкал. И почти мгновенно – мощный удар в челюсть человеку в плаще, от чего упал и он, потирая окровавленное предплечье.
Долговязый поднялся, и Марк еще раз хлестнул его кнутом.
Высвободившийся Гай вновь сбил долговязого ударом левой руки.
Трое шпиков вскочили и побежали в рощу, озираясь назад. Астерикс и тяжело дышавший Гай бросились за ними в погоню. Но вдруг, из-за их спины в убегавших полетели булыжники! Это Марк кидал их во врагов один за другим. И один попал по спине человеку в плаще.
Шпики скрылись среди оливковых деревьев. Астерикс отряхнул тунику:
— Славная охота на злобных остийских бродячих псов!
- Ротвейлер здорово потрепал их поганые шкуры! – воскликнул Гай, а затем посмотрел на свою рану:
— Царапина! - Он повернулся к Марку:
— Молодец, мой мальчик. Ты — настоящий Геркулес! И моя принцесса оценит тебя. Марк кивнул:
— Она всегда может на меня рассчитывать. И я её защищу, если понадобится.
Гай улыбнулся: — Знаю. Полезай в карету.
Астерикс сел на кочо, дернул вожжи:
— А теперь, наконец в Рим. – С облегчением выдохнул он.
- Да, Рим ждёт нас! – воскликнул Флавий. – Это будет город нашей славы! Несмотря ни на что. – И поднял большой палец вверх, улыбаясь. – И с нами Минерва! – Афина твоя, - дополнил он, глянув на Марка. – И все другие боги!
Глава 3. Два Долга Марка.
Лошади рванули — карета покатилась по Via Ostiensis — пыльная, широкая дорога, ведущая в сердце Рима. Тибр слева блестел золотом. Предместья Вечного города уже начинались: справа и слева — виллы богачей с колоннами и садами, лавки ремесленников, где стучали молотки и пахло свежим хлебом. Дорога заполнялась: повозки с товаром, всадники в туниках, пешеходы.
Путники молчали. После стычки в роще воздух ещё звенел от напряжения.
Гай Флавий сидел спокойно, рана на руке перевязана, но взгляд — настороженный. Марк смотрел в окно, со сжатыми кулаками и тревожными мыслями.
Астерикс сидел на кочо, молча правил лошадьми, иногда щёлкал кнутом. Только редкие реплики они бросали друг другу — о дороге, о хозяйстве:
— Домине, — тихо сказал Астерикс. — Впереди мост. Там толпа — объедем слева.
Гай кивнул:
— Хорошо. А дома как?
— Лошади в порядке. Запасы продуктов есть, господин, — зерно, вино, масло. Стена в саду обветшала — пару камней упало. Водопровод на кухне капает — я капельник поставил. Черепица на крыше сползла на восточном скате — завтра надеюсь починим.
Марк молчал — слушал, но не вмешивался.
Марк не выдержал — почти сразу после стычки, когда ещё дрожь не ушла:
— Дядя Гай… — вырвалось у него тихо и именно так.
Он сам удивился этому слову — «дядя». Но оно вылетело — тёплое, как дыхание. Гай повернулся:
— Говори, мой мальчик.
Марк сглотнул:
— А кто эти люди, что на нас напали? И что они против нас имеют?
Гай ответил тихо, но твёрдо:
— Шпики Флакка, главного жреца Марса. Мой старый враг.
Он — из тех, кто думает, что Рим принадлежит ему. Они следили за мной давно. Хотели запугать. Увидеть, как я отреагирую на тебя.
В голове Марка пронеслось множество тревожных мыслей: об опасности, о возможных нападениях, даже о похищении назад к Помпонию, и он похолодел. Но первая мысль, о которой он решил переспросить, вспыхнула другая. Голос его задрожал:
— Госпоже Лукреции не грозит опасность?
Гай улыбнулся — тепло, но с тревогой:
— Нет, сынок. Она в доме — под охраной. Управляющий Япет, садовник Долий, дворник Рамсес, охранник Вильмир – могучий германец, — они надёжны. И она умная девочка — знает, когда прятаться.
Марк кивнул и воскликнул:
- Я готов охранять ее покой день и ночь, рядом с ней! – Но потом внезапно смутившись до корней волос, вполголоса, чтобы Астерикс не услышал, добавил:
— Господин… Если вы… вдруг насчёт меня опасаетесь, то я… не позволю себе с ней ничего лишнего! Я… я немного знаю, как надо с девочками. И моё дело — служить ей и оберегать её! - Он раскраснелся и опустил глаза в пол.
Гай рассмеялся тихо и тепло:
— Я знаю, Марк. Я верю тебе. Ты — мой сын. И её брат.
Астерикс, не оборачиваясь, улыбнулся в бороду:
— А я — её «старый волк». Никто не пройдёт!
Марк кивнул — молча.
Карета въехала в Рим через Капенские ворота, миновав древний Pons Sublicius — деревянный мост на сваях, один из старейших в городе, где когда-то Гораций Коклес один держал орды этрусков. Вода шумела внизу, лодки покачивались. В Капенских воротах, т.е. в арке в крепостной стене, стражники — легионеры в шлемах — подняли руку:
— Ваши документы!
Гай показал свиток — центурион глянул издали:
— Проезжайте спокойно, господин сенатор.
Затем улицы сузились, дома стали выше, запахи — гуще: хлеб, вино, пот, благовония.
Тибр остался позади, бурлящий и грязный от барж с товаром, а впереди открылся Вечный город во всей своей шумной, пёстрой красе.
Via Appia сменилась на улицы Транстиберина, потом карета повернула к Авентину и Целию — холмам, где жили сенаторы и богатые всадники.
По бокам — инсулы в три-четыре этажа, с балконами, увешанными бельём, лавки торговцев: хлебопёки кричали о свежих лепёшках, мясники рубили туши, фруктовщики расхваливали инжир и гранаты из Африки.
Прохожие толпились: рабы с корзинами, матроны в столах с сопровождением, легионеры в увольнении, нищие у фонтанов. Шум стоял оглушительный — крики разносчиков, лай собак, стук колёс по брусчатке, смех из таверн.
В воздухе — запах свежего хлеба, жареного мяса, конского пота и ладана от маленьких алтарей на перекрёстках.
Марк уже мало обращал внимание на всю эту пёструю красоту Вечного города. Он сидел, упёршись локтями в колени и головой в ладони. Сердце всё ещё колотилось. «Да, — думал он, — как-то тревожно и страшновато тут! Неласковый город. Недобрый народ. Кроме господина сенатора, конечно…
и ещё кого-нибудь — ну все-таки так не бывает, чтобы вокруг столько злых людей! И… кроме Неё, конечно же. Скорее бы уж в новый дом! Но… противоречивый рой мыслей нахлынул на него.
Карета миновала Circus Maximus — огромный, пустой сейчас, но всё равно величественный, с трибунами, где скоро снова загрохочут колесницы.
Потом — форум Боариум с храмами и статуями, где торговали скотом.
Наконец, повернула на Clivus Scauri — крутой подъём на Целий, где стояли дома сенаторов: белые стены, колонны, сады за оградами. Астерикс крикнул с кочо:
- Домой, домине! Уже видно!
Марк поднял голову. Впереди — их дом. Уютный, просторный, с двориком за воротами.
Но чем ближе к дому, тем сильнее противоречивые мысли Марка превращались в настоящий вихрь, ураган, - который глушил разум и заставлял душу буквально выть, ну а сердце – бешено стучать, словно не изобретенный тогда еще мотор! додумывал тревожные мысли, которые как пчелы жужжали у него в голове, как в разворошенном улье!
- Итак, домой, к Ней. - додумывал он прежнюю мысль.
- Нет!!! - то ли подумал, то ли вскрикнул он. - Домой??? - Или все же в золотую клетку?!
- И этот человек – «отец»?
- Ну уж нет, настоящего отца Марк из Коринфа не забудет и не предаст никогда. Даже если он погиб! И погиб в бою как герой! Как Патрокл. Как братья Аяксы! Или скорее Гектор. – Почему-то этот герой-троянец Марку подспудно нравился больше. - Да, господин Флавий добр ко мне, и я всегда готов защищать его, как вот сегодня, но... Марк посмотрел на свой хитон. - Раб? У Гая, - пусть не у Помпония этого проклятого!
Он поднял голову, огляделся. Глянул в окно кареты. Рим жужжал своей обычной жизнью, которая постепенно затихала с клонящимся к закату солнцем. За окном прошла процессия, где люди в ошейниках несли нарядно украшенные носилки, из-за занавесок которых мелькнуло чье-то строгое и гладкое лицо. «Наверное тоже сенатор». - подумал Марк. А вслед за ними такая же вереница рабов несла другие, еще более нарядно украшенные. Из них глянуло лицо уже женщины, матроны средних лет, с вьющимися каштановыми волосами. «Наверное его жена!» - подумал Марк. Носилки скрылись за шумом толпы!
- РАБ?! - воскликнул про себя Марк.
– Похоже, что все-таки да. - Прошептал он сам себе, и спину его покрыл холодный пот и по телу забегали мурашки.
- И... и к Ней?! - Он только что произносил это местоимение именно так, как бы с большой буквы и восторженно...
- Постой-постой! – проснулся в нем какой-то другой голос. – но ведь сенатор тебе довольно ясно дал понять, что хочет освободить тебя. И даже в Коринф позволить съездить. Ну да, не сейчас. Ну а Она – так уж точно освободит, и с радостью! Может будет клянчить у отца сделать ей такой новый «подарок»! – Стоп! А будет ли? – заговорил в Марке другой, прежний волевой голос. – Марк схватился за голову.
- Но зачем же ему тогда было везти тебя за тридевять земель от этого урода Помпония? – возник снова второй голос. – Только ради капризов своей дочки? Да и капризы ли это? Может… ей движет что-то другое? - Но что именно, Марк никак не мог понять. Он вообще уже мало что мог понять! Только то, что он должен исполнять какой-то долг. Вернее, два долга! Но противоположные друг другу. Перед своим спасителем и Той, кто за ним стояла, и – перед собой! А также перед своими близкими и перед своей родиной. Первый долг он кажется выполнил, в той схватке в оливковой роще. И теперь настал черед второго. И тут вдруг ему показалось, что он услышал какой-то другой, грозный и злобный голос, как будто с небес:
- И до чего ты низко пал, Марк!!! - Как будто это был голос его грозного покровителя Марса.
- Может быть, о великий Марс. – Марк поднял глаза… к потолку кареты. - Но я так молился и ждал тебя, что ты все же придешь мне на помощь, но ты не пришел. – Но тут ему показалось, что другой голос, тоже решительный, даже властный, но какой-то очень необычный, произнес откуда-то сверху, прерывая грозного Марса:
- Марк, ты не пал, ты поднялся! В тебе сила отца, и боги с тобой! – Это Афина-Паллада, из «Одиссеи», наверное? – силился припомнить Марк. – Но голос и вправду необычный какой-то, мелодичный такой, и даже детский. Он ему запомнится, и вскоре он его узнает! Но… тут же снова слова опять Марса повторились для него в мыслях, но тоже какими-то знакомыми, но на сей раз мальчишескими интонациями:
- До чего ж ты низко пал, Марк! Ты чего, дурак вообще? Ты по ком это сохнуть тут начал, рыба ты вяленая!
А вслед за ним – уже что-то совсем знакомое, теплое, нежное, но пронзительное:
- Марк, вернись сейчас же! Куда поплыл в такие волны?!
...-НЕТ! Сирена!!! – «Сирена утащит!» - закричал он сам себе те еще давние предостережения матери, и на этот раз кажется не только в уме. Это слово и эту легенду часто повторяла ему мать. Он так и сидел, снова оперши голову на ладони рук, упертые локтями в колени, и не заметил, как Гай Флавий обернулся на него.
Карета замедляла ход и приближалась к самым воротам двора, за которым виднелась крупная черепичная крыша довольно длинного двухэтажного дома на Целии. Флавий меж тем уже приоткрыл дверцу, и нагнулся, чтобы подобрать свою походную сумку, посмотреть все ли на месте, или... сделать вид.
Марк поднял голову и увидел приоткрытую дверь. Сердце у него колотилось бешено!
- СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА! - стучало оно. - Боль-ше-ни-ког-да-в-жиз-ни! - повторялись неумолимые удары. ...«Мрачно-вонючее», как он называл его, рабство на «Мурене». За ним – «изнурительно-жаркое», залитое беспощадным солнцем у Помпония на Сицилии, и... какое-то «усыпительно-сладкое», как только что родилось у него название, - которое ждет его здесь?
- Погоди-погоди. – Другой, слабый голос проснулся внутри него. - И ты действительно хочешь никогда не увидеть... Ее?!
- Ннет!!! - как будто бы внезапно взревевшая в ответ на этот робкий вопрос Воля неукротимым в будущем Везувием проснулась в нем, и залила лавой все сомнения, и вырвавшаяся наружу уже точно его голосом, и он как струна рванулся к двери кареты!
-Боги… нет, Афина с ней. - уже еле слышно прошептали его губы.
Хотя... проснувшиеся под действием его Воли ноги сначала рванулись к выходу, но вдруг отказались служить ему, и Марк стал падать вперед, на мостовую.
Все дальнейшие события произошли как за считанные минуты, если не секунды. Белые лошади резко встали, как вкопанные! Карета подалась вперед.
- Ах ты, паршивец маленький! - раздался голос с кочо. И одновременно, чья-то мощная рука схватила сзади Марка за шиворот, пока он еще не упал. Он почти упал на землю. И вслед за ним на него упало чье-то тяжелое тело.
- Он не паршивец, нет! - послышался сзади знакомый баритон. И чьи-то сильные руки мощно обхватили его за плечи, и подняли с земли:
- Все хорошо, мой мальчик! Успокойся! Приди в себя. Руки мигом развернули его, и на него смотрело строгое, но спокойное, уверенное лицо Флавия:
- Я знал! - твердо произнес он. - Я знал, что ты поступишь именно так. - И я, представь, даже хвалю тебя! Как хвалю за то, что ты встал с камнем и с хлыстом рядом со мной там, на Via Ostensis, пытаясь защитить меня от тех негодяев. - Нет, Марк! Ты настоящий греческий герой! ...Хоть и поступил безрассудно. Больше.... больше не вздумай так делать никогда! Слышишь? Никогда! Рим... это Рим! Не я - а он, он раздавит тебя за такое! Уничтожит. И ты никуда не дойдешь отсюда! - Посмотри вокруг. Он без конца и краю! - Пойдем, мой мальчик. Пойдем домой. - вел его сенатор, крепко держа за плечи. - Успокойся... Пойдем. Пойдем домой! Это, и пока к сожалению, или к счастью, но это единственный твой дом. И ты в нем свободен! В этом доме ты свободен, ну... почти. А вольная тебе будет! Рано или поздно, и может даже рано, но будет. И тебе не придется бежать. Но - не сейчас. Нельзя сейчас! Опасно. Ты видел, какие у меня враги? Для тебя опасно и для меня. И для Лукреции! Для нее - ты не раб! И она первая объяснит тебе это лучше всего. - Флавий улыбнулся: - и как девчонка, настоящая девчонка, она тебя за сегодняшнее зауважает даже дважды! И скажет тебе, что ты «Ее»! - Ну разве это плохо, Марк? И она не Сирена. Совсем не Сирена! Сирена съедала моряков. А она... она возвысит тебя! Вон на тех качелях. Когда будешь качать ее и качаться сам, ты возвысишься. - И Афина действительно с ней! - продолжил он, после небольшой паузы. - Но и с тобой. И она еще победит! И вы оба победите, мой мальчик! - Но вот я, старый Ротвейлер. - и он печально огляделся по сторонам, и на небо. - Вот я уже не знаю. - Но мы еще поборемся! - добавил он, внезапно подумав о чем-то своем. - Но вы - победите! Клянусь Афиной и всеми богами, вы победите! Ну а я в любом случае, пока жив, всегда буду рядом. Не как господин, а как... друг. А потом, если захочешь, то все же и отец. Ну а твоего родного отца мы помянем. Воздадим ему долг и по-гречески и по-римски. Ну а сейчас - пойдем... Пойдем к воротам. Бабушка Лутация приготовит пирожки! Ну а Ливия приготовит тебе комнату. И Лу... приготовит. Она умеет готовить комнату, хоть и «госпожа Лу». Она все может. «Римская девушка может все». - она говорит. И я так говорю! Пойдем, мой Марк, пойдем...
И с этими словами Гай Флавий открыл своим большим ключом ворота и пропустил вперед Марка.
- Астерикс! – обернулся он назад к возничему и продолжил тихо: - ставь лошадей, пристрой их, отдохни. Потом тоже иди к бабушке Лу, она накормит и тебя. И… - он совсем снизил голос: - Никому ни слова ни о нападении на нас, ни о поступке Марка здесь у ворот. Особенно домине минор! Не хочу, чтобы она зря волновалась, - тем более у меня просто царапина какая-то. Или хуже думала о Марке. – Он задумался и добавил с улыбкой: - а может быть и даже много лучше, но слишком рано! Если вспомнить о его хлысте и камнях. Но пусть все же она пока побудет… ну чуть сильней его, что ли, ну а потом он сравняется с ней. Хотя. – наморщил он лоб в задумчивости, и тут же улыбнулся: - ну разве от моей проказницы хоть что-нибудь скроешь? Все эти ее зеркала, растворы, светлячки в банках и прочие девичьи весталочьи штучки! А главное, поразительная проницательность и…
- Доброе и мудрое сердце! – улыбнувшись, продолжил мысль Флавия Астерикс.
- Хотя и капризное иногда! – уже про себя закончил эту беседу Флавий, не желая произносить этого вслух. – Ну там уже этот бравый молодой человек ее как-то уравновесит. На то и мой дальний расчет. – Браво, Ротвейлер! – улыбнулся он сам себе.
Марк, тем временем уже стоял в тени акаций, в нескольких шагах от ворот, изнутри двора, но робко оглядывался, ожидая своего господина, пока он договорит с Астериксом. Тот завез под узцы лошадей и направился к конюшне справа. Из небольшой деревянной сторожки слева вышел высокий рыжий стражник Вильмир, - германец, в железной кольчуге, со шлемом на голове, и коротким гладиусом за поясом и поклонился Флавию:
- Добрый вечер, господин. В доме все рады вашему возвращению!
- Добрый вечер, Вильмир. – ответил Флавий. - И привет всему этому дому и да хранят его боги!
Вильмир закрыл ворота и отправился к себе в сторожку.
Флавий решительно направился к скучающему и стесняющемуся поодаль Марку, тронул его за плечи и направил его по тропинке мимо цветников и кипарисов в сторону длинного двухэтажного дома из известняка с черепичной крышей и большим крыльцом с парадными дубовыми дверьми:
- Добро пожаловать в Рим, Марк! И добро пожаловать домой, мой мальчик. Это теперь будет твой дом. – И они оба двинулись к парадному крыльцу.
Но не подозревал Марк, что уже давно, даже за стеной двора, с того места, где их карета свернула на улицу Clivus Scauri, за ним и его спутниками из темного окна на втором этаже, скрытого от заходящего римского солнца в тени высокой раскидистой липы, из-за легкой кружевной белой шторы зорко следит пара темно-зеленых, пронзительных и искрящихся глаз! От внимания которых не могло скрыться ничто.
Глава 4. Неожиданно гостеприимный римский дом.
Из пристройки в большом доме Флавиев вышел высокий черноволосый сириец Япет, управляющий:
- Приветствую вас, господин Флавий. – поприветствовал он его с поклоном. – Рад вас видеть по возвращении и в добром здравии! Все ли в порядке с вами в дороге?
- Здравствуй, Япет. – ответил сенатор. – Все в порядке! Но большое путешествие было! Решал кое-какие важные дела. Пришлось на Сицилии немного порядок навести, и увы, со всякими негодяями побороться! – Вот, еле вырвал от них вот этого мальчика! – и кивнул на Марка.
- Вы купили его, господин сенатор? – спросил Япет.
- Пока да. – Печально кивнул головой Флавий. – Пока он… да, в том же статусе, что и положено изначально. Но потом, видят боги, освобожу когда-нибудь! За верную службу. – Как и тебя освободил лет 12 назад, помнишь, Япет?
- Да, помню господин. – И всегда каждый день за это молю за вас всех богов, и да пребудет они с вами! – ответил сириец.
- Спасибо, Япет. Ну а этот мальчик. – Гай снова кивнул на стоящего поодаль Марка, разглядывающего дворик и по-видимому немного стесняющегося, - не только, вижу, одним из самых верных мне людей будет, что уже даже в дороге доказал, но и… понизив голос. – Может мне как сын станет! Но он очень ослаб. И распорядись, чтобы о нем позаботились, и комнату ему приготовили. – Ну и моя дочь за ним там присмотрит. – улыбнувшись продолжил он. – Кстати, как она?
- В добром здравии, господин Флавий! – ответил Япет. – Все ждет вашего возвращения. Иногда бегает здесь, domina minor, как заведенная, качается на качелях, лазает по турникам, и команды разные дает вашим людям. Ну чтобы не ленились, чтобы двор был чистый! – Ну а потом ласково их хвалит, может угостит чем-нибудь из фруктов или чем еще, а может подарит какой-нибудь камешек и еще какую безделушку. – рассмеялся Япет. – Веселая она у нас и добрая, наша маленькая госпожа!
- Спасибо тебе, Япет. – ответил сенатор.
Япет поклонился и отправился в дом, давать разные распоряжения.
- Пойдем, Марк, домой. – сказал сенатор, и легонько тронул Марка под локоть. – Пойдем в твой новый дом!
И они прошли мимо платанов, кипарисов и вьющегося по стенам винограда, поднялись вместе на парадное крыльцо. Гай Флавий приоткрыл большую дубовую дверь, пропустив вперед Марка, и зашел за ним следом.
В портике их встретила рыжеволосая галльчанка Ливия, лет 15-и, горничная Лукреции, поклонилась также и поприветствовала сенатора, - на что он ей ответил:
- Рад видеть тебя, Ливия. - И да пребудет с тобой Венера и позаботится о тебе всегда. - А у нас гость. - Вернее даже наш новый жилец. Его зовут Марк, он родом из Коринфа. Но мальчик перенес тяжелый путь, и вообще у него трудная судьба. – Так что Ливия, приготовь ему маленькую комнату на втором этаже. И передай domina minor, чтобы немного убрала оттуда свои краски и глину. - Ну это я ей так велю! Чтобы мальчонке было куда разместиться. По крайней мере, ее детская кроватка должна быть свободна. Ну и ты сама справишься, я думаю.
- Будет выполнено, господин. - ответила она.
- Марк, пойдем теперь по коридору в сторону трапезной. – продолжил Флавий. - Там увидишь маленький такой фонтанчик, и на мраморной плите лежит кусочек мыла. Прошу тебя, вымыть руки с дороги. И тебя там встретит бабушка Лутация... или бабушка Лу, наша кухарка... Да, представь себе, ее тоже зовут Лу, как и нашу обожаемую domina minor! - Но ты зови бабушка Лу.
Вышла пожилая, довольно высокая женщина, с прибранными волосами, заколотыми медной заколкой:
- Добрый день, господин сенатор.
- Добрый день, Лутация. - Позволь тебя обнять сейчас! - Вот этого мальчика зовут Марк. Он теперь будет жить с нами. - Что для него сегодня найдется на обед? ....- Иди, Марк к столу. Снимай свой узелок, Ливия отнесет тебе его в комнату наверху, а потом проводит.
Бабушка Лу всплеснула руками:
- Добрый день, милый мой! Ты, наверное, устал с дороги? Иди садись за стол. У меня горячие пирожки с фазаном и яйцом.
В трапезной стоял большой длинный дубовый стол с ореховыми стульями. В три узких окна, с аркообразным заостренным верхам лился вечерний свет, освещая мозаичные фрески на противоположной стене, на которых был изображен натюрморт из гроздей винограда, яблок, слив и мандаринов в левой части нарисованного стола, и листьев салата, луковиц, помидоров, огурцов, моркови и репы. А посередине был изображен старый римский шлем легионера в виде вазы, из верха которой торчали три гвоздики. Рядом с этим шлемом был изображен лежащий меч.
Марк огляделся по сторонам: на окна с вечерним светом, на потолок с морем и парусом. Посмотрел на одну стену — натюрморт со шлемом легионера посередине, превращённым в вазу с гвоздиками, и мечом рядом — мирно лежащим. На другую — тоже натюрморт с едой: фрукты, вино, овощи, и человек, подающий дары — в тунике, с рукой протянутой. В очертаниях лица можно было узнать и любого слугу дома, а то и самого Флавия — молодой, щедрый. Марк залюбовался — улыбнулся сам себе и гадал: «Кто это? Слуга... или сам хозяин?». Дом дышал — теплом, щедростью.
Марк вымыл руки в фонтане, но правда ему пришлось обойти небольшую лужу, которая капала из прохудившейся трубы, под которую был поставлен капельник. Но все равно она расплескивалась, и приходилось капельник менять, а лужу вытирать. «Да, конечно здесь не полный порядок. Видимо мужчин молодых маловато», - подумал Марк. «Наверное, и мне придется тут кое над чем поработать, чтобы меня побольше зауважали тут. А то всё-таки… не родной дом. Хотя и все вроде добры ко мне», - продолжал думать он, усевшись за стол и уплетая жареный хлеб и пирожки с фазаном, и запивая куриный бульон с овощами, который заботливо пододвинула ему бабушка Лу. «Но все-таки дом! Пусть и не родной, но дом. И домашнее тепло!» - думал Марк за едой, и глядя по сторонам на мозаику на стене, на окна, и на большую бронзовую лампу над головой, с шестью свечами в виде лепестков, которую пока не зажгли. На потолке был тоже мозаичный рисунок: небо над синим морем, и в небе летят две чайки, а вдали виднеется красный парус от какого-то судна! «Господин Флавий ведь моряк! Рассказывал что-то по дороге, еще на корабле, про торговый флот, где он служил, а потом и на военном, - сражения с пиратами были, еще с кем-то». «Да, могучий человек! И видно море любит, как и я. Ну в общем неплохое начало всего». - улыбнулся Марк, уплетая пирожок с фазаном.
И в душе его немного отлегало: «Да, это конечно вроде рабство называется. Но… пускай так пока! Пускай называется. Но это не Помпоний, не тот ад, а еще «Мурена» ранее. Разница, как небо – вон то, которое на потолке, и да, - эта грязная лужа на полу, к сожалению» - думал Марк! «И неужели так бывает?». А он наслышался дома о Риме и римлянах! Слышал о боях гладиаторов, где льется кровь, и зрителям это почему-то нравится. Слышал о заковывании людей в цепи и колодки, и как их заставляют работать в поле или каменоломнях целый день. О продаже маленьких детей, отрываемых от матерей – ужас! Помнил, когда с матерью какая-то ее подруга заговорила о Риме, она приложила палец к губам и сказала «тише, не надо при детях»! Но потом все же услышал, как та же самая женщина вполголоса говорила матери, и он услышал обрывки фраз: «распинают на крестах, и человек мучается много дней!»... Неужели такое и вправду возможно? Когда плыли на Litora Italiae он тоже видел огромную трирему, - кажется «Император Август» называлась. – Там и господин Флавий подтвердил ему про тяжкую судьбу рабов в трюме.
Ну а здесь… сенатор Гай явно другой! – Но почему он другой? – думал Марк. Но и здесь, в Риме, как он видел из окна кареты, народ вроде не весь бедствует. Хотя попадались и оборванные нищие, и рабы в ошейниках, несущие своих господ. – Может с ними тоже неплохо обращаются? – Но, - припоминал Марк. – лица у них были какие-то запуганные. А у одного, одного и тех, что нес носилки, был какой-то шрам над глазом! А у другого, который одной рукой носилки держал, вторая рука была… как отрубленная! Хотя он, Марк и не успел толком разглядеть. – Неужели так могут делать с людьми? Хотя он и сам перенес весь ужас Сицилии. Но там, судя по словам Флавия, правили бал «преступники», «воры», «казнокрады», и даже «предатели»! Ну а здесь… похоже есть персонажи, ненамного лучше. Но видимо творят свои злодеяния как-то более скрытно и осторожно. - Да, за пределами этого дома видимо все равно страшноватое место, - думал Марк. - Ну а мой господин? – Видно, что он другой! Совсем другой. И может за это его многие не любят? И даже есть открытые враги, которые напали на нас после таверны? – Ну а его дочь, - пока почти мифическая: Марк ведь ее еще не видел, но кажется ясно себе представлял! Она здесь везде как тень. Как дух этого дома и двора! Она, наверное, вообще похожа на какую-то волшебницу из сказки. Хотя… конечно посмотрим-посмотрим. Ведь и мать, и особенно отец рыбак, когда ловил кефаль или скумбрию, учил его не доверяться первым впечатлениям, - ни окраске, ни повадкам, ни скорости движения. «Все течет, все меняется» - Марк опять вспомнил Гераклита. Ну и у Сократа еще: «Я знаю, что ничего не знаю». Отлично сказано! Но впрочем… - пока все эти люди вокруг, начиная с самого сенатора, кажутся вполне искренними в желании ему, Марку помочь. Да и в общении друг с другом! Ну а Лукреция, или Лу, или «Принцесса Дома», как Марк ее про себя назвал, вообще наверное какой-то таинственный персонаж. «Молодец, молодец, ты, Марк из Коринфа, что все-таки не убежал отсюда» - думал он. «Ну а дальше – посмотрим. Ты выжил, ты не голодаешь, и вперед. Так держать, Марк из Коринфа!» - говорил он мысленно сам себе, допивая после ужина сладкий виноградный сок.
Меж тем спустилась Ливия. Глянула на Флавия:
- Госпожа Лукреция спит, господин. Сидела на балконе в своей комнате, вытянулась в плетеном кресле, с томиком «Илиады» в руках. Видать притомилась, после того, как с Долием ездила на рынок и к вашему приезду они кажется двести роз накупили, чтобы во дворике посадить. Ну и вообще хлопотала здесь везде. Электру, помощницу по кухне еще бегала отваром отпаивать, который сама сварила. Приболела, бедняжка! Теперь я немного и за нее тоже.
- Ну пусть полечится Электра. – ответил сенатор. – Ну а дочь пусть поспит.
- Ну а мальчик…? - добавила Ливия.
- Да… - вопрос о мальчике: - вторила ей бабушка Лу.
- Вы хотите поговорить? – Давайте отойдем вон туда. – тихо произнес Флавий и открыл маленькую дверь в небольшое помещение за трапезной, где на полочках хранились продукты, и там тоже был небольшой стол с тремя табуретками перед ним. Все сели. – Хотите поговорить о мальчике? – спросил Флавий.
Бабушка Лу спросила первой, тихо, почти шёпотом:
- Господин… скажите, мальчик… статус его какой?
Гай вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирал усталость:
- Пока… как у Ливии, - и кивнул ей, с грустью. Не как у тебя, бабушка Лу (ты ведь уже libertа). Пока так надо. Время нынче… сами видите какое. - Он понизил голос до шёпота, чтобы даже стены не услышали:
Я его буквально из лап смерти вырвал! Киликийцы, Помпоний… и это ещё цветочки. А в Риме… в Риме есть такие «благородные», рядом с которыми киликийцы — невинные ягнята. Слов нет, сколько я повидал за эти дни!… Дети в цепях, которым нет и двенадцати… Я просто не смог пройти мимо. - Он вдруг зарычал сквозь зубы, кулак сжался:
- Чтоб их всех Эреб проглотил! - Потом сразу взял себя в руки, положил руку Лутации на плечо, другой — Ливии на предплечье. - Но день придёт — и он будет свободен! Как ты, бабушка. И как ты будешь, Ливия, скоро. И как мой сын — может быть. Мы — одна семья. Familia — это не таблички и не ошейники, а общий дом, о котором мы все обязаны заботиться! И я первый забочусь, насколько могу! Это мой долг римлянина. Улыбнулся в усы:
- А Лукреция… О, она это слово «раб» вообще вслух старается не произносить. Для неё раб — это тот, кто топчет слабого и лижет сапог сильному. А Марк… Когда она проснётся и увидит его, она первым делом крикнет: «Папа, он мой! Просто мой!» и утащит его за руку рисовать на стене, или в сад, или ещё куда-нибудь, где они вдвоём устроят маленький конец света. И пусть. Пусть бегают, пусть чудят. Пусть он иногда, как настоящий рыбак и будущий мужчина, скажет ей твёрдое «нет», когда она совсем заиграется. Ну а она… она его всему обучит и может вообще сделает из него великого! А потом…
Из трапезной меж тем донёсся тихий стук ложки о миску Гай подмигнул женщинам:
- Пойдемте, проведаем его.
Марк доел и вытянулся в кресле, в котором сидел. Флавий и женщины вернулись в столовую:
- Ну, путешественник, отдохнул? Теперь я советую тебе по дворику нашему прогуляться. Там за фонтаном и большим платаном, что рядом растет, есть качели. Можешь идти покататься. Лукреция моя обожает там кататься, но сейчас вздремнула. Ну а если она потом захочет, чтобы ты ее покатал, - это милый мой, вскоре будет одной из главных и почетных обязанностей в этом доме! И еще там под навесом рядом брусья разные есть и турник. И кресло такое тренажерное, где надо перекладину с пружиной тащить. И гантели стоят! И еще сетка с кольцом подвешена, и в корзинке мячи лежат. Советую тебе, друг мой, взять там мяч, не стесняйся, и потренируйся бросать в кольца. Ну и на турниках потренируйся! А то ты мужчина, а мышцы у тебя совсем дряблые стали. - Он взял его бицепс и пощупал: - ну куда это годится! - говорит. - Нет, не говорю, чтобы ты на каменоломнях работал. - Ни в коем случае! Но настоящий мужчина должен быть физически развит, крепок и в хорошей форме. Тем более грек! Наследник великих героев! Ну дочке моей так не понравится. Ну в общем погуляй там, осмотрись. Марк встал, отодвинул тарелку, привстал, и ответил:
- Спасибо, господин Гай, за сытный обед. - Спасибо, бабушка Лу. - Спасибо, Ливия за приготовленную комнату. Я потом поднимусь и осмотрю. - А сейчас с удовольствием осмотрю ваш интересный дворик! - и отправился к выходу.
Марк вышел в перистиль, и вечерний Рим сразу обнял его тёплым, чуть влажным воздухом. Этот римский дворик был настоящим чудом после каменоломен и трюма: пахло розами, липовыми деревьями, росшими возле окон трапезной, и кустами жасмина, посаженного у каменного забора. Высокий платан отбрасывал длинную тень, под ним действительно висели качели из тёмного дерева и толстыми верёвками, привязанными где-то у вершин двух высоких кипарисов; рядом, под лёгким навесом, стояли простые, но добротные гимнастические снаряды: турник из полированного дуба, брусья, кожаный мяч, плетёная корзина с кольцом, даже деревянное кресло с бронзовыми пружинами и перекладиной для грудных мышц. Сначала он просто постоял, боясь прикоснуться: вдруг это сон и всё исчезнет. Потом осторожно подошёл к мячу, взял его в руки — тяжёлый, тёплый от солнца, пахнет кожей и маслом. Подбросил пару раз, поймал. Улыбнулся — впервые сам себе. Потом подошёл к турнику, подпрыгнул, ухватился, подтянулся один раз… два… на третьем - руки дрожат, но он всё равно висит, упрямо, зубы стиснуты. Спрыгнул, вытер ладони о тунику, выдохнул.
Из-за колонны выглянул пожилой грек-садовник Долий — седой, но крепкий, с добрыми морщинами у глаз.
- ;;;;;; ;;;;;;;! — тихо сказал он по-гречески. — «Маленький атлет!».
Марк обернулся, покраснел, но улыбнулся в ответ. Долий показал жестом:
- Давай, ещё раз. Я посмотрю.
И Марк снова подпрыгнул — уже легче, уже с каким-то внутренним огнём. Он не знал, что за ним, из верхнего окна покоев, уже смотрит Лукреция. Она проснулась пять минут назад, потёрла глаза, услышала голоса во дворике и тихонько подбежала к окну.
Потом взгляд Марка упал на бюст Афины, с довольно высоким постаментом. У подножия было написано «Minerva». За ее головой виднелся раскидистый платан, укрывавший собой значительную часть фасада дома, - вместе с навесом из вьющегося винограда, гроздья которого свисали с деревянных жердей над небольшой винтовой лестницей, ведущей на балкон второго этажа, который также практически был закрыт им, и снизу была видна лишь часть его перил. Окно же и балконная дверь оказывались практически спрятанными!
Глава 5. Голос и роза.
Марк подошел к Афине, и простер глаза к ее суровому, но в целом обаятельному мраморному лицу, высеченному видимо искусным скульптором, и стал еле слышно произносить молитву.
- Зачем я здесь? – вдруг вырвалось у него достаточно громко!
Но к его изумлению, сверху ему ответил какой-то необычный голос. Волевой, как и положено богине, но какой-то достаточно высокий, и скорее детский, и даже какой-то чуть смешливый:
- Ты здесь – за всем!
Причем голос этот отдавал каким-то эхом, и был немного гулким, как будто говорили в какую-то трубу.
Марк вздрогнул:
- Кто это говорит?
- Я, Минерва! Или Афина-Паллада для тебя! Ну а ты – ты и должен быть здесь, и только здесь! И ты здесь. И кроме того, ты звал меня, еще на Сицилии!
Этот необычный для богини голос почему-то Марку кого-то напоминал, но он не мог понять, кого:
- А я тебя там звал? И ты услышала меня там?
- Да-да, я все слышу! А еще ты говорил там «Лу».
- Когда это я там говорил: «Лу»? – спросил изумленный Марк.
- Вспомни-вспомни. – голос «богини» стал чуть более задиристый, и едва ли не со смехом.
Марк силился вспомнить…
- Ну, говори же, когда? Ты забыл?! – Ее голос вновь стал каким-то жестким и даже грозным.
…- Припоминаю! – воскликнул Марк. - Когда меня приковали к скале на жаре и оставили без воды и пищи, я действительно молился тебе, Афина и кажется… я сказал там, вернее хотел сказать одно слово, но не договорил, и впал в какой-то сон, как во мрак провалился! …Слово. – Марк произнес его по слогам: - ;; - ;;;;;;, lutrosis! Что по-гречески означает «искупление», «освобождение»…
- Ну вот я и пришла за тобой и именно для этого! – отозвался голос, но уже более весело и тепло.
У Марка меж тем тот давний момент вновь как предстал перед глазами: когда «этот урод» Помпоний приковал его в очередной раз к скале, - причем за то, что он, Марк, оказывается допустил «нарушение порядка»: не «медлительность» на сей раз, и даже не «дерзкий взгляд»! Он видите ли отломил кусок от своей порции жидкого серого хлеба одному товарищу по несчастью – умирающему больному старику, - его заметили стражники, отхлестали кнутом и приковали за это «нарушение» к скале: делиться припасами с другими рабами в сицилийских каменоломнях почему-то строжайше запрещалось! Этот Помпоний любил все свои прихоти превращать в «порядок» и «правила», настолько он формалист был. Даже в доме и в каменоломнях у него таблички висели на латыни и греческом, например: «Рабам делиться друг с другом и кормить друг друга запрещается. Наказание – смерть!». Немыслимое дело и безумие, достойное Цербера или Минотавра! - запрещать делиться хлебом с товарищами! – Душа Марка, воспитанная на греческих семейных традициях и коринфском рыбацком братстве, не могла примириться с таким! И когда он был прикован, кажется, глубокая ненависть к таковому «порядку» и чувство несправедливости позволяло ему еще держаться при голоде, жажде и под палящим солнцем. И лишь спустя двое суток, к нему, почти уже умершему подошел один более добрый стражник и всунул ему небольшой кусок того же самого хлеба: «на, жри, греческий щенок! Старик Аэций очень просил меня вернуть тебе твою долю, - он ведь уже совсем доходяга!». Ну и воды из фляги дал, так и быть. И это позволило Марку продержаться еще почти два дня.
Но главное, - Марк припоминал. – тот стражник, которого можно, наверное, все же было назвать человеком, согласился передать от Аэция Марку, пожалуй, самое дорогое, что у него было, еще с коринфских времен. «На, бери свою рабскую игрушку!» - так и сказал. И еще добавил: «Только без глупостей! Не вздумай им в меня кинуть, иначе прощайся с жизнью. Хотя, впрочем, ты и не докинешь». И эту единственную вещь со своей родины он берег пуще всего: тот Камень – и именно так, с большой буквы, найденный им с другими мальчишками на каменистом коринфском пляже. На том сером камне был рисунок, созданный самой природой, из семи белых точек, по очертанию напоминавший созвездие Большой Медведицы или Ковша, - Камень с Ковшом – Марк его так и назвал! И когда он общался с тем голодным стариком, тот объяснил ему, что камень может быть «волшебным» или даже «священным». Дело в том, что богиня Афина вознесла эту медведицу Каллисто на небо в качестве Стража Севера: созвездие всегда указывает на север и часто помогает этим морякам и рыбакам, и Марк отлично знал об этом. Ну а Аэций посоветовал ему, когда особо тяжело, направлять ночью этот камень рисунком к настоящему Ковшу и молиться Афине. Камень и теперь был вместе с ним, спрятанный в маленький «кармашек» внутри туники!
И Марк, прикованный к скале, стал молиться Афине и ночью, и днем, с этим самым недоговоренным «;;;;;;;;», и однажды впал в забытье. И кажется, ему даже приснилась какая-то темноволосая девочка в саду. А потом – полный мрак! А когда он проснулся, рядом оказался тот полноватый, с массивным подбородком решительный господин в тоге, который отчаянно торговался и ругался с этим мерзким Помпонием и его громилами-прихлебателями, стоявшими рядом, и отпускавшими в адрес того угрозы и какие-то грязные шутки, - но сенатор оставался непреклонен как скала! Тверже чем та, к которой приковали его, Марка. Ну а потом – потом была Litora Italiae и ласковые волны со свежим соленым ветром, и веселые италийские берега…
А теперь он весь погрузился в воспоминания и размышления, которые прервал все тот же задорный голос, ставший уже совсем детским, - но раздававшийся все тем же «эхом» по римскому дворику:
- Эй, мальчик! Гречонок! – Ты там не уснул совсем? Чего молчишь? Я сейчас спущусь к тебе…
Марк вздрогнул. И тут рядом раздался другой смех, уже смех старика. Марк оглянулся, - и увидел седого садовника Долия, пропалывающего клумбу с розами:
- Ха-ха-ха! – от души хохотал тот! – Ты чего так остолбенел, малый? Ты думаешь, это кто с тобой говорил?
- Как кто? – растерянно ответил Марк. – Наверное Афина? – неуверенно произнес он. Или… - он пожал плечами.
- Афина! Эх ты! – продолжал смеяться Долий. – Ну хотя в какой-то мере Афина и есть. – но это ж наша domina minor, шалунья! – Сейчас она спустится к тебе.
- Лукреция? …Лу? – вздрогнул Марк.
- Ну да, она самая! – отозвался Долий. – Ну а ты, молодой человек, прими подобающий приличный вид. Посмотри, у тебя хитон задрался, поправь!
- Долий, дорогой! – быстро и с волнением воскликнул Марк. – Я хочу ее… еще получше встретить! Вон у тебя роз много. Можешь мне быстро срезать или хоть отломить хотя бы одну? Я очень хочу приподнести ее, госпоже Лукреции! – сказал он, немного раскрасневшись. – Пожалуй сейчас это стоит того! Можно?
- Конечно, мой дорогой земляк, можно, и даже нужно! …Она похоже где-то задержалась там, на балконе, что за статуей. Но вот-вот спустится. – И он достал лежавшие рядом с ним, около цветника большие ножницы, и в мгновение ока срезал одну из больших роз, и быстро протянул ее Марку: - на, держи, парень! Но только сначала спрячь ее за спину. И поклонись слегка, когда юная госпожа спустится вниз…
И вот Марк увидел, как что-то или кто-то отодвинул свисающие позади Афины заросли гроздей винограда, и его взору открылась изящная винтовая лестница, тянущаяся куда-то вверх, по-видимому к балкону, скрытому за вьющимся виноградом, раскидистым платаном и бронзовой статуей Минервы, от головы которой отражался луч уже заходящего солнца. Другие же его лучи падали на белую известковую стену большого дома Флавиев, на колонны на фронтоне, но обходившие стороной густые заросли, скрывавшие балкон и окно… Те Самые, - самые важные и таинственные для Марка! В нос ему ударил терпкий запах свежего винограда, розовой воды и влажной земли, после полива. Послышалось шуршание шелковой ткани, скрип шагов по деревянной винтовой лестницы, и… из-за ее поворота появилась Она! – Прекрасное Создание, как назвал ее мгновенно Марк.
Это была девочка лет десяти, ну вернее, без недели десяти, так как ее день рождения, как узнал вскоре Марк, должно было состояться 20 мая. Она была ненамного ниже Марка, изящная, но желтая шелковая стола, ниспадающая почти до ее босых ног, и облегающая ее тело, подчеркивала ее довольно атлетическую фигуру, была опоясана красным пояском, подчеркивающим талию. На плечи ниспадал водопад черных, слегка вьющихся волос, с закрепленной справа сверху золотистой заколкой, увенчанной цветком-маргариткой. Она смотрела на Марка своим сияющим лицом, острыми темно-зелеными глазами, и с румяными щечками с ямочками, прямым римским носом, острым подбородком и улыбающимися чуть подкрашенными розово-красными губами! Взгляд – пронзителен, слегка насмешлив, но и чувствовалось в нем какое-то все понимающая сопричастность и живой интерес к собеседнику, с которым вот-вот она собиралась заговорить! Одна ее изящная длинная кисть с заостренными гладкими розовыми ноготками опиралась на извивающиеся перила из темного дерева, а в другой она держала причудливую конусообразную раковину, через которую видимо только что говорила с Марком как через своеобразный «раструб», изображая богиню Минерву!
Марк сначала подошел было ближе к этой лестнице, но по мере приближения этой богини ноги вновь отказались слушаться его, и он остановился где-то на расстоянии двух вытянутых его рук от нее, а она – на две ступеньки ниже.
- Ну вот и я, греческий мальчик! – улыбнулась она. И продолжила своим певучим, высоким, но сильным голосом, при этом на сей раз не усиленным раковиной, но переливающимся по саду словно трель. – Я спустилась к тебе, как и обещала! И ты можешь подойти ближе. Я долго ждала тебя! Как наверное и ты меня.
Марк несмело подошел на один шаг.
- Тебя зовут Марк, верно?
Да, Марк. – ответил он. – А ты… Лу?
- Да, Лу! – широко и светло улыбнулась она. Но… - она чуть смутилась, понимаешь… - и продолжила твердо: - ты должен называть меня «госпожа»! Так положено у нас, в этом городе и в этой стране. Но иногда… - она вновь улыбнулась и чуть понизила голос. – Иногда можешь говорить и «Лу». – Когда мы одни. – она подмигнула ему. – Ну и когда я разрешу! – А ты быстро поймешь, что я разрешила. – Можешь иногда и «госпожа Лу». – Понял?
- Понял… госпожа Лу. – чуть смущенно и опустив глаза, ответил Марк. Она продолжила с неким жаром:
- Но ты – не раб, Марк! Совсем не раб, запомни! – Она быстро спустилась на оставшиеся две ступеньки, приблизилась к Марку, и внезапно тронула его рукой за левое плечо и чуть сжала его. – Ты – мой! – Просто МОЙ. – она сделала ударение на этом слове, и также быстро опустила руку…. – Ты чего испугался-то так? Всё хорошо. – тихо сказала она, тронув его легонько за другое плечо. – И вообще, ты настоящий… - почти шепотом, и глядя на него с восхищенными глазами, продолжила Лукреция. – Настоящий… всё! Но об этом мы еще поговорим. – А теперь покажи, что это ты там держишь за спиной? – игриво спросила она.
Марк, поняв, что именно сейчас пришел момент, вытащил из-за спины розу, и сам раскрасневшись, с волнением произнес: - это вам, госпожа! Рад приветствовать вас здесь.
Она засияла: - ох, спасибо! Как мило с твоей стороны, Марк! – и внезапно поцеловала его в висок. – Я обязательно поставлю ее первым делом у себя, в честь нашего с тобою знакомства. – она подмигнула, тихо добавив: - хотя я тебя знаю давно, и ты даже не представляешь… - Долий, дорогой мой! Ты здесь? – крикнула она в глубину сада. – Старый садовник показался, вынырнув из целого поля роз, где он только что возился:
- Да, domina minor?
- Долий, дружочек, возьми у меня эту раковину, и эту розу, пожалуйста. Раковина мне больше не понадобится, отнеси ее ко мне в комнату – она открыта, положи на стол, ну а розу поставь в хрустальную вазу, она стоит там же, в дубовом стеклянном шкафу, и налей воды внизу на кухне обязательно, и поставь мне туда, на стол! И я буду долго любоваться этим подарком, который этот милый молодой человек мне сейчас сделал, ну а ты разумеется вырастил. – И обратившись к Марку, добавила, немного лукаво:
- Ну а с тебя, мой хороший, теперь две розы, посаженные взамен на клумбе. Ну Долий тебе поможет. – И это будет ваш с ним общий мне подарок на мой день рождения через неделю! Хотя главный подарок. – продолжила она, почти смеясь… - ну ты понял какой, и он уже здесь и сейчас. – Кивнула Лукреция в его сторону. – Понял?
- Понял, госпожа. – чуть смутившись, но и улыбнувшись ответил Марк.
- Понял, и будет сделано, госпожа Лукреция, - ответил Долий, и направился с цветком и раковиной в сторону парадного входа.
- Ну а теперь, Марк… - она глянула на него чуть строго: - чего стоим просто так, - как будто остолбенел? Не будем терять время! – Она быстро схватила его за руку. – Мне тебе надо показать здесь все-все-все! – И потащила его к турникам, стоявшим тут под плетеной беседкой рядом, с крыши которой тоже свисал зеленый виноград. Она подпрыгнула, ухватилась за перекладину, и легко подтянулась так раз десять.
- А ты так можешь? – спросила она, спрыгнув.
Марк подбежал к турнику и хотел подпрыгнуть, но она тут же остановила его, нажав ему рукой на плечо:
- Не надо, не надо сейчас, мой мальчик! У тебя вряд ли получится, ты вообще ослаб давно, и будешь переживать, что так не сможешь. Мы с тобой еще много потренируемся! И ты вообще у меня станешь как настоящий греческий олимпийский атлет! И с этими словами она изящно вскочила на брусья, и легко сделала «мостик», изогнувшись спиной и выпятив живот и грудь вверх! – Видишь, какая арка получилась, Марк? – А теперь пройди вот так под ней, под моей спиной!
Марк несмело приблизился.
- Пройди-пройди! – властно потребовала она. – И Марк сделал два шага. – Она изящно спрыгнула:
- Вот видишь? – победительно улыбнулась она. – Ты прошел сейчас под настоящей триумфальной аркой! И это лучшее доказательство, знаешь чего, как думаешь?
- Даже не догадываюсь, госпожа. – ответил полностью обескураженный Марк.
- Что ты – не раб, точно! – воскликнула Лукреция. – А может даже и наоборот триумфатор! – А ну-ка оторви сейчас вон ту, небольшую лозу винограда, отломай! Не бойся-не бойся, я разрешаю! И даже приказываю. – крикнула она.
- Можно? – спросил Марк.
- Нужно! Ломай-ломай… - А теперь, завязывай ее вокруг своей головы! Венок такой получается.
Марк несмело завязал. Ну а Лу проворно снова вскочила на брусья и снова изогнулась мостиком:
- Ну а теперь проходи, медленно и торжественно! – приказала она.
Марк сделал три медленных шага… И у него как будто кружилась голова, обвязанная этой виноградной лозой. Он опустился на рядом стоявшую лавочку и облокотился спиной на росший вплотную к ней кипарис…
- Ладно, отдохни сейчас немного, триумфатор мой!
«Десять Помпониев сразу!» - подумал Марк. И три пиратских команды «Веселой Мурены»! А еще, наверное, двадцать пар Перикл - Ставрос, когда на кенхрейском дворе мяч гоняли. Но все... какие-то сладкие как малоазийская халва и ослепительно-яркие как вспышка молнии. Как сотня молний!» - думал он. «Сил нет...». «Она мне наверное весь мозг взорвет, эта Лу… Куда я вообще попал?». Его голова в виноградном «венке» просто хмелела, и даже без запаха винограда.
Он посидел минуты две, но ему показалось, будто это вечность, а она быстро подбежала к качелям, подвешенным за две длинные веревки к растущим рядом высоким кипарисам. Подергала за веревки и посмотрела вверх, - проверив, что вроде не рвутся. И быстро, как ураган, подбежала к Марку, потащив его за руку вверх:
- А ну, встать! – довольно строго прикрикнула она. – Кто тебе вообще разрешил сидеть? – Марк вскочил испуганно. – Лукреция продолжила, чуть более мягко:
- Вообще конечно вполне разрешала, я прекрасно все помню, но… ты ж сам должен понимать и… момент чувствовать. В общем, хватит сидеть просто так! У нас еще самое главное впереди, и много-много чего еще. – А ну побежали к качелям. – Она схватила его за руку и потащила к ним.
- Итак, видишь, небо уже темнеет? И скоро там зажгутся звезды. Особенно Ковш, мой любимый. Или Большая Медведица, Ursa Major. Она яркая и мне очень нравится. Скоро она появится. – Она плюхнулась на качели. – Ну а теперь, ты будешь качать меня до этих звезд! Как богиню, понял? И это будет, пожалуй, главная твоя здесь обязанность, и весьма почетная. – Она улыбнулась.
- Конечно понял, госпожа. – Немного устало произнес Марк.
- Хотя стоп-стоп! – она соскочила с качелей. – А как же ты сам? Ты ведь давно не качался кажется? – Садись, миленький. А то я про тебя совсем забыла.
Марк сел вместо нее:
- Спасибо… Лу! – вырвалось у него.
- Правильно ты сейчас сказал, - Лу! – И подтолкнула его. – Держись покрепче! А то свалишься.
…Марк вспомнил, что не катался на качелях уже давным-давно и порядком отвык.
- Ты ж мой подарок, и конечно же должен кататься первым! – Смотри, веревки же перепутались, и ты сейчас раскрутишься даже как на карусели. – сказала Лу! – Правда здорово, да? И не будь таким неловким, и не свались.
- Замечательно! Как в полете. – воскликнул Марк, и несколько неловко спрыгнул. – Теперь вы, госпожа? Качать вас? – он глянул на небо. – И даже если звезды еще не зажглись.
- А поэтому погоди-погоди! Сюда мы еще вернемся. Побежали теперь в дом, живо! Я тебе все-все должна показать!
Глава 6. «Давай побудем детьми».
…И она увлекла его за собой, и при этом буквально щебетала-щебетала как птичка, показывая ему все подряд: голую, неоштукатуренную стену рядом с ее (и его, Марка, соседней) комнатой на втором этаже, прямо за рядом колонн – коринфских! – как она ему особо подчеркнула. Впрочем, стену, превращенную в незаконченное пока панно с ее акварельным картинками: морскими звездами и водорослями на синем морском фоне, трехпарусными кораблями, и даже головой Медузы Горгоны!
- Здесь рядом ты нарисуешь свою «Веселую Мурену»! Чтобы ты Медузой как Персей пугал пиратов, ну а папа потом описал бы Корнелию Тулию, - он тоже сенатор и его старый приятель, еще по флоту, как потом ее топить. …Его сын Квинт, лет на 5 старше меня, мой приятель немного тоже, и тоже думает, как поймать, и может даже судить этих мерзавцев. – он юрист немного. И тут она резко посмотрела Марку в глаза:
- Ты? Это… Что? А ну посмотри-посмотри на меня! – она подняла голову Марка за подбородок. - Ты чего это скиснуть вздумал, когда я про «приятеля» сказала? Я думаешь не видела? – Так вот запомни: у меня разные приятели есть! – Римская девочка может все. И римская девочка выбирает сама! И кто и какой у нее приятель тоже. – И вокруг меня только хорошие люди, запомни! – Она отпустила его голову. – И Квинт хороший, …и ты! Но ты – это ты. И ты – мой! Ну а Квинт… хороший, но на меня как ты никогда не смотрит. Ну а тебе – не пристало киснуть, понял? …Ну в общем, нарисуешь мне тут и «Мурену», и всякое разное. А ты ведь и так неплохо рисуешь, отец кажется понял. – Ну я еще в этом тоже здорово подучу тебя!
Марку стало немного не по себе. Она в одной фразе может вознести его на немыслимый пьедестал, потом тут же обрушить вниз, поддразнить, прикрикнуть, не пойми в чем обвинить, потом тут же приласкать, потом заставить делать какие-то совсем нелепые с его точки зрения вещи, потом похвалить за это, потом за это же отругать за «слабость», и так по кругу… С одной стороны, восхитительно и головокружительно, как будто гонки на колеснице с Олимпа, а потом взлет на ней обратно, - да простят за это боги, а с другой – она зарывается и иногда им манипулирует. Вот последнему все же неплохо бы положить конец – подумал он. Или как-то притормозить, - чтобы ее не обидеть и не отпугнуть.
- Послушайте, мне совершенно все равно, какие у вас приятели. – твердо сказал Марк. – И я к вам в приятели тоже не навязывался, госпожа. Так что вы вправе выбирать приятелей каких угодно и когда угодно, и не мое дело в это лезть.
- Но как же! – воскликнула она. – Я тебя спасла, я давно выбрала тебя, и ты теперь мой!
- Вот и прекрасно. – ответил Марк. И я за это благодарен! Ну а кто еще у вас есть «ваш», я про это не знаю, и меня это мало волнует. Меня, из всего того что вы сейчас сказали, волнует совсем другое… Лу! – он закончил именно так. – Коли я уже прибыл сюда, с какого-то края света, из какого-то кромешного ада, о котором… тебе, Лу. - Он намеренно сделал ударение. - лучше вообще не знать, - то правильно ли я понимаю, что все что ты сейчас делаешь и показываешь все… чудеса, на которые способна, - это чтобы я забыл этот ад? Ну например, чтобы я забыл, что я раб, или вообще не считал себя таковым, - правильно?
- Совершенно верно, мой греческий котенок. – улыбнулась она! – Марк меж тем поморщился и вздрогнул от такого обращения, - где-то он его уже слышал! – но он поборол себя: «не сейчас, об этом не сейчас» - подумал он. – Но она продолжала: - я хочу! – с жаром воскликнула она. – Я мечтаю, чтобы ты раз и навсегда забыл цепи и кнут! Чтобы ты был свободен внутренне…
Он ее прервал:
- А тогда какой же Медузы Горгоны ради, вы меня так мучаете, госпожа? Почему я должен не только постоянно вспоминать все те ужасы, через которые прошел, но еще и поганить стены вашего прекрасного дома, и дома вашего досточтимого отца, этой вонючей «Муреной», на которой, - и тем более у Помпония. – у него вытянулось лицо, и он поднял его к небу. – У которого вы, слава всем богам, не были, и вы даже не знаете, что это такое, и лучше вам не знать, и меня вот это волнует, потому что… - он понизил голос и опустил глаза: - потому что я не в силах или мне очень трудно отказать тебе в чем-либо… Лу.
- Вот поэтому, я все это с тобой и делаю. – Чтобы ты – мог! И даже мне! Иногда и мне. – тихо, но твердо заявила она. – Ну хорошо, мурен рисовать не будешь! – улыбнулась она. Будешь рыбок, морских звезд, и разные корабли – «Брега» вот, на которых приплыл, еще «Кампания» есть, - она от Байй, где наша вилла, до Неаполя ходит и обратно. А есть «Лаиса» еще. – Лукреция загадочно на него посмотрела: - однажды она для тебя станет интересна. – Марк вдруг усиленно попытался что-то вспомнить, - но она тут же перебила его мысль: - вот! – Я придумала совершенно шикарный корабль, его еще нет, но когда-нибудь будет: «Горизонты Надежды» называется, и однажды мы с тобой поплывем на нем далеко-далеко… - она внезапно схватила его за руку и потащила:
– А ну побежали ко мне. Я тебе еще всякие мои раковины и камешки с моря покажу, с нашей виллы в Байях. Ну ту в виде конуса ты уже видел. – И она потащила его к себе в комнату и долго показывала ее разноцветные камешки, раковины, найденные на вилле. Марк смотрел и восхищался. Лукреция же ему разрешила выбрать несколько красивых из них и положила в холщовый мешочек: - На! – это тебе уже мой подарок. – Отнесешь к себе в соседнюю комнату, Марк. Впрочем... пожалуй я тебе сама их сейчас отнесу. Ну а ты посидишь здесь, и посмотришь сам, чего у меня тут есть, хорошо? – игриво спросила она.
- Приходи скорей! – ответил, улыбаясь, Марк. – он заметно повеселел и был уже заинтригован. … «Да, с этой милой девочкой весело и интересно! И от нее и вправду какой-то свет и тепло исходит, при всех ее бурных причудах» - подумал Марк. И принялся разглядывать ее комнату. Стены которой тоже были расписаны натюрмортом из яблок, слив и мандаринов, на другой стене – огромный рыжий пушистый кот, выгибающий спину, и с вертикально торчащим хвостом, и весь похожий на какого-то льва-победителя, на третьей – беседка с колоннами и вьющимся вокруг них диким виноградом, стоящая на берегу моря. В комнате была резная из темного дуба кровать, с плюшевыми подушками, темный, с изогнутыми ножками стол, который как будто подпирали головы четырех коней, на нем – ваза с фруктами и хрустальная ваза с той розой, которую он, Марк подарил, и которую принес Долий. Два красивых стула из слоновой кости и кресло-качалка. У стены напротив кровати стоял большой шкаф, где был видимо платяная часть, застекленная – с вазами и бокалами, и большая книжная полка. А на другом, низеньком столе в углу были беспорядочно набросаны какие-то ее краски, какая-то помада и духи и прочие безделушки, но внимание Марка привлекла какая-то таинственная банка, завернутая в черную ткань, миска с прозрачного цвета, небесно-голубой водой, и возвышающееся над ней на четырех ножках блестящее стальное кольцо, на котором на веревках было подвешено довольно крупных прозрачных кристаллов разного цвета, - но в основном по-видимому кварца. А по бокам от всей конструкции – два изящных зеркала в медной резной оправе! «Что это все такое? И что за странные занятия у этой таинственной и неугомонной Лу?» - подумал Марк.
Но он все ходил по комнате, и приглядывался к мельчайшим деталям! Все было в ее вкусе – и образцовый, римский порядок, и творческий, сумбурный детский беспорядок рядом! И все это вместе, и каждая вещь как будто кричала: «Я – Лу! Я римская девочка, которая может все, и даже больше чем все». И всё буквально дышало ею. И тут взгляд Марка упал на две вещи: на игрушечную, явно самодельную карету, запряженную в двух игрушечных же белых лошадок, но уже явно изготовленных скорее всего известным мастером, и – большую тряпичную куклу, с выразительным лицом, и с черными волосами из конского волоса. Оба предмета Марку что-то, либо кого-то живо напомнили.
Она явилась незаметно, и приоткрыла дверь. Увидела, как Марк разглядывает то один предмет, то другой. Она неожиданно спросила с усмешкой:
- Мой греческий мальчик никак не решится, в какую же из любимых детских игрушек своей веселой и изобретательной Лукреции он хочет поиграть?
Марк вздрогнул и бросил обе игрушки прямо ей на кровать – чтобы не разбились:
- Да я ни во что не хотел играть, госпожа! Да как я осмелюсь? И я вырос из того и из другого! Я просто разглядываю. И прикасаюсь бережно и почтительно. Ко всему тому, что дышит – вами. Это как в том царском дворце Сизифа в Коринфе, который наместник превратил в музей. Но там руками трогать нельзя, ну а у вас, если бережно – то можно?
- Не только можно, но и нужно, Марк! – развеселилась она. – Давай я расскажу о каждом из них. Вот кукла например… Ее зовут Капитолина! Ты видишь, на кого она немного похожа?
- На тебя… Лу! – на этот раз Марк сказал так. И взглянул на нее.
- Совершенно верно. На меня. – Отозвалась она. – И еще …на мою маму, Юлию. – Она подарила мне ее, когда мне исполнилось три года, нашла похожую, у одного известного мастера-кукольника, - незадолго до своей смерти. Мне тогда сказали… что моя мама не сможет больше иметь детей. И Капитолина стала мне как сестра! Ну а мама… - Из глаз Лукреции потекли слезы.
Марк, не помня себя, мгновенно подскочил к ней! И – сам того не замечая, сделал доселе немыслимое: первый обнял ее! Она не сопротивлялась. И уткнулась лицом в его плечо!
- И… моя!… - слезы, доселе долгие годы тоже немыслимые у него, мальчика, также полились из его глаз.
- У нас нет мам! – произнесла Лу сквозь плач.
- Хотя… моя может быть все же жива! И я надеюсь на это. – ответил Марк. Но… скорее всего боги забрали ее и тем самым спасли от разнузданной гнусности пиратов и тех, кто возможно пришел вслед за ними, вроде всяких помпониев… Мне кажется, что из всех моих возможно мой брат Деметрий жив. Он был купцом и его не было в тот день в Кенхрей! – дополнил Марк.
- Мы постараемся! Обязательно постараемся найти всех твоих, кого сможем! – прокричала Лу из-под его объятий, и слезы текли по его плечу. – Но - не сейчас! Сейчас почти невозможно. – И тут она резко отпрянула:
- Всё! Довольно! – и несколько натужно улыбнулась. – Давай о более веселом! Что там у тебя еще? Карета? – А ну подай ее живо сюда, с моей кровати! И лошадок не забудь.
Карета, только более темная, из тонких дубовых дощечек и золотистой крышей, сделанной из бронзовых пластинок, поблескивала точь-в-точь, как та настоящая! И окна имели примерно ту же форму и расположение. И лошадки – тоже белые! Колеса, сделанные из стальных кружочков, крутились вокруг оси из стальной палки, прикрепленной ко дну кареты проволоками. «Карета» каталась по полу легко, как современные детские машинки. Особенно если лошадок все же отцепить, - так как требуемой подвижностью эти деревянные изделия, созданные уже не Лукрецией, а кем-то из деревянных дел мастеров, и проданные на римском рынке на Форуме, ни в коей мере не обладали.
- А ну, кати мне карету, кати! – озорно крикнула Лукреция! – Ну давай все же раннее детство вспомним и покатаем. Ты ж давно ничего не катал, к сожалению! Ну кто нас здесь осудит или над нами посмеемся? Давай все же побудем детьми, невзирая на все наши печали, а, Марк, мальчик мой? – Давай кто поймает. Вот я поймала, ну а ты?
Она изо всех сил метнула карету к нему, - она даже перевернулась, но не побилась, но Марк не успел ее поймать. Карета долетела до стены, но не побилась тоже. Марк достал карету от стены из-под стола, и метнул что есть силы Лукреции:
- На, лови, Лу!
На этот раз не поймала уже она. Карета уткнулась в упавшую с кровати подушку, иначе возможно неминуемо разбилась бы тоже об стену от более мощного толчка от Марка. – Этакая ты неловкая! – весело крикнул ей Марк, напрочь забыв, что это может быть расценено как «дерзость».
- Но половчее тебя! – победно заявила Лу. – Подушку между прочим я успела вовремя подставить, иначе карета неминуемо разбилась бы от броска такого льва, как ты! Ну ты ведь лев, правда?
И оба залились веселым смехом! Как будто напрочь забыв о печальном воспоминании о своих матерях за несколько минут до того.
- О! Я даже лучше придумала! – заявила Лукреция. – Сколько у тебя там камешков было? Штук 20 или 30 ты отобрал? Ну я сама относила тебе, но не считала. Давай ни будут твои, а я отберу у себя столько же, и мы сыграем на них!
И с этими словами она быстро откопала в своих ящиках какие-то совсем уже детские безделушки типа кубиков или маленьких деревянных куколок и сделала из четырех таких штучек по двое «ворот» у противоположных стен ее комнаты. – Давай запускать эту карету в «ворота»! Ты вон около тех ворот садись на пол, а я у вот этих, и будем эту повозку друг другу запускать. И кто попадет в ворота друг другу, тому идет очко, и соответственно отбирается по камешку у противника. Играем… ну допустим до 20-и! Идет?
- Идет, Лу! – радостно воскликнул Марк. – Это примерно, как игра в мяч. У нас в Коринфе и особенно в нашей деревне ребята любили в такую игру играть с «воротами»!
- Ну а тогда живо сбегай к себе в комнату и принеси те камешки, что я тебе подарила. Ну а я выставлю свои. Так по-честному будет. А может ты и еще выиграешь! – объявила она.
Марк прибежал в свою комнату и обомлел: его камешки Лукреция выложила на столе в виде надписи: «Смерть Мурене!». Марк обомлел. «Ну совершенно правильно она написала. Но только жаль теперь такую красоту разбирать, но игра есть игра» - подумал он, быстро примчался к ней обратно.
- Я немного другое хотела тебе написать. – лукаво заметила она. – Но решила, это будет потом. По результатам игры. – Итак, ставки сделаны, Марк! Твой первый ход – я тебе уступаю …на правах госпожи. Но дальше игра совсем на равных и по-честному – начинай!
Марк первый запустил каретку и – попал в ворота! Которые Лу, как ему показалось, расставила подозрительно широко.
- Следующий ход мой! – она размахнулась, и… пустила каретку как бы не глядя и попала мимо.
- Промазала, промазала! – закричал радостно Марк, снова забыв о всей разнице в «статусах».
…Так они играли со смехом, с шутками, с поддразниванием друг друга, и баланс потихоньку склонился в пользу Марка где-то со счетом 18:5.
- Лу... – А тебе не кажется, что ты мне поддаешься? – спросил он. – И зачем ты это делаешь?
Она поддельно изумилась: - Я? Поддаюсь? – На, гляди! – И ловким и изящным движением руки забросила «мяч» аккурат по центру ворот Марка. Следующий же бросок уже промазал он. – 18:6! – И вообще, римская девочка играет как хочет. – Моя игра, мои правила! 18:7… 19:8… 20:9 – Ты победитель, …Мильтиад мой, победитель Марафонской битвы! Мои поздравления. – И она протянула ему руку, - так чтобы он пожал.
Затем она выделила ему весь его выигрыш, и специально отобрала еще 11 самых красивых с ее точки зрения камней, положила в мешочек вместе с прежними и отнесла ему в комнату:
- И прошу тебя пока не заходить туда. А вечером перед сном увидишь сюрприз!
- Я вообще этот экипаж отцу в подарок сделала, когда мне семь лет еще было! – сказала Лукреция. – Но понимаешь, я тогда маленькая была и немного жадная… ну в общем и сейчас немного такая, но стараюсь быть лучше. И мне трудно что-то свое совсем упускать! Или что считаю моим. – И это много, о чем, - ухмыльнулась она… - И о ком! – она пристально посмотрела ему в глаза. – Так вот, отец у себя это в кабинете поставил, а я целыми днями просиживала у него и все игралась в этих лошадок с каретой, и мешала ему заниматься делами. И еще я в него самого немного играла, то есть в сенатора! Воображала, что это я сама в этой карете еду, как сенатор. Но увы, женщины у нас сенаторами быть не могут. Только матронами, и как же это скучно и несправедливо! – вздохнула она. - Но он тогда принял мудрое решение: - Дочь. – говорит. – Пусть тогда этот твой дивный экипаж, которому позавидовал бы сам Аполлон, все же у тебя стоит, ну а я буду каждый день приходить к тебе и любоваться на него. – И на тебя, моя дорогая Лу! – и поцеловал меня.
Глава 7. «Качели – до звёзд!»
Она присела на полу рядом с ним, положила ему руку на плечо и тихо сказала:
- А знаешь, я все видела! Я видела, например, как ты встал рядом с моим отцом, когда на вас по дороге напали в оливковой роще после таверны!
- Да как ты могла это видеть, выдумщица? – спросил Марк, опять забыв про все статусы. – Небось он тебе рассказал?
- Нет, клянусь богами! Я ж с ним не виделась с момента вашего приезда, и я спала! Ну… почти спала. – Улыбнулась она. Ну а ты ужинал внизу у бабушки Лу, потом мы с Ливией твою комнату прибирали, а отец сюда не поднимался даже! Ну а я… я вот только сейчас улучила момент! Я ж первый раз не только камешки тебе относила. – Ты думаешь, почему так долго смог мою комнату изучать? Я сбегала к отцу и сказала: - папа, у тебя почти что подмышкой шрам от клинка есть, я знаю! – Он смутился: - да так, царапина, говорит. – Ну в общем я настояла на том, чтобы он тунику приподнял, и я ему рану перевязала еще! Вопросы особо задавать не стала – знала, что если он не захочет мне рассказывать, то не расскажет. Но прекрасно знает, что я знаю или умею узнать. Но тебе он кстати привет передавал и пожелал тебе счастья – рядом со мной! Ну и меня с таким подарком поздравил, спасибо ему. – Улыбнулась она. – Вон, мои приспособления всякие! – и Лу кивнула на набор с кристаллами, зеркалами и лазоревой водой. – Ну и вообще, я ж богиня! …Для тебя. Ну а для него всего лишь весталка! Да и то несостоявшаяся. – и она улыбнулась.
- Не может быть! Невероятно! – воскликнул Марк.
- Невероятно то, что ты всего 12 лет отроду дрался против этих троих отъявленных разбойников как лев! Да, вместе с отцом и Астериксом. Но… не ожидала я от тебя такой прыти, не ожидала, котенок мой! – и поцеловала его.
- Почему вы называете меня котенком? – поежился Марк. – Меня и эти… эти называли то греческим котенком, то греческим щенком!
- А они – не имеют никакого права эти негодяи, этот флакковский сброд, называть тебя так! – крикнула она и топнула ногой. - Для них ты лев, а для меня котенок. И это звучит гордо… И ласково для тебя. – Она погладила его по волосам и спине. – А в ласке ты после всего пережитого нуждаешься более чем. И больше некому к тебе ее проявить, больше некому! – Марк тоже теперь и не заметил, как положил руку на ее талию.
- Да, госпожа. – Пусть котенок. – ответил Марк. – для вас – котенок. И лев! – И кажется я нашел… приют в жизни. Но главное готов защищать этот приют всегда, и если надо, то ценой своей жизни.
- Не торопись разбрасываться жизнью, глупый мой. – усмехнулась она. – Но вот ты лучше скажи. – И ее глаза вновь превратились в сталь: - как ты посмел? Как посмел попытаться убежать от меня… И так неуклюже! – Так что не добежал, а плюхнулся, и отец тебя еле поймал! – Вот это-то я видела и без всякого волшебства и божественной силы, а прямо из окна. – Это безумие было бежать! И тебя не отец за это накажет, а тем более не я, а Рим! Нас никто и спрашивать не будет. – Это распятие, арена, и вообще страшно подумать… И даже побежать нормально не мог!
Это уж было выше сил для Марку. Он так и остался сидеть на полу, и лишь обхватил ее колени:
- Просите! Простите меня… Лу.. Я уж даже не знаю, в чем вы меня обвиняете. Убежать решил, потому что это мой долг перед родными и родиной, и перед собой. Тем более, если я не раб, как вы говорите. Ну а не стал до конца, потому что… потому что… здесь вы! Богиня, спасительница, Lu-trosis, - как я однажды чисто случайно произнес, и оно пророческим оказалось. – Как? Как я могу загладить свою вину?
- Встань, мой милый Марк, встань. – подняла она его за плечи. – Я просто хочу, во-первых, чтобы ты был в безопасности, а во-вторых, чтобы ты был во всем последователен. Мне нужен человек, который будет тверд, зрел и знал сам, что он хочет… - А впрочем, повеселела она. – Скоро уже полночь, звезды зажгутся, - и мы побежим на качели! А там ты мне дважды поцелуешь руку: за то, что бежать хотел, и за то, что не добежал до конца, ну а там будешь качать меня до звезд! Как богиню! Сам ты ведь уже сегодня качался, - сейчас моя очередь… - Давай напоследок перед этим самую малость покажу из моих навыков! – Помоги мне шторы задернуть!
Они задернули шторы, и она задула свечи: - ну а теперь – гляди!
И Лукреция достала ту таинственную банку, замотанную черной тканью и открыла ее. Но только Марк этого процесса уже не видел.
И комнату наполнили сотни, а может тысячи маленьких звезд! Которые кружились в воздухе, в каких-то причудливых танцах. Кружились и гасли, и потом вновь зажигались! Весь потолок, весь пол и все стены были в этих будто мерцающих звезда. Это были светлячки!
- Волшебно, восхитительно! – воскликнул Марк. – И вот в твоих зеркалах они отражаются тоже. И в той миске с водой, которая при свете была голубая! Ну а над ней клубился какой-то пар примерно того же цвета.
- Это лазоревый порошок, лазурь. Ее раствор. – ответила Лукреция. А туда я еще соду и уксус добавляю. Видишь, она и в темноте, но при свете сотен светлячков отдает синим цветом. И отражается в двух зеркалах!
Марк долго смотрел на этот танец живых «ночных звезд», на их отражение от воды и зеркал, как завороженный:
- Вы и впрямь волшебница, госпожа! Но как? Как вы можете видеть человека на расстояние? Как вы можете заглядывать в прошлое и в будущее? Ведь это не удавалось никому, только в сказках!
- Считай, что ты в сказку и попал, мой греческий мальчик. Что ты чудом спасся, потому что был достоин этого! Потому что… ты не сломался в неволе! Ты отдал хлеб тому старику, ценою всех мук, и потому что… потому что я выбрала тебя! Просто так выбрала. Сказала отцу, привези мне котенка. Или привези кого-нибудь! Ты мне приснился незадолго до его отъезда. И я не особо тебя описывала, поскольку тоже видела, как в тумане. Ну я ж тоже все же скорее обычная девочка, - а богиня лишь чуть-чуть. Но тем не менее, он все понял, и встретил именно тебя! Ведь это не случайность, Марк? Так, наверное распорядилась не я – а Минерва, настоящая! И другие боги. – Ты ведь в них веришь все же, Марк? И они руководили твоей судьбой. И моей… - она улыбнулась в темноте. – Ну а остальное секрет! Для тебя пока секрет, и ты мой… друг! Просто самый лучший друг, и еще увидишь об этом. – Побежали из этой волшебной комнатной ночи в настоящую майскую ночь, под Ковшом! – И просить прощения там конечно будешь, – весело сказала она.
С этими словами она схватила его за руку, открыла дверь и потащила бегом по коридору к лестнице и вниз!
Они вылетели из дома — бегом, смеясь, рука в руке.
Полночь уже почти, дом спал: окна тёмные, только слабый свет из кухни.
Двор встретил майской прохладой — свежей, влажной после дня, с запахом цветущего жасмина (сладкий, головокружительный) и горьковатым дымком от угасающей печи. Соловьи пели в кипарисах — звонко, переливчато, будто приветствовали их. Где-то в саду ухала сова, а цикады всё ещё стрекотали тихо, не сдаваясь ночи.
Недалеко от качелей появился Долий — старый грек, или Рамсес, египтянин-дворник (Марк ещё не разобрал, кто дежурил). Зажёг факел — смоляной, яркий, с треском — вставил в держатель у платана. Оранжевый свет разлился по двору — тени заплясали длинные.
Лу подбежала к качелям — плюхнулась на сиденье, и ее волосы подхватил ветер. Она протянула руку — тыльной стороной ладони вверх:
— На, целуй! За то, что бежать хотел. И целуй ещё раз — за то, что не добежал!
Марк подошёл — его сердце колотилось. Взял её руку — маленькую, тёплую, гладкую кожу. Прикоснулся губами — бережно, первый раз. Потом второй — заглядывая в её глаза: сияющие ночью, зелёные, как море в факеле.
Она улыбнулась — ямочки, искры… Схватилась за верёвки очень крепко. Марк встал сзади, оттянул за края доски назад, сильно, изо всей души. И толкнул вперёд — выше!
— Качай меня! Качай до звёзд! – радостно закричала Лукреция. - До Ковша, Марк! Ещё! Ещё!! Как богиню! Пусть все видят и слышат! Весь двор! Весь Рим — Вечный город и Империя! И весь мир... И будут счастливы. За меня! За тебя! И за нас, мой друг!
Качели летели — высоко, до вершин кипарисов, до Ковша, что уже ярко сиял над крышей. Волосы Лу обнимал ветер, она заливалась смехом, звонким, как колокольчик.
Двор проснулся. Слуги, рабы сбежались тихо — из пристроек, из кухни. Стояли молча — смотрели вверх: на качели, на кипарисы, на Ковш.
Улыбались — глаза блестели в факеле.
На балкон вышел Гай Флавий — в тунике, волосы растрёпаны от сна. Посмотрел — улыбнулся широко. Зааплодировал — большими ладонями, раскатисто, как гром. Потом поднял кулак — с буквой V вверх: — Bravissimo!
Лу засмеялась:
— Толкай ещё выше!
Марк толкал — изо всех сил, и улыбался, смеялся! Казалось, вся его энергия рвалась наружу. И вся его боль, впитанная тремя годами голода, страха, побоев и унижений, наконец уходила прочь вместе с каждым толчком, с каждым взлетом этих качелей, и с каждым их возвращением вниз. И снова до звёзд! До неба! Это — их ночь. И это его исцеление! В этой ночи, в этих звездах, в этих качелях, в этих звуках и запахах. И в этой девочке с развевающимися волосами. Иногда игривой, иногда капризной, иногда властной, но чаще доброй, мечтательной и одновременно веселой. Которая умела любить. По-детски, но искренне и даже страстно. Пусть в ней только пробуждалась – эта всепобеждающая Любовь!
…Потом Лу внезапно и легко, на подлете качелей к низу – спрыгнула с них, далеко вперед и удачно приземлилась на мягкий газон, высаженный немного впереди, и позади стоявшего перед качелями Марка. Спрыгнула босыми ногами, и ей даже не было больно. – Все! Наигрались. Спасибо тебе, Марк, дорогой. Ты подарил мне нечто неописуемое!
- Я счастлив, что я порадовал вас, госпожа… Нет! Тебя, Лу. – сказал он ей тепло. – Но ты, наверное, устала, уже ночь становится прохладнее. И у тебя был сегодня насыщенный день. Которого ты так ждала! – говорил Марк, несколько запыхавшись. – Ждала меня. – И он легонько взял ее под локоть и потянул к парадному входу. Но потом тут же опустил руку, - почувствовав взгляд нескольких пар глаз, рассредоточенных вокруг. Не осуждающих глаз, и скорее даже восторженных, но все-таки… глаз! Лукреция и Марк побежали двери. Стоявшие перед ними несколько теней людей расступились в стороны, и даже с легким поклоном. Они стремглав взмыли по лестнице, и тут Лукреция схватила Марка за руку и скомандовала: - Открывай свою комнату! Влетим к тебе!
В комнате у Марка горела маленькая подвесная масляная лампа. Блики и тени мигали по потолку, с лепниной. Стол был хорошо освещен. Из сложенных разноцветных и прозрачных камешков на столе была сложена надпись: «Марку из Коринфа – Лучшему Другу от Л» (почти все слова с большой буквы).
Марк с разбегу плюхнулся себе на маленькую кроватку, вернее на бывшую детскую кроватку Лу, - вернее, его буквально принесла с собою и с лету опустила сидя на диван эта девочка-ураган! Она плюхнулась рядом, и обняла его за плечи:
- Видел надпись? Греческий котенок и лев. – Это специально для тебя!
- Да, Лу! Ты всегда все делаешь со вкусом и с чувством. – ответил Марк. – И я это понял еще с первого момента, когда вечером спускалась с балкона из-за головы Афины! И ты мне подарила… не эти чудесные камни. А нечто неописуемое! Невиданное! И ты настоящая богиня. Даже если просто девочка из Рима! – Он понизил голос и его взгляд сделался чуть более задумчивым и тревожным:
- Из этого непонятного, и я до сих пор чувствую, - страшного, и довольно опасного для меня Рима. В котором я оказался исходно не по своей воле. Но здесь, рядом с тобой. – он снова в порыве взял ее руку своими двумя, - я чувствую себя здесь в безопасности! За стенами этого дома и двора, под мощной защитой твоего отца, который как скала. И главное – перед сиянием твоего лица и под этими вот теплыми руками! – Он взял их в свои обе. – И неважно сейчас, «госпожа» ли ты называешься, или просто Лу. Я готов и так, и так. – Как тебе будет удобно в каждый момент! Который я постараюсь угадывать и угадываю! И чувствую себя самым свободным человеком на свете.
- Да, Марк. Ты самый свободный! – ответила она. – И мой друг. Даже если я тебя называю котенком, львенком, моим мальчиком или просто «моим». Слова – это всего лишь паруса, которые просто правильно поставить под ветер, как говорил тебе мой отец. Ну а теперь. – продолжила она. – У тебя тоже был очень насыщенный день! И тебе надо набраться сил. Все ведь только начинается!
- Да, только начинается. – вторил ей он. И кстати, через неделю – ваш день рождения, который надо отпраздновать достойно! Но… Марк покосился по сторонам. – По правде сказать… - мне очень неловко. – Я, во-первых, завтра с утра приобрету вместе с Долием розы. Чтобы вновь высадить их для вас. – А во-вторых. – Он продолжил. – По-моему, дом все же нуждается в благоустройстве и заботе. Ну а мужчин, молодых и здоровых здесь явно не так много. И мой долг заменить хотя бы кого-то из них! И много чего нуждается в починке. А у меня хорошие руки, госпожа.
- Да-да, Марк! Это превосходно, твое заявление. И ты настоящий мужчина и настоящий герой, и ты это доказал, и тоже можешь все, как и я! …Ложись… Отдыхай. А завтра будет новый день.
- Да, и еще… Лу. – сказал Марк. – Можно так? У меня есть еще и мой собственный камень! Как раз с Ковшом. Еще с Коринфа! Ну вижу, и ты Ковш любишь, и я. – И он достал небольшой серый камень, с рисунком из семи точек, некоторые из которых были соединены царапинами, образуя очертания небесной Большой Медведицы. – Видишь? Это единственное что у меня осталось из Греции! И я сохранил это и в трюме «Мурены» и на каменоломнях. Однажды я отдал свой хлеб одному умирающему старику, Аэцию. И за это кстати потом был наказан приковыванием к скале как за «нарушение правил»! Но этот старик потом мне передал через одного доброго стражника этот свой кусок хлеба. А заодно и это камень. И знаешь, что он мне сказал про него еще до того? Что это камень с Неба, от самого Ковша, который хранит наш Север по велению Афины. И что этот камень лучше почаще держать в руках и молиться нашей заступнице и воительнице. Ну а ночью поворачивать вот этой стороной. – И Марк показал на рисунок. – прямо на тот Ковш, который на небе! Я так молился у скалы по ночам и днем. Ну «Lu-trosis» я сказал днем. Ну а там ваш отец тогда появился. А за ним… незримо… и ты, Лу! – и Марк поцеловал ей руку.
- Марк. – ответила Лу. - Ты подарил мне целый Ковш! А я даже не знала, что у тебя уже есть свой. - Она прижала камень к своей щеке, потом к его щеке. - Теперь он наш. Общий! Как и небо над нами. - Потом положила камень ему в руку, накрыла своей ладонью и тихо сказала: - Ложись… Отдыхай. А завтра будет новый день. И новый Ковш над нами.
Он лег на кровать и быстро уснул. А она еще долго сидела рядом, на краешке и гладила его по жестким черным волосам:
- Спи, мой великий греческий мальчик. Мой друг – прежде всего друг! Начинается новая жизнь – и для тебя, и для меня. И пусть защитят и покровительствуют ей боги! И еще...
Она немного потрясла его за плечо, когда он уже засыпал, и заглянула ему в глаза, и сказала тихо:
- Мааарк! – Он приподнялся. – И прости меня, слышишь? За многое из сегодняшнего. Ты, наверное, не привык к такому напору. И от девочек тем более. - Но у нас другие девочки! Может не совсем такие, каких ты привык видеть в Греции. Если обращал на них внимание. Не лучше и не хуже - просто другие! Но, во-первых, я просто натура такая. Горячая, порывистая! И люблю если держать, то так и держать в своих руках. - Вот в этих! - она показала ему свои руки. – Она улыбнулась. - Да, привыкла быть госпожой и командовать. - А во-вторых, я искренне хочу тебе добра. И хочу вот этими руками и этим - своим сердцем. - Тут она взяла уже его руку и прижала себе к груди. – Слышишь, как бьется? - И отпустила ее. - Так вот, я хочу этими своими руками и своим сердцем, и своей головой конечно, просто вылечить тебя от некоторых болячек, которые накопились в тебе за годы неволи! И прости, если это лечение иногда болезненное, но помни, что это всегда любя! Может и по-детски пока еще, и как я понимаю - любя.
Марк открыл глаза — посмотрел на неё в полумраке. Улыбнулся — сонно, но искренне. Взял её руку — ту, что только что была на его плече — и прижал своей щеке.
— Лу... Не прости. Не за что. Я... привыкну. К твоему напору.
К твоим рукам. К твоему сердцу — я слышал, как оно бьётся. Сильное.
Горячее. Он поцеловал её ладонь — тихо, бережно. — Ты лечишь меня — да. И иногда больно — но это хорошая боль. Как когда рану промывают.
Чтобы зажила. Я был... сломан. А ты — чинишь. Любя.
По-детски? Может. Но это — самая сильная любовь, какую я знал. Помолчал — прижал её руку к груди своей. — Спокойной ночи, Лу....Госпожа. Моего сердца! Богиня. Моя спасительница. Моя... друг. Здесь, в этом Риме! С его страстями, коварством и жестокостью, о которых увы, наслышан. Но ты – Друг. С большой буквы. Главный и наверное единственный такого рода друг. – Он взял ее ладонь и прижал к своей щеке! – И я под твоей защитой. Хотя и сам буду защищать тебя, в случае чего, до последнего вздоха!
Она нагнулась и поцеловала его в лоб. Долго!
- Спи, мой Марк! Мой котенок. Мой лев! Свободный! Защищенный! Любимый.
…Он заснул, с улыбкой на устах. Она встала, тихо вышла. Дверь скрипнула. Лампа осталась гореть слабо. Их первый день вместе! Будут и другие…
Глава 8. Марк обживается на новом месте
Наступило утро 14 мая. Впервые эту ночь Марк спал спокойно. Кошмары не мучили его. Даже в каюте корабля «Litora Italiae» призраки прошлого всё ещё вставали перед ним. А здесь из прошлого — только тёплый Камень с Ковшом под туникой согревал ему душу. Почти ничего не снилось. Лу — мельком на качелях, ещё днём в саду. Прямо с врученной им розой!
— Качай меня до солнца, Марк! — говорила она. — И новая жизнь только начинается.
Он приоткрыл глаза. Комната уже была залита солнцем. На стуле у кровати сидела Лу со свитком «Одиссеи» в руках — читала про Навсикаю и спящего героя на берегу. Она улыбнулась:
— Доброе утро, гречонок, просыпайся! Я давно тут сижу, читала, пока ты храпел, и ждала, когда сам проснёшься. Но уже поздно, скоро полдень. Ты сюда не спать приехал! Боги дают нам этот новый день для великих дел!
Марк мигом вскочил, потянулся к старой тунике. – Доброе утро, госпожа!
Лу остановила его, вытащила свёрток:
— Стой. На, приоденься. Я сбегала к Ливии — чистая туника, добротная льняная, и сандалии твоего размера. В большом доме всё найдётся. — Прими приличный вид перед господином сенатором. И передо мной! — добавила с притворной строгостью. — И не смущайся, я отвернусь. — Она повернулась к окну, но бросила через плечо: — Хотя ты мой, и я могу видеть тебя всего... Ну ладно, не сейчас.
- Не надо меня таким видеть, госпожа. У меня шрамы – от кнутов, цепей, побоев.
- Ну это мы все вылечим. – улыбнулась Лу. – Но главное, выведем шрамы с твоей души. Ну а это полезными делами лечится! Сегодня помнишь, что? С тебя и с Долия по посаженной розе!
Марк переоделся — ткань мягкая, чистая. Сандалии сели как влитые. Впервые почувствовал себя человеком.
Лу осмотрела, кивнула:
— Вот так лучше. Настоящий римлянин. Почти. Идём — отец ждёт церемонию Вознаграждения. Всех нас. И тебя тоже.
И здесь надо посвятить читателя в небольшую церемонию, которая практиковалась у сенатора Флавия. К слову сказать, он был достаточно необычным сенатором. Он принадлежал к определенному кругу «Homo novus» или «новых людей». Они как правило происходили из плебейского рода, из малоизвестных семей, и достигали всего сами. Своим талантом, умением и опытом. Старая знать их называла «выскочками», «нуворишами», но многие из них становились великими государственными деятелями, как Цицерон, Гай Марий, Катон Старший.
Марк уже знал, что его новый господин — человек необычный даже для Рима. Гай Флавий Лентулл родился не в вечном городе, а в Путеолах — шумном портовом городе Кампании, где пахло смолой, рыбой и далёкими странами. Отец его был плебей, владелец нескольких грузовых кораблей, мать — дочь местного декуриона. С детства Гай знал море: сначала помогал отцу на торговых судах, что ходили в Александрию и Испалис (нынешнюю Севилью), потом служил на военном флоте Равеннского класса, участвовал в подавлении мелких пиратских гнёзд в восточном Средиземноморье и обеспечивал морские поставки во время смуты во времена правления Четырёх императоров, поддержав Веспасиана.
Море научило его двум вещам: жизнь человека хрупка, и удача переменчива. Он видел, как вчерашний свободный гражданин становился рабом, а раб — богатым вольноотпущенником. Видел, как шторм не разбирает ни звания, ни происхождения.
После демобилизации Флавий вернулся в Путеолы, занялся торговлей вином и маслом, сколотил состояние и получил всаднический ценз. Женился на Юлии — дочери старого боевого товарища, девушке из всаднического рода, страстной наезднице (она могла часами скакать по кампанским холмам) и женщине редкой доброты. Юлия умерла молодой, вскоре после рождения Лу, оставив мужу единственную дочь и завет: «Не позволяй богатству и званию сделать тебя жестоким».
Император Веспасиан, ценя деловую хватку, честность и верность Флавия, ввёл его в сенат, пополнив сословие новыми людьми из италийских муниципиев. Гай Флавий Лентулл стал одним из тех «новых сенаторов», которых старые аристократы называли презрительно «провинциалами», но которые принесли в курию запах моря и практический ум.
Лу он растил без изнеженности: никаких золотых сеток на волосы, никаких жемчужин до совершеннолетия. Учил читать, считать, ездить верхом, говорить правду. И главное — видеть в каждом человеке человека, будь тот сенатором или греческим мальчиком-рабом. С ранних лет он позволил дочери посещать уроки при храме Весты — редкая привилегия даже для девочек из сенаторских семей. Там Лу узнала основы грамоты, риторики, музыки и даже тех загадочных «химических» опытов, которыми славились жрицы. У неё был и свой дар — с детства она удивительно точно чувствовала людей, иногда угадывала их прошлое или ближайшее будущее. В девять лет Лу сама забросила уроки при храме, предпочтя им книги и наблюдение за природой. Позднее, на вилле в Байях, отец отдал её в Школу Матрон — закрытое сообщество благородных женщин Кампании, где учили не только домоводству, но и философии, истории, основам права.
Сам Гай также всегда тянулся к знаниям: в его библиотеке стояли свитки не только Цицерона и Вергилия, но и греческих учёных — Аристотеля, Гиппократа, Евклида. Он говорил: «Море научило меня, что человек без знания — как корабль без руля. А дочь моя должна уметь править своим кораблём сама».
И ещё море дало ему нечто большее — чувство свободы, которое он пронёс через всю жизнь. Как и отец Марка, достопочтенный Главк, Гай с детства знал солёный ветер, скрип снастей, шёпот волн. Оба они были моряками по крови: один ловил рыбу у берегов Ахайи, другой вёл торговые и военные корабли по всему Средиземному морю. Оба впитали одну и ту же вековую мудрость морской стихии — той самой Природы и Свободы, рождённой Богами в бездонных, вечно волнующихся Недрах. И оба передали это своим детям.
Главк — сыну Марку, научив его слушать море и верить в добро даже в чужих людях. Гай — дочери Лу, научив её видеть в каждом человеке равного и править своей судьбой, как кораблём в шторм.
Так и встретились двое, несущие в себе один и тот же солёный ветер свободы — в бурном и жестоком мире, где такая свобода была редчайшим даром.
В своём доме он ввёл обычай, редкий даже среди самых гуманных хозяев: раз в год, в день основания дома, устраивать церемонию Вознаграждения. Каждому — от дочери до последнего раба — вручалось что-то по заслугам: монета, одежда, инструмент, книга, свобода. Он говорил: «Дом стоит на всех, кто в нём живёт. Если один унижен — весь дом ниже». Обычно, эта церемония проходила в трапезной, в любой из первых трех дней каждого месяца. Но так как Гай задержался в Сицилии, она теперь была перенесена на 14 мая. Итак, каждый даруемый становился в трапезной на небольшую приступочку около жаровни и фонтана для мытья рук и посуды. Как правило, в алфавитном порядке. Но самым первым хозяин дома часто назначал кого-либо по своему выбору, кто в данный момент наиболее нуждался, или чьи заслуги он хотел особо отметить. Последней – всегда была родная дочь! Так он воспитывал в ней уважение к верным слугам дома. Но при этом все понимали, что конечно ей он как правило дает в мешочке самую большую сумму в сестерциях. Отцовские чувства есть отцовские чувства, все это понимали, и никто не завидовал. И каждому Гай Флавий говорил примерно следующее: «Приветствую тебя, достойнейший (достойнейшая) N, мое сердечное спасибо тебе за все добро, что приносишь этому дому, за верную службу или – в случае Лу – радуешь мой отцовский глаз, и да пребудет с тобой доброе здравие и да благословят тебя боги». Но на этот раз он решил Марка поставить после Лу – и разумеется, не в знак неуважения, а наоборот, - чтобы подчеркнуть появление, если угодно, тоже нового человека в своем доме!
Итак, Марк и Лу спустились в атриум. Солнце сияло, фонтан журчал, домочадцы собрались полукругом. Флавий стоял в центре, с мешочками на столе. Церемония началась — слова благодарности, монеты звякали. Ливия на сей раз первая, потом другие. В конце – дочь, которой он сказал: «Расти, дочь сама, набирайся мудрости и возвышения своего характера, и преумножай мудрость и расти характер этого молодого человека, который теперь подлинно твой, твой подарок, и будь достойной его, также как он пусть будет достойным тебя. Не как раб, а как друг твой и даже брат твой, и которого я представлю сразу после тебя». — А теперь — Марк из Коринфа.
Марк вышел. Флавий положил ему руку на плечо:
— Этот мальчик спас мне жизнь в роще. Дрался как лев. А вчера все видели, как качал мою дочь до звёзд? Из ада пришёл — пираты, кнут, голод. Но не сломался. Молился звёздам — и боги послали меня. Вижу в нём будущего римлянина. Друга дома. Опору... сына. Соединил ладони Марка и Лу:
— Лукреция, ты хотела котёнка — получила льва. Воина. Ученика. Друга. Человека. Береги его. Воспитай для Рима. А ты, Марк, береги её — до звёзд и выше. Как я, и все мы, имели честь видеть вчера ночью!
Он вручил мешочек Марку — потяжелее, с ауреусом. Раздались аплодисменты. Лу шепнула: «Мой!»
После завтрака Флавий уехал в Сенат. Марк с Долием — в садовый домик. Долий вытащил кувшин:
— По глотку, мальчик. И знаешь за кого?
- Не знаю, дорогой земляк Долий. – ответил Марк.
- За Спартака, нашего героя! Вчера, 13-го была годовщина. Он показал: греки — не черви. Ты — его наследник. Ну хотя конечно он фракиец был, но это близко, и для греков он тоже не последний! И хоть наши хозяева добры к нам, но мы должны помнить того, кто первый повел нас к Свободе.
Марк пил — тепло разлилось. И шепнул: «За свободу».
- Эх, жаль только нет сейчас с нами госпожи Юлии, покойной супруги нашего господина и матери domina minor. – продолжил Долий. - Добрейшей души женщина была, да пребудет с нею Персефона! Ох как цветы мои любила! Ну и меня. Бывало приносил ей по ее велению охапку роз к ней в комнату, ну а она меня фруктами угостит, и пару сестерциев подарит, и говорит: "спасибо, милый Долий. Я попрошу мужа, чтобы он тебе к началу следующего года вольную выписал. Ну ты ж не уйдешь от нас тогда, верно?". Но сразу оно не получилось: они в долги тогда попали, и я стал эти розы на Форуме продавать. Ну и к Октавиановым дням в августе лет 8 назад дела поправились. И я тогда вольноотпущенником стал. Милейшая женщина, как жаль ее!
- Давай, не чокаясь. За ...маму Лу, - с печалью в голосе ответил Марк.
Затем отправились на рынок Боариум. Самые разные шумы, краски и запахи сразу же ударили по ним и накатились целой симфонией, услаждавшей все органы чувств. Долий торговался:
— Две лучшие розы! Красную — как кровь героев, белую — как чистота Минервы.
Вернулись днем. Лу ждала у качелей:
— Здесь! Красная слева — страсть. Белая справа — чистота. Двое мужчин – пожилой, и совсем мальчик, с радостью и энтузиазмом копали. Лу взяла в сарае у Долия леечку, и сама поливала. Торжественно и с улыбкой, как подлинная принцесса! Потом села на качели, обхватила верёвки, протянула руки:
— Ну-ка, два чудесных грека — молодой и старый, наследники героев! Поцелуйте руки своей богине — одновременно!
Долий и Марк рассмеялись, поцеловали — нежно.
Подошел Астерикс:
— Не помешал ли я вашей священной церемонии посвящения этих достойных в верные друиды, хранители твоего трона и очага, о блистательная domina minor? А то мы с нашим юным жильцом, нашим героем и душой нашей компании Марком договорились сегодня починить водопровод и раковину в трапезной. А то лужа там, скоро станет шире разливающейся весной реки Луары – знаете такую, в Галлии?
Лу спрыгнула, схватила Марка за руку:
— Астерикс, ты как всегда мил. Отдаю тебе моего верного друида, моего... Аякса? Патрокла? Ахилла? Кто тебе нравится, Марк?
— Гектор, — ответил он.
— Гектора! – вскричала Лу. - Но нет, скорее Ахилла — у него всё золотое, особенно руки! Подвела Марка к Долию и Астериксу, подняла его руки:
— Вот золотые руки! Для роз, качелей, чтобы меня носить — и для водопровода, чтоб не тёк. Да, я бы и сама починила — римская девочка может всё! Но... это ваша мужская работа.
Она убежала к дому со звонким смехом. Мужчины переглянулись, Долий вытер слёзы смеха, Астерикс похлопал Марка:
— Идём, Ахилл. Великие дела ждут. День сиял — розы, смех, новая жизнь.
Раковина и водопровод были приведены в порядок. Бабушка Лутация всплеснула руками:
- Ох какие работящие и умелые греки у нас! Кухню теперь не затапливает. Ну и на розы ваши не только юной домине Лу приятно взглянуть, но и мне, старой бабушке Лу! Прошу обоих к обеду, долму сегодня отведать.
Ну а вечером – снова качели:
- О мой рукодельный Марк! Твоя царица дарует тебе свое место на своем летающем троне. Прошу! Настал черед скромной римской девочке раскачивать тебя.
- Спасибо тебе… Лу! Надеюсь сегодня не запутаюсь в веревках. Но потом мой черед – нет большего счастья в этом мире под Луной и под Ковшом, чем мне, Марку из Коринфа раскачивать свою Богиню!
Так прошел и этот день. Пока – счастливый и солнечный день для всех. Но… тучи на, казалось, бы безмятежном римском небосклоне скоро начнут сгущаться, и особенно над головой бесстрашного, одаренного и благородного Гая Флавия, ну а через него, увы, и над головами двух наших главных героев. Которые, впрочем, пройдут все испытания, которые выпадут на их долю на протяжении нашей саги.
Глава 9. На каретах за правдой
Ещё вечером 14 мая, когда солнце уже клонилось к закату, Лу зазвала Марка к себе в комнату:
— Поиграем сегодня в ludus curriculorum parvus (или если по-нашему сейчас назвать, то в «каретобол»)! — объявила она с торжественной миной, будто открывала новый праздник. — Кстати, отец заходил, полюбоваться моей каретой — рад, что мы её тогда не разбили. А еще он желает, чтобы завтра ты поехал с ним в Сенат.
- О, в Сенат? А что там такое будет? – изумленно спросил Марк.
- Ну надо ему кое-какие показания представить там. О пиратах, и особенно о Сицилии. Ну примерно все, что рассказал мне. И ему! Он про нарушения местных влиятельных и владетельных персон собирается доклад делать. Ну, подробности я не знаю, он тебе утром все скажет! Сейчас отдыхать пошел к себе, или готовиться к важному выступлению.
Марк изумился: он! Рыбак! Раб! Ребенок – и в Сенат?
- Не шутишь? – спросил он.
- Я? Шучу? По таким серьезным вопросам? – Изумилась Лукреция. – Да никогда! …А еще велел передать тебе через меня... - Она засмущалась, опустила глаза, но потом подняла их, — прямые и честные. — ...Что он не ошибся в своём выборе тебя на Сицилии! И что не нахвалится, как вы с Долием посадили розы, а с Астериксом починили водопровод. И что ему, старику, облегчение в жизни. И что ты не раб, Марк. - Она покраснела ещё сильнее. — И что даже не мой, — велел сказать! И чтоб я с тобой бережно... чтоб не разбился, как зеркало! А ты и вправду моё зеркало, Марк. Но разве что я девочка, а ты мальчик. И да будет так всегда. Она улыбнулась — уже той знакомой лукавой улыбкой. — Ну а то, что ты просто «мой» — это он разрешил. Как мой защитник, мой тыл, мой ученик... и мой поклонник, как богини, для тебя, разумеется. И чтоб глупых поручений тебе не давала — но уж это как я смогу, и я буду решать!
Потом хлопнула в ладоши:
— Пойдём, дорогой! Я тебя сегодня обставлю.
Они расселись на полу её светлой комнаты: кубики — ворота, маленькие деревянные каретки — «колесницы». Лу была в ударе — метала точно, ликовала при каждом голе. Марк старался, но проигрывал. В конце она милостиво указала на свою щеку:
— Проигравший целует. Спокойной ночи!
Марк коснулся губами, легко.
— Как проснёшься утром, приходи, перед дорогой в Сенат.
Утром он проснулся рано. Солнце только-только заливало комнату. Надел свежую зелёную тунику — подарок от Ливии. В кармане лежала монета в пять сестерциев — первая, полученная на Вознаграждении. Он постучался к Лу. Вошёл с поклоном, протянул монету:
— Доброе утро, госпожа. Вот... мой первый дар вам.
— Глупый мой Марк. – ответила она, еще из постели. - Но спасибо. Положи её в мою копилку. И приходи ближе. Она протянула руку — он поцеловал.
- Лу, и еще. Такой вопрос: - у Астерикса в конюшне только белые лошади, или еще какие есть?
- Пара гнедых еще, а что? - спросила Лу.
- Да так, - черный волос нужен. Мы, наверное, на белых в Сенат поедем, а я бы попросил Астерикса отстричь мне немного черных: у твоей Капитолины, куклы волосы вылезают. Надо бы обновить, с конским волосом. После Сената починю, наверное. Я вот снасти чинить умею, ну а это не сложнее думаю. - Он погрустнел. - Это... память... о твоей маме, да?
- Да, Марк, именно такие. - сказала она, погрустнев.
- Извини, меня, Лу! - ответил смущенно Марк. - Если ранил тебя напоминанием. Но просто хочу подарок твоей мамы обновить...
Потом они спустились к завтраку. Бабушка Лутация уже ждала — долма, свежий хлеб, мёд, фрукты:
— Ох, какой ты работящий грек у нас! — всплеснула она руками. — И розы посадил, и водопровод починил, с Астериксом. Садитесь, госпожа, и ты, Марк.
За столом появился и Гай Флавий — в сенаторской тоге. Марк набрался смелости:
— Господин сенатор... я прошу больших извинений. Можно ли... госпоже Лукреции тоже в Сенат с нами? Хотя бы рядом? Чтобы я чувствовал её поддержку. Чтобы видел за спиной сияние её глаз. И хочу, чтобы она почувствовала, что римская девочка тоже может быть рядом с важным.
Флавий посмотрел на Марка, потом на дочь — та уже сияла глазами.
— Ладно, — улыбнулся он дочери. — Хотя вовнутрь туда тебе не положено, но после завтрака живо запрыгивай в карету, дорогая. Поехали вместе. Астерикс уже ждёт с экипажем — приглядит.
После завтрака они выехали. Рим просыпался: форумы, колонны, храмы, акведуки вдали. Проехали мимо строившегося Колизея, мимо Цирка Максима, мимо Палатина. Лу показывала Марку пальцем:
— Вон там — храм Весты, где я училась. А вон — Ростра, где отец иногда говорит речи. Карета остановилась у Форума. Курия Юлия — строгий зал с колоннами. Флавий повернулся к дочери:
— Оставайся здесь, дорогая. Садись поудобнее под портиком Базилики Эмилии — там тень, фонтан, лавочка. Книжку почитай. Астерикс будет рядом. Мы скоро.
- Удачи, папа! - сказала Лукреция и поцеловала отца. - Думаю, твоя речь будет блестящая, как у Демосфена.
Она взяла Марка крепко за плечо и сжала, - пристально посмотрев ему в глаза: - Это как в самый первый миг! Когда с балкона спустилась. - и полушепотом Марку: - это вместо поцелуя. Если здесь, на людях, нельзя так... с тобой. - Правда, папа? Я ведь здесь могу с ним вот так... как с ...МОИМ! – Отец заулыбался. - Ну... приличия приличиями, - продолжила она, и наша мораль - моралью, хотя честно говоря, довольно странная мораль, да ты и сам, иногда так говоришь, отец, но... я не могу быть холодна... с ЧЕЛОВЕКОМ! С МОИМ. Независимо от его... статуса. И оставить его совсем без тепла, без ...моральной поддержки, когда он идет на такое тяжелое для него мероприятие. Чтобы он чувствовал мою силу и мои лучи поддержки у себя за спиной, - правда, Марк? – она бросала смущенные взгляды то на него, то на отца.
- Да, верно, - ответили они оба одновременно! - Жесты, как и слова, могут быть любыми! - продолжил Флавий. - Это как разные паруса, которые наполняет один и тот же ветер! И любому человеку, как и кораблю, всегда нужны такие паруса.
Лу, держа Марка за плечо крепко, глядя ему в глаза:
— Марк... ты мой человек. Помни это там, внутри. Даже если голоса громкие, даже если кто-то кричит плохое — ты стой. Ты сильный. Ты добрый. И ты правду носишь в сердце, как тот камень с Ковшом, что у тебя под твоей новой зеленой туникой. – Она тихо улыбнулась. — А я здесь. Со мной солнечный зайчик, который я туда буду запускать в самые важные моменты, - я ведь все слышу и чувствую, и это мой свет. И lutrosis - это для нас. Иди, мой Марк. Я с тобой. – Она сжала плечо сильнее и отпустила.
Гай улыбнулся и погладил её по голове:
— Хорошо сказала, родная. Идем, Марк. Мы гордимся тобой.
И теперь буквально за это же место на его плече взял Флавий и повёл его к дверям:
— Пойдём, сын мой. Сосредоточься. Продумай, что скажешь там. Коротко, ясно, а главное — правду.
Они шли по ступеням. Флавий остановился на миг.
— В Сенате надо говорить правду, Марк. – продолжил Флавий. - Даже про твоего недруга и мучителя Помпония. Не лги даже про него. Не говори, что он пытал тебя калёным железом — если не пытал. Не говори, что никогда не сказал тебе доброго слова — если хотя бы раз говорил. И не говори, что его стражники никогда не давали тебе хлеба — если давали, пусть и грубо. Говори правду! И только правду, сын мой. Понял? - Марк кивнул. Они вошли в Курию.
А за колоннами портика, в тени, на лавочке у фонтана, Лу открыла «Одиссею» — и стала ждать. Но, Лукреция не была бы Лукрецией, если б не взяла с собой зеркало. На этот раз маленькое зеркальце в виде сердечка, которым она будет ловить солнечные зайчики и пускать их через 50-метровую колоннаду, что удивительно, называемую «Портиком Гая и Луция» - внуков императора Августа, но по иронии судьбы, у сенатора Гая Флавия также был брат Луций, дядя Лукреции и тоже сенатор. Он уже там внутри, в Курии Юлия, - в зале заседаний, и братья вот-вот там встретятся.
Но она осталась сидеть здесь, в Базилике, на лавочке.
Астерикс поставил карету, пристегнул лошадей и покормил их овсом. Затем вернулся и спросил:
— Вам удобно, domina minor?
— Да, милый Астерикс, спасибо. Тут уютно и прохладно. Не мог бы ты сходить в попину «У Сената» и принести мне пирожок, любой, и поску с водой? Вот десять сестерциев.
— Как вам будет угодно, госпожа. Я мигом! За вами и за лошадками потом послежу. И себе перекусить возьму.
Зал Курии Юлия встретил Гая Флавия Лентулла громом аплодисментов — сенаторы встали. Это дань его репутации честного человека и возвращению с Сицилии. Аплодисменты косвенно достались и Марку — мальчику в простой тунике, идущему рядом с приёмным отцом. В зале было около 280 сенаторов — не полный состав, но много для важного дела. Председательствовал консул Гней Кальпурний Пизон — строгий, седеющий, в тоге с пурпурной каймой.
Флавий попросил место для Марка:
— Уважаемый председатель, достопочтенные отцы-сенаторы! Позвольте моему подопечному, а ныне и свидетелю, занять место рядом. Да, он пока числится рабом, но я вырвал его из куда худшего рабства. Прошу обращаться с ним как со свободным свидетелем — он ребёнок, столько выстрадал, и с первых дней приучен говорить одну лишь правду. Я лишь укрепил в нём этот дар, достойный истинного римлянина! - Пизон кивнул — разрешает. Марка посадили на скамью для свидетелей.
Первым к Гаю подошел его брат — Луций Флавий Лентулл, чуть младше, с седеющими висками, в сенаторской тоге. Обнял крепко:
— Приветствую тебя, братец! Как съездил?
Гай тяжело вздохнул:
— Тяжело, брат мой... очень тяжело всё... очень запущено. - Кивнул на Марка:
— Вот мальчика оттуда еле вырвал. Ужас, что там творится!
Луций смотрит на Марка — внимательно, но доброжелательно:
— И кем он теперь будет?
Гай понизил голос:
— Дочь вообще просила привести. Скучно ей одной. Девчонки... и то редкие вокруг неё! Ливия её... совсем, но похоже плохо ладит с нею. Вымещает иногда! А парень будет — как-то уравновесят друг друга. Она любит выше других себя считать, брат мой, и слабаков-раскисляев терпеть не может. Но Марк — явно не из таких. А она... научится управлять тем, кто посильнее, но и в норму придёт. Не из тех Лу, кто влюбляться до потери своего лица будет — скорее научится ценить достойного. Расти может и как женщина будет, ну а там посмотрим.
Луций слегка нахмурился:
— А ты не боишься, Гай, последствий? И что подумают?
Гай улыбнулся устало, но твёрдо:
— Нет, пока всё под контролем. Мальчик доказал свою силу — защитил меня по дороге от разбойников. И обещал мне клятвенно дочь защищать. И притом — «не позволять себе лишнего с ней, но верно служить». Тронут я был, братец. На качелях её первый вечер качал, розу подарил и посадил! … Грек всё-таки, в рабство по недоразумению попал. Надеюсь, жив буду — свободу дам. А может и усыновлю даже... не знаю.
— Ну и как он ей? – спросил брат.
Гай понизил голос, с усталой улыбкой:
— Ты знаешь, рабом его даже не считает. Но она умеет… Она здесь даже, Луций, рядом в портике. Напросилась взять её тоже. Переживает за меня! И за него. — кивнул на Марка. — Но и цену себе знает. Знает, что можно, а чего нельзя. Но говорит: он МОЙ человек — так и подчеркнула, — а значит нуждается в моральной поддержке. И он оценил! А если что не то с его стороны, — ну ты ж её знаешь, братец, она просто ВЗГЛЯДОМ убьёт! - Оба рассмеялись тихо.
— Да уж знаю, братец Гай! Твоя Лу — лед и огонь одновременно!
— И ещё зеркалами своими всякими, и всеми её весталочьими штучками. – добавил Гай. - Да я и сам её боюсь иногда! Эта милая девочка, братец, эта юная Венера из Петра-ту-Ромиу, представляешь, мне чуть руку не прокусила из-за разбитого зеркала!
- Даже так? – спросил изумленно Луций.
- Она на Ливию, когда та убиралась и случайно разбила, просто озверела, замахнулась, чтобы бить. – Но я перехватил и схватил за руку! Сказал «в моем доме человек не смеет ударить человека, поняла?» - вот она мне и в руку и вцепилась! – усмехнулся Гай. – но тут же добавил с грустью:
- Звереет она одна, боюсь. Вокруг либо пожилые слуги и бабушка Лутация. – души в ней не чают, но… скучно ей. Ливия… ну вот сказал. Подруги и друзья из так сказать благородных семейств? – Ну увидишь ты сейчас, братец, отцов этих семейств. Дети, увы, часто недалеко ушли. Но самых лучших все же приглашу на ее День! Дружит, но так себе… Не ее, как правило. Дикарка! А вот Марк – огонь, ее так ее! – усмехнулся снова Гай. - Вот шрам ещё не прошёл. — рассмеялся тихо, показывая руку. — Даже от остийских разбойников лишь царапина была.
В этот момент солнечный зайчик запрыгал по лицу Гая — и скользнул по руке, точно по шраму. - Гай улыбнулся:
— Ну вот, братец. При парне не посмеет! А с ним тем более. Он не раб по духу! Да и оттает её горячее, но замёрзшее после смерти матери сердце. – сказал он и легонько хлопнул брата по плечу. — В общем приходи тоже 20-го на день рождения её — с твоим Антонием, моим племянничком. Посмотришь на них обоих. Любо-дорого!
Луций кивнул и улыбнулся:
— Ты грамотно и ловко придумал, братец! Ты врачуешь души двоих детей! И боги возблагодарят тебя за это.
Затем Гай обнялся по-братски и с Корнелием Тулием — старым другом, отцом Квинта. Тот прошептал:
— Рад тебя видеть живым, Гай. И подтверди: на день рождения Лукреции — мы с Квинтом будем? Мальчик уже считает дни.
— Конечно, брат мой. И ты, и Квинт — почётные гости. Лу будет сиять.
Зал заседаний Курии Юлии постепенно заполнялся сенаторами и другими важными лицами.
Появился Гней Аквиний — полноватый темноволосый господин, ровесник Гая, с бегающими глазками и маслянистым лицом. Он отличался тем, что произносил в Сенате патриотические или нравоучительные речи — любил много говорить о религии, о нравах, проявляя живой интерес к различным внебрачным связям других, к «воспитанию молодёжи» — особенно по части всевозможных запретов: на алкоголь, на «чуждую» литературу и философию, на «либеральничанье», как он говорил, с рабами. Но при этом не поддерживал особые жестокости и садизм, но подчёркивал: «это, конечно, прискорбно, и всё дело в нравственном воспитании римлянина, но в конечном итоге — дело хозяев».
При этом он проявлял неуёмную деловую активность, а других часто корил: «кто не рискует, тот не пьёт фалернского», — говорил он, упорно пытаясь вовлечь собеседников в различные рискованные авантюры, в которых почему-то выигрывал только он один. И про него среди сенаторов появилась шутка: «все рискуют, а фалернское пьет только Гней». Любил ввязываться в долги, а потом обвинял кредиторов в «неприличии» и «навязчивости».
При этом про него поговаривали, что он мастер строить сооружения немыслимых размеров, особенно термы и бани там, где для них совершенно нет условий: в глухих альпийских деревушках на склонах гор, в египетской пустыне. А про его планы о застройке этими термами греческого побережья, и особенно древнего Коринфа, да так, что некоторые из этих «недостроев» даже заслоняли путешественникам виды на великолепные древние сооружения, или мешали окрестным рыбакам, ходило много разговоров. Впрочем, к «коринфским делишкам» и вообще к этому «банно-речевому водолею», как его прозвали, мы ещё вернёмся — и он сыграет одну из самых роковых ролей в жизни наших героев.
Аквиний подошел с масляной улыбкой:
— Дорогой Гай! Как Сицилия? Надеюсь, мои патриотические проекты там тебе понравились? А долг я тебе скоро верну — на богоугодные дела нужны средства.
Флавий ответил холодно:
— Проекты твои, Гней, мы ещё обсудим. А долг... да, не мешало бы.
Николаус Флакк (фламен Марциалис, ~50 лет, высокий, жилистый, орлиное лицо, светло-голубые глаза, седеющие волосы, пышные усы) уселся на почётное место. Просверливает Флавия взглядом, потом Марка — губы сжаты. Привстаёт, говорит негромко, но чеканно:
— Приветствую вас, сенатор Гай Флавий Лентулл. Да воссияет всемогущий Марс над вами в знак поддержки ваших богоугодных дел для великого Рима!
Потом бросил беглый взгляд на Марка — насмешливый, но с покровительственной теплотой. Марк «услышал» невысказанное: «Не бойся, парнишка, не съем я тебя». Но почувствовал — мысли холодные.
— Прошу извинения за инцидент у таверны на Via Ostiensis. – сказал Флакк Флавию. - Мои люди перестарались. Но они ревностно блюли закон — в том числе и вами, уважаемый Гай.
— Приветствую вас, достопочтенный фламен Марциалис. – ответил тот. - Да пребудут с вами и вашими собратьями все боги Рима, и да уберегут от ошибок.
Флакк уселя на свое место с холодной улыбкой.
Глава 10. В Сенате
Пизон открыл заседание:
— Слово имеет сенатор Гай Флавий Лентулл — о делах в провинции Сицилия.
Флавий встал, достал из большой походной кожаной сумки свитки, положил на трибуну:
— Достопочтенные отцы-сенаторы! Сицилия — хлебная корзина Рима. Но сегодня она истекает кровью. Не от войн, не от пиратов — от рук тех, кто должен её охранять. Вот податные списки (он развернул свиток) — завышены втрое. Вот письма декурионов из трёх городов — о незаконных конфискациях земель. Вот денежные отчёты квестора — несоответствия на сотни тысяч сестерциев. Вот образцы статуй и ваз, вывезенных Помпонием якобы «для Рима» — на деле для его виллы. Это не ошибки. Это система! Свободных сикулов и греков обращают в вечное долговое рабство — «контракты» становятся цепями. Суды превращены в фарс. Рабы — в полном аду! Да, рабство — наша система, и рабы были всегда и везде, но Сенека учил нас: «Они рабы? Но они и люди. Они рабы? Нет, они младшие друзья». Но то, что я наблюдал там, абсолютно противно слову богов и духу человеческому! Сицилийские так называемые «отцы» и «наместники» тайно торгуют с киликийскими пиратами! Награбленным хлебом, вином, оливковым маслом, шерстью... и рабами! Представляете, господа: они похищают свободных граждан и подданных Рима — гордых эллинов — и продают их в рабство! Немыслимо! Неслыханно! А Рим недоедает, потому что зерно идёт не в аннону, а в карманы клики. Греция теряет своих лучших сыновей и дочерей. Они манипулируют декумой — занижают урожай, обирают фермеров, чтобы хлеб Рима тёк в их карманы, а не в амбары империи! Они грабят храмы богов — статуи, сокровища, священные дары — вывозят в Рим, оскверняя не только Сицилию, но и волю бессмертных! Это не правление — это разбой под тогой сенатора! Я видел это своими глазами. И привёз не только бумаги — привёз свидетеля. Мальчика Марка из Коринфа! - Флавий произнёс эти последние слова специально громко, и в этот момент, на другом конце портика, Лу достала своё зеркальце-сердечко. -Этот отрок пережил то, что не должен переживать ни один ребёнок Рима. Прошу председателя дать ему слово — коротко, но от сердца. Пусть сенаторы услышат правду из уст того, кто её выстрадал. Солнечный зайчик из глубин Портика Гая и Луция скользнул по лицу Гая — точно по щеке, как ласка дочери. Гай улыбнулся, едва заметно, но тепло. Затем зайчик запрыгал дальше и коснулся лица его брата Луция. Тот машинально заслонился рукой, но потом опустил ладонь и улыбнулся широко: «Откуда он мог взяться? Кто его пустил? …Может быть загадочная племяшка? Да, забавно она эту довольно мрачную атмосферу разряжает», — подумал он. Два брата переглянулись, и в глазах мелькнуло одно: свет дома, свет Лу. Так название портика приобрело своё новое значение и новый смысл. Даже Пизон заметил — и уголки губ дрогнули в улыбке, прежде чем стукнуть жезлом:
— Тишина! Слово предоставляется отроку…Но тут зал зашептался. И вдруг с места встал Гай Валерий Мессала — худощавый, нервный сенатор лет сорока с загорелым лицом, латифундист из окрестностей Сиракуз, клиент Помпония, с южным акцентом и масляной улыбкой, но со злыми глазами:
— Прошу слова, господа сенаторы! - Пизон кивнул. - Мессала произнёс громко, с пафосом:
— Ложь всё! А наша благодатная и трудолюбивая Сицилия, верная традициям братства и благочестия, — надежная опора Рима! Ну а вытаскивать сюда в качестве так называемых «доказательств» какого-то жалкого раба, а тем более малолетнего — это верх бесстыдства, господин Флавий Лентулл!
Зал взорвался выкриками — часть закричала «позор!», часть — «пусть говорит мальчик!». Но тут Флакк, с места, с холодной улыбкой произнес:
— Верно сказано, коллега! Раб — не свидетель.
Аквиний, поддерживая, съязвил:
— «Марк из Коринфа» видите ли!
Корнелий Тулий вскочил:
— Молчите! Сицилия — опора Рима, когда она честна! Но то, что мы услышали, это позор всей империи!
Аплодисменты — громче выкриков.
Пизон застучал жезлом:
— Тишина! Слово предоставляется отроку Марку — как свидетелю.
Марк встал, ноги его задрожали, лицо было бледное, но зайчик Лу, пробежав по колоннаде, отплясывая по мрамору пола и потолка, играя бликами по полированной бронзе на венцах колонн портика и по витражам в окнах, влетел в зал и заскользил по щекам и носу Марка, лаская и его глаза. Он почувствовал тепло и понял: она здесь, рядом с ним!
— Достопочтенные сенаторы! — начал Марк несмело. — Я Марк из Коринфа. Мне было десять лет, когда меня взяли в рабство. Я был простым рыбаком, как отец и брат. Мать чинила снасти, готовила для деревни и пела песни на праздниках. Младшая сестра помогала ей и играла на пляже. Мы жили мирно, своим трудом, радовались жизни — даже небогатой — и не делали людям зла! – Он сделал паузу и сглотнул. - Но однажды ночью на деревню напали пираты! Огонь, крики, стоны, боль... Отец дрался рыболовным ножом и погиб, защищая семью. Мать пыталась заслонить сестру — её сбили с ног и уволокли. Больше я их не видел. Запомнил только последний взгляд матери...Я побежал в горы — меня поймали, заковали, посадили на судно «Весёлая Мурена». В трюме много людей в цепях. Хлеба почти не давали — соленую рыбу, от которой жажда, воды — мало. Несколько умерло — бросили за борт. Потом — Сицилия. Нас распродавали в скалистой деревушке. Важный господин — чиновник наместника, Гай Помпоний — купил меня. Каменоломни! От зари до зари! Спали в сараях на соломе. Кормили сырым ржаным хлебом, вода — бутыль на тридцать человек в день. За хлеб или товарищу — наказание. За кусок старику Аэцию — меня приковали к скале. Три дня без еды, без воды! – Зайчик меж тем ярче на его лице, и голос Марка отвердел. – Стражник, - продолжил он, - сказал: «Дура лекс сед лекс» — жёсткий закон, но закон. Но закон не должен убивать ребёнка за добро! Разве есть такой закон? Или Помпоний придумал, чтобы держать в страхе? Я не лгу. Стражники били — да. Но один дал воды и хлеба — спасибо ему. Помпоний не пытал железом — но голод и жажда пытали. – Голос Марка усилился. - Тогда я стал молиться всем богам. Долго — Марсу, своему покровителю. Но показалось, что Марс оставил меня. – фламен Николаус Флакк на скамье заёрзал и бросил недовольный взгляд. – Тогда, - продолжил Марк, — Афине-Палладе, сильной и мудрой. Думал, она даст силы выжить. Ночью являлись видения — может, её. Потом забытьё... А потом господин Гай Флавий Лентулл спас меня, когда я был почти мёртв. Он — как отец. Лукреция — как свет. Она весёлая, добрая... она будет великой — она уже великая! – Он засмущался, зайчик ярче заиграл по глазам. - Они научили: Рим может быть добрым. Прошу правды. И свободы — для себя и для тех, кто ещё на Сицилии. Особенно для детей. – И продолжил тише, смущённо. - Ой, я ничего не нарушил? Я стараюсь ничего не нарушать... Если это только не «дура лекс» — так я слышал у Помпония! – Он выпрямился и произнес громче, с надеждой: - Спасибо за слово! Да благословят вас боги на добрые и мудрые дела! - Марк сел.
На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Затем — взрыв. Несколько голосов с мест, по-видимому, сторонники Мессалы, Аквиния и Флакка:
— Мелкий раб слишком много позволяет себе!
— Дерзость! Раб поучает сенаторов?!
— Позор — гречонок из Коринфа в священных стенах!
- Вот плоды либерализма. – тихо, сквозь зубы процедил Флакк с холодной усмешкой. – Раб судит законы Рима! - Но при этом внимательно оглядел зал, стараясь разглядеть каждое лицо, как будто пытаясь вычислить что-то.
Сицилиец Мессала вскочил, с багровым лицом и гремящим голосом:
— Эй, мальчик, послушай! Что ты мелешь?! Какой еще хлеб для старика? Как ты смеешь клеветать на уважаемого Гая Помпония, который вам, рабскому отродью, как отец был?! Тебя за лень наказали — и за воровство хлеба у товарищей! - Он повернулся к Флавию и затряс указательным пальцем: — Господин Флавий Лентулл!!! Вы кого это здесь притащили? Такая провокация и такое шельмование нашей славной Сицилии вам даром не пройдёт, так и знайте!
Зал взорвался выкриками:
— Позор!
Флавий встал — холодно, голос стальной, но громкий:
— Умерьте свой пыл и гнев, господин Мессала. Мальчик же подчеркнул, что Помпоний, не пытал его железом. Ну и про доброго стражника упомянул, что дал ему хлеб и воду. Хотел бы всех очернить, такого бы не упоминал. Марк приучен ещё с... нашей братской Эллады, между прочим, господин Мессала, и из своих рыбацких традиций, помнить добро. А я лишь укрепил его в этом. Ну а обвинить бывшего рыбака в лени и тем более в краже у товарищей — это знаете ли... за гранями додэкаэдра, камня познания! И кстати, он грек, как подчёркиваю. - Не варвар! – возвысил голос сенатор Флавий. — А как вы посмотрите, уважаемый сенатор Мессала, - продолжил он, - что так называемые отцы вашей благодатной Сицилии... нелегально торгуют с киликийскими пиратами!!! – крикнул Флавий на весь зал. – Злейшими врагами Рима! И в том числе и рабами! – взмахнул он кулаком над головой. - Неслыханный позор! – он повернулся к Марку и продолжил уже мягче: — правда, Марк? Ну такое ж ты б не стал выдумывать про похищение тебя пиратами из-под Коринфа и про гибель отца, рыбака. — Флавий склонил голову. — Да пребудут с ним всеблагие боги Олимпа. - У Марка по щеке потекла слеза. - Зайчик Лу засиял ярче на его лице. – Марк, я обещал тебе это, ну ты помнишь. – подмигнул Флавий ему. - И здесь лучшее место! – Зал ахнул. – Можно ли попросить всех встать, господин председатель? – обратился Флавий к Пизону.
Тот кивнул и встал первый. За ним – быстро и Флакк. Оглядываясь на него, и Аквиний. Остальные более охотно. И даже Мессала, нехотя, встал.
Но затем последний попытался продолжить атаку:
- Ну хорошо. – процедил он. – Наш великий сенат настолько впал в сентиментальность, что устраивает этот слезливый цирк с вставанием из-за каждого сопляка-раба, но какая связь?! Какая связь между разбоем пиратов где-то в Греции и их присутствием в нашей славной Сицилии? Где доказательства, господин Флавий?
- Это клевета и провокация! – вскричал Аквиний. – Пираты пиратами. И мои термы на коринфском побережье тоже пострадали от их набегов. Но причем тут славная Сицилия? Не много ли вы, господин Флавий, позволяете этому вашему… «как равному» - съязвил он
Корнелий Тулий встал, голос загремел:
—Этот ребёнок говорит правду, которую вы боитесь услышать! Рим ценит честь, от кого бы она ни исходила!
В зале продолжился шум.
- Тишина в зале! – закричал Пизон. – Господин Флавий Лентулл, у вас имеются доказательства присутствия пиратов на Сицилии?
- Доказательства? – ответил Флавий. – Вот они! – и Флавий достал из своей походной кожаной сумки какую-то ткань, и поднял ее над головой, и затряс ею.
Все пригляделись: это был обрывок белой ткани с нарисованным на ней черным хвостом какой-то рыбы. Это был хвост мурены.
- Вот это! – вскричал Гай Флавий. – Это с «Весёлой Мурены» - пиратского судна, пришвартованного в тайной самодельной верфи, в бухте между Катанией и Сиракузами, - видимо потрепавшийся и порванный кусок паруса, который пираты выбросили там, заменив на новый, и который мне любезно предоставил один из местных жителей, - он просил не называть его имени. И это как раз тот корабль, на котором они незаконно привезли в рабство на Сицилию как раз моего …подопечного Марка, похищенного из Коринфа!
Зал ахнул. Воцарилась тишина. Сенатор Мессала развернулся ссутуленной спиной и со взглядом, устремленным в пол, поспешил поскорее покинуть зал курии.
Корнелий Тулий встал первым:
— Вот правда, господа! Сицилия — опора Рима, когда честна. А когда торгует с пиратами — позор!
Брат Флавия, Луций, встал рядом:
— Брат мой прав. Мы не против Сицилии — мы за Рим!
Другие сенаторы, и их было большинство, прокричали:
— Расследование!
Кто-то продолжал выкрикивать: «зачем?»
Но аплодисменты перекрыли выкрики!
Пизон застучал жезлом по полу:
— Тишина в зале! Стены священного Сената запомнят твои слова, отрок. – обратился он к Марку. - Рим ценит правду, смелость и честь — кто бы их ни проявил. Садись на своё место. И пусть ему принесут воды!
Служитель принес Марку кубок — он стал пить и глаза засияли. Зайчик Лу на его лице — как поцелуй.
Пизон:
— Кто имеет что сказать? Тут прозвучали очень серьезные обвинения, и подкрепленные весомыми доказательствами.
Все замолчали.
Первым встал Флакк, медленно, как филин. Чеканным, звенящим басом он произнес:
— Во-первых, отрок очень смел! И может даже слишком смел. Но... в нём говорит голос богов! Голос его древней Эллады. Голос Ареса — или нашего Марса! И наше дело — дело Рима — лишь направить мысли и душу этого смелого отрока в правильное русло. Как в такое, в каком течёт Тибр после бурных Апеннин! Господин Флавий, я, в присутствии всего Сената, прошу вас после заседания предоставить мне этого вашего отрока для прохождения с ним, прямо здесь, в приделе, обряда посвящения великому Марсу. – Флавий тяжело вздохнул и опустил голову. Марк тоже.
- А во-вторых, - продолжил Флакк, надо провести расследование в Сицилии! Похоже, в ней зародилась и созрела язва измены! – зловещим голосом произнес он. – Что думаете, господин председатель? Что думаете, господа сенаторы?
Гней Пизон встал:
- Итак, на повестке у нас вопросы:
- об отправке судебных представителей с должным сопровождением из когорты легионеров в наиболее проблемные сицилийские города — господин Флавий Лентулл, передайте мне их список, пожалуйста;
- проведение тщательного расследования в первую очередь дел в хозяйстве Гая Помпония;
- проведение процедуры освящения этого зала во имя Марса — да, господин фламен? – посмотрел он на Флакка. — Ну а что касается посвящения этого отрока, то это уже конечно ваша, господин Марциалис, прерогатива, не сенатская.
Вбежал запыхавшийся гонец, упал на колени, еле поднялся:
— Сицилия! Там засуха! Пожары! И... мятежи! - И упал с этими словами на пол. Сенаторы помогли ему встать.
Встал снова Флакк. И вдруг на него упал солнечный зайчик (Лу случайно направила — до этого он мирно блуждал по колоннам и витражам). Флакк не заметил, или принял за «знак». Он воздел руки к небу, а глаза стали как оловянные:
— Я вижу! Великий Марс видит! Юпитер видит! И блистательная, непобедимая Минерва видит. Да, Сицилия в огне! ...И вилла Помпония в огне. Сам Помпоний... кажется вообще пропал. Видимо, высший суд свершился по воле богов. И нам остаётся лишь смиренно принять это. - Зал притих.
...А во внезапно возникшей, мертвенной тишине, эхом длинного портика раздалось тихое хлопанье в ладоши, будто детские. Марк, бледный, как мрамор, поднял глаза к потолку зала — к расписному небу, где боги смотрят вниз. Потом перевел взгляд в колоннаду. Зайчик снова коснулся его лица — тёплый, живой, как …Её рука. Губы Марка едва зашевелились. И по ним можно было прочитать: «Lu-trosis» (освобождение, искупление).
Пизон встал, голос твёрдый:
— Боги говорят ясно. Но Рим говорит законом. Поэтому вношу поправку: на Сицилию придётся прислать не только когорту для охраны наших представителей, но, по-видимому, три легиона — для усмирения мятежей! Но законная римская справедливость и воздаяние за злые дела коснутся как мятежников, так и злокозненных мздоимцев, расхитителей и высокопоставленных изменников. Голосуем по всем трём пунктам.
Голосование прошло почти единогласно. Флакк, Аквиний и ещё несколько сенаторов... благоразумно воздержались по первым двум. Заседание закочилось. Сенаторы стали расходиться.
Флавий Лентулл подтолкнул Марка к выходу. Но дорогу им перегородил Флакк — высокий, с холодной и хитрой улыбкой:
— Господин Флавий, вы обещали. Отрока — на освящение. Ну а вы, господин сенатор, также можете проследовать в Священный Придел.
Флавий тяжело вздохнул, но кивнул. Марк побледнел, но поплелся вслед за Флакком. Но сердце тихо пропело: ;;;;;;;;.
Тем временем, совсем рядом, Лу на лавочке отложила свитки «Одиссеи». Она захлопала, а затем показала пальцами знак V! Астерикс, возвращавшийся с поской и пирожком, сказал:
— Скоро всё закончится, моя юная госпожа. Я вижу, вы чему-то радуетесь? И даже знак V показали?
— Да так, Астерикс. – улыбнулась Лу. - по-моему, это Справедливость! - Lutrosis! - почему-то повторила она тоже. А потом... побледнела, будто что-то почувствовала, и прошептала:
— Держись, Марк! Я всё равно с тобой. Даже если «зайчик» не достанет. И не только Марс, но и Минерва с тобой! А она по рангу всё-таки выше...
Глава 11 Гай Флавий в Сицилии
Оставим пока юного Марка на пороге Священного придела Марса, примыкающего к Портику Гая и Луция, куда фламен Николаус Флакк Марциалис настойчиво позвал его для некоего таинственного обряда посвящения. Оставим здесь и его покровителя Гая Флавия Лентулла, который также был приглашён на эту странную и непонятно зачем нужную процедуру, но вынужден был пойти — положение и разность в статусе с достопочтенным фламеном обязывали.
Вернемся теперь на несколько месяцев раньше. Когда сенатор Гай Флавий Лентулл ступил на землю Сицилии в порту Мессины, солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в цвет старого вина. Трирема «Римский Орёл», на которой он прибыл с небольшой свитой — двумя ликторами, писцом и десятком доверенных клиентов, — мягко коснулась причала. Воздух был густым от запахов соли, смолы и жареного осьминога с ближайших жаровен.
Мессина встретила его не парадными криками, а насторожённым молчанием. Декурионы города — местные магистраты, в большинстве своём греческого происхождения — выстроились на пристани в белых тогах с пурпурной каймой, но лица их были напряжены. Они знали, зачем прибыл римский сенатор. Слухи о решении Сената уже разлетелись по острову быстрее, чем чайки над проливом.
Флавий сошёл по трапу твёрдой поступью. За спиной — ликторы с фасциями, символами власти. Перед ним — глава мессанской курии, пожилой грек по имени Дионисий, с седой бородой и глазами, в которых читалась усталость веков.
И тут следует дополнить, что вслед за Флавием с борта «Римского Орла» сошел неприметный человек в сером плаще, который будет следовать за ним по всей Сицилией и тщательно запоминать, а то и записывать все его действия. Ему было ранее сказано: «господину сенатору препятствий не чинить, но и не содействовать, ибо каждый шаг его будет оценен по делам его по возвращении в Рим - самим Великим Марсом, и нами», - так напутствовал его фламен Марциалис.
— Ave, domine senator, — произнёс Дионисий по-латыни с сильным акцентом. — Сицилия приветствует тебя. Да хранят тебя боги.
— И тебя, почтенный Дионисий, — ответил Флавий, пожимая протянутую руку. — Я здесь не для празднеств, а для дела. Сенат поручил мне установить истину.
Дионисий слегка побледнел, но кивнул. В тот же вечер, в претории Мессины, за скромным ужином из оливок, свежего хлеба, жареной рыбы и местного мамертинского вина, Флавий начал собирать первые нити. Декурионы говорили осторожно. О «неурядицах» в латифундиях. О «случайных» конфискациях земель у мелких собственников. О том, как декума — законный налог зерном — иногда «по ошибке» завышалась. О статуях, исчезавших из храмов. О рабах, которые «сами сбегали», а потом их ловили и наказывали. Но в глазах говоривших, Флавий читал страх. И знал: настоящие слова скажут не здесь, за столом, а в тёмных улочках, в домах вдов, в каменоломнях под покровом ночи.
В Мессине Флавий заказал небольшую карету, вполне подобающую его сенаторскому статусу, но достаточно скромную — тёмно-коричневую, без особых украшений, кроме небольшой бронзовой тринакрии на дверце: голова Горгоны с тремя согнутыми ногами, древний символ острова, известный ещё со времён греческих тиранов Сиракуз и сохранившийся до наших дней как знак Сицилии.
На кочо сидел черноволосый мужчина с короткой, но густой чёрной бородой — то ли сириец, то ли грек. Он представился:
— Бар-Зосим, господин. К вашим услугам. Ну или зовите просто Зосимом. — Куда путь держим, господин? — спросил он, когда Флавий устроился внутри, а свита разместилась на лошадях рядом.
— Сперва в Палермо? — спросил Зосим.
- Нет, — ответил Флавий, глядя в окно на удаляющийся порт. — Сначала в латифундии близ Лилибея. Там, говорят, самые большие плантации Помпония.
Зосим хлестнул лошадей, и карета тронулась по пыльной дороге вдоль моря:
— Эх, кто в Палермо не бывал, тот Сицилии не видал, — проворчал он с улыбкой, но тут же добавил тише: — Полюбуйтесь, господин! Благодатная и древняя у нас земля, хранимая богами и ласкаемая солнцем. Сокровищ тут немерено — под землёй, на земле и в небесах. Народ радушен и гостеприимен, но только вот... - Он понизил голос, оглянувшись, будто боялся, что даже ветер донесёт слова: — ...за каждой улыбкой и за каждым приветливым словом слёзы и боль прячутся, миру неведомые. Рабы стонут в каменоломнях, свободные фермеры теряют землю из-за «долгов», а хлеб, который должен кормить Рим, оседает в амбарах тех, кто правит от имени Империи... - Флавий кивнул, не перебивая.
Карета катилась дальше. По сторонам — золотые поля, оливковые рощи, далёкие силуэты Этны. Красиво! Обманчиво спокойно. Флавий задумчиво постучал пальцами по подлокотнику:
— Зосим, — окликнул он кучера. — Сворачивай на Палермо. Сперва официальная часть. Я не хочу, чтобы меня обвинили в том, что я веду расследование тайно, как какой-нибудь доносчик.
Кучер удивлённо оглянулся:
— В Палермо, господин?
- Да, в Палермо вези, прямо к проконсулу!
Сатурнин — полный, румяный мужчина лет пятидесяти, в тоге с широкой пурпурной каймой проконсула, сидел в кресле курульном под портиком претории. Рядом — квестор Камерин и легат Тавр, оба напряжённые.
— Что желаете осмотреть в первую очередь, достопочтенный Гай Флавий Лентулл? — спросил Сатурнин с притворной учтивостью, разводя руками. — Панормский рынок? (Или палермский, как теперь некоторые зовут — привычка местных финикийцев). Местный главный амбар зерна? Или развалины древнего греческого храма Геры — на предмет сохранности статуй и ваз, раз уж вы об этом в письме Сената упоминали? Он усмехнулся уголком рта. — Или просто в наш храм Юпитера — он же бывший греческий Зевса, но более поздний, — чтобы помолиться и принести дары? А может... — Сатурнин повеселел, глаза заблестели, — просто в баньку с дороги? В Термы Венеры и Вакха, где вином угощают и... если возникнет таковая потребность, девочки-гетеры у нас отменные! - Он подмигнул. — А знаете, кто эту красоту здесь построил? Ваш коллега-сенатор Гней Аквиний — он-то любитель бань. Хотел было размахнуться на целый квартал Панорма — дворец воды, вина и любви. Мы-то знаем, он мастер на такие штуки: собрать с миру по нитке, а нитки — себе. Но здесь уж наша власть — мы такого не дали. Заведение больших размеров, но не безумных. Всё достроено, доход приносит. И господину Аквинию лично, и нам, верным хранителям Сицилии, и Риму — да хранят Вакх, Венера, Гера и Юпитер его дни от Ромула и до конца всех веков, которого не будет никогда! - Сатурнин откинулся в кресле, ожидая реакции.
Флавий стоял прямо, лицо каменное:
— Благодарю за гостеприимство, проконсул Сатурнин, — ответил он холодно. — Но я здесь не для развлечений и не для молитв. Сенат поручил мне установить истину о декуме, о землях, о статуях и о рабах. Начнём с амбаров зерна — всех реестров за три года. Затем — списки закупок рабов в портах. И список конфискаций земель у свободных граждан. - Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Сатурнину. — А термы Венеры и Вакха... оставим господину Аквинию! Когда он сам приедет объяснять, откуда у него средства на такие «дворцы».
В претории воцарилась тишина. Квестор Камерин кашлянул. Легат Тавр отвёл взгляд. Сатурнин улыбнулся — но улыбка вышла кривой.
— Как прикажете, сенатор. – ответил он. - Всё будет предоставлено... в своё время.
Флавий кивнул ликторам. — Тогда начнём сегодня. Время не ждёт.
Он вышел из претории — спина прямая, шаг твёрдый. За спиной — шепот чиновников. А в голове — слова Зосима: «за каждой улыбкой — слёзы».
Флавий, сопровождаемый двумя ликторами (кучер Зосим остался снаружи с каретой), вошёл в огромный амбар на окраине порта. Воздух был тяжёлым от пыли зерна, запаха плесени и моря. Высокие своды, ряды мешков, деревянные лестницы к верхним ярусам. Рабы в поту таскали корзины, надсмотрщики покрикивали. Управляющий амбаром — Гай Тербий, толстый римлянин лет пятидесяти с красным лицом и влажными руками — вышел навстречу, кланяясь:
— Сенатор Лентулл! Честь для нас. Всё в порядке, как видите. Полные закрома — Сицилия кормит Рим!
Флавий молча прошёлся по проходам, потрогал мешки, заглянул в несколько, поднялся по лестнице, осмотрел верхние ярусы. Глаз у него был наметан — годы в армии, инспекции в провинциях. Затем вернулся к Тербию:
— Списки поступлений и расходов. Все за последние три года. Сейчас!
Тербий побледнел, но кивнул рабу-писцу. Принесли свитки. Флавий развернул их на столе, сверил цифры с видом амбара. Молчание длилось долго. Наконец Флавий поднял глаза — холодные, как сталь:
— О боги! — воскликнул он громко, чтобы услышали все вокруг. — По моему, на самый скромный взгляд, здесь значительно меньше. Внешне солидно — мешки, пыль, суета. Но у меня глаз наметан: судя по всем этим бумагам, здесь должно быть десятки тысяч модии зерна, а на деле — дай Юпитер милостивый — едва ли пара тысяч! - Он ткнул пальцем в свиток. — Вот здесь: поступило от декумы с восточных латифундий — двадцать тысяч модии. А в амбаре — пустые ярусы на половину. Куда делось остальное, господин Тербий?
Тербий вспотел, вытер лоб краем туники:
— Господин сенатор... ошибки в учёте, наверное... мыши... жара... потери при перевозке...
— Мыши съели семнадцать тысяч модии? — Флавий усмехнулся холодно. — Или, может, кто-то «потерял» их в своих амбарах? В карманах? В трюмах кораблей, идущих не в Остию, а в частные виллы?
Тербий опустил глаза. — Я только управляющий, господин... приказы сверху...
— Сверху — проконсул Сатурнин? Или его «друзья»? — Флавий повысил голос. — Записывай, писец: недостача подтверждена лично мною, Гаем Флавием Лентуллом. Копия — в Сенат. И ещё одна — самому принцепсу, если понадобится.
Рабы в амбаре замерли. Надсмотрщики переглянулись. Один из рабов — старый сикул — едва заметно улыбнулся в бороду. Флавий вышел из амбара. Солнце слепило. В душе — гнев и решимость. «Это только начало», — подумал он.
Флавий завернул за угол какого-то приземистого и неказистого здания перед Главным амбаром – по-видимому сторожевого здания или/и склада с необходимым инвентарем и инструментами, в боковой двери которого размещалась небольшая конюшня, около которой Зосим поставил карету, чтобы, в том числе и покормить лошадей. И тут почувствовал, что за его спиной кто-то бежит, тяжело дыша.
- Господин! - услышал он за спиной чей-то хриплый голос. - Гай обернулся. И увидел того самого пожилого раба-сикула, с худощавым лицом. Тот подбежал к нему, испуганно оглядываясь назад, и потом бросился на колени:
- Господин, дайте лепешку хлеба, если есть! Или... хотя бы пять сестерциев. Не ел целый день, и вчера только один раз. Только воду пил!
- Да встань, дорогой, ну не надо унижаться так! – ответил сенатор. - На, возьми десять сестерциев, - ответил Флавий.
- Спасибо, спасибо вам, господин, - да пусть боги благословят и вас, и весь Рим! - и бросился целовать его руки.
- Да встань ты наконец! Не надо такого! - возмутился Флавий. - Я не женщина все же, чтобы мне руки целовали. - Это более пристало. - И более мягко: - встань, почтенный старик, я тебя не обижу. – И добавил шепотом: - может есть у тебя, что мне сказать? Ты может это хотел? А не только попросить еды или денег?
Старик вскочил на ноги и потянулся к уху Флавия:
- Попробуйте запомнить, господин, мои слова. Итак: зерно, Эркте (нынешнее Монте-Пеллегрино), мурена, лихие люди, новые рабы. - Запомнили, господин? Еще раз: зерно, Эркте, мурена, лихие, рабы! Первое в обмен на последнее... И уходите, не оглядываясь! - Он боязливо посмотрел по сторонам.
«Гмм...» - подумал Флавий. - вот и загадка! Да и разгадка ясна.
- Зосим! Лошади готовы? Выезжаем!
Тот вывез лошадей, запряженных в карету. И только Гай вскочил на подножку, и захотел закрыть за собой дверцу, так услышал с другой стороны этого здания чей-то истошный крик:
- Помилуйте! Я только попросил хлееба! Я только попросл хлеееба! Я ничего не сказал! Аааа! Не бейте! Пощадите! Во имя всех богов пощадите! Аааа!
Флавий соскочил с кареты и мигом побежал в сторону кричащего. Над стариком стояли два здоровенных стражников и пинали его ногами, - тот катался по земле...
Флавий соскочил с кареты и мигом побежал за угол здания — туда, откуда доносился крик. Там, в пыльной тени стены, два здоровенных стражника — широкоплечие, в грубых туниках, с дубинками на поясах — пинали лежащего на земле старика-сикула. Тот свернулся клубком, закрывая голову руками, но стоны вырывались хриплые, прерывистые. Один из стражников замахнулся ногой для нового удара.
— Стойте! — рявкнул Флавий голосом, привыкшим командовать легионами.
Стражники замерли, обернулись. Увидели тогу с сенаторской каймой, ликторов с фасциями, бегущих следом, и побледнели.
— Сенатор... господин... — пробормотал старший, опуская ногу.
Флавий подошёл ближе, лицо каменное:
— Именем Сената и Народа Рима приказываю: отойдите от этого человека. Немедленно!
Стражники отступили, бормоча извинения. Старик лежал на земле, тяжело дыша, кровь текла из разбитой губы. Флавий опустился на колено, осторожно приподнял голову старика:
— Ты жив, почтенный? Воды!
Один из ликторов подал флягу. Старик жадно пил, кашляя:
— Спасибо... господин... — прошептал он. — Боги... вас не оставят.
— Кто приказал вас бить? — спросил Флавий тихо, но твёрдо.
Старик бросил испуганный взгляд на стражников:
— Управляющий... Тербий... сказал: «Шпионил для римлянина»... Я только... хлеба попросил...Флавий встал, повернулся к стражникам, и его глаза сверкали гневом:
— Вы били свободного человека? Или раба?
— Раба, господин... из амбарных... — ответил старший.
Затем Флавий спросил старика:
— Ты раб или свободный? И как зовут тебя?
Старик, кашляя:
— Эпиктет… раб, господин... амбарный... но раньше... свободный сикул был... долг...
Флавий повернулся к управляющему Тербию, который уже прибежал на крик:
— Этот человек — свидетель по сенатскому расследованию. С этого момента он под моей защитой. Продаёте его мне? Цена — тридцать сестерциев.
Тербий, потея:
— Но господин... он собственность провинции...
— Провинция — это Рим. А я — голос Сената. – ответил Гай Флавий. - Пишите акт. Сейчас же!
Тербий подписал. Деньги были переданы. Эпиктет — «раб Флавия». Флавий помог ему встать:
— Теперь ты свободен де-факто. Мануммиссия — в магистрате Палермо. А пока — ешь, пей и говори правду.
Эпиктет заплакал:
— Боги... благословят вас... И прошептал ещё раз: «бухта Эркте»!
Старика осторожно подняли, усадили в карету. Зосим принёс воды и хлеба. Флавий сел рядом со стариком:
— Итак, ты сказал мне слова: «зерно, Эркте, мурена, лихие люди, новые рабы. Первое в обмен на последнее». Старик кивнул слабо:
— Да, господин. Гора Эркте. Там бухта тайная... ночью корабли... с «муреной» на парусе... зерно грузят... а рабов новых выгружают. Лихие люди – пираты, с благословения... — он кашлянул, — тех, кто выше.
Флавий сжал кулак:
— Спасибо. Ты свободен. И больше никто тебя не тронет. Куда тебя отвезти? Домой?
Эпиктет помолчал, потом прошептал:
— Деревня моя... близ Акраганта... там дети мои. Жена умерла давно. А меня забрали за долги.
Флавий кивнул Зосиму:
— Меняем маршрут. Сначала — к Акраганту. Отвезём его домой.
Карета тронулась — медленно, чтобы старику было легче. По дороге Флавий дал ему ещё денег — на жизнь, на семью, если она жива. У деревни, на закате, он сошёл. Ноги дрожали, но спина выпрямилась.
— Да благословят вас боги, господин... Все боги — и старые сикульские, и ваши римские. - Он поклонился — не как раб, а как свободный человек. – Пойдемте со мной, господин. Может быть дома кто и остался! Если да, то я вас представлю и отблагодарю!
Глава 12. Сокровища – для самого сокровенного!
В доме Эпиктета была скромная трапеза: жареная ставрида, салат из трав, хлеб, настойка из ягод. Семья собралась вся: сыновья Патрокл и Аякс с жёнами Никой и Лидией, младенцы — сын Патрокла Астианакс, - три месяца, и дочь Аякса – Андромаха, - год. Остальные дети — их было ещё шестеро — отсутствовали.
Флавий спросил:
— А где остальные?
Повисла тишина. Патрокл опустил глаза:
— Отдали... в хорошие руки. Кому повезло — в слуги к римлянам. Кому меньше — в поля. За долги...
Ника добавила тихо:
— Только не Помпонию... только не Помпонию (Гай Помпоний – это был самый большой латифундист на Сицилии и владелец известняковых каменоломен).
- Лидия кивнула, отводя взгляд:
— И не на рудники. И не на виноградные прессы - там колёса на шею надевают, чтобы не ели ягоды... дети пьянеют от испарений!
Флавий нахмурился:
— А у Помпония что там?
Женщины переглянулись. Ника сказала совсем тихо, почти на ухо ему:
— Каменоломни в основном! Надрываются, долго не выдерживают. …И еще страшные вещи говорят, и что-то совсем непотребное... даже стыдно повторять.
- Группу рабов привезли года три назад на Сицилию. – сказала Лидия, понизив голос. – Пираты привезли. Так там один мальчик-грек есть, но он недавно, месяца три. До того — в полях, вроде ничего. Гордый, добрый... с товарищами делится, себя не даёт в обиду. За это били, к скале приковывали... за «дерзость», за «медлительность».
Флавий почувствовал укол в груди — будто Лу шепнула:
— Я помогу вытащить ваших детей. И тех, кто у Помпония, тоже.
Но тут Ника вспыхнула:
— Зачем вы приехали? Зачем воду мутить? Мы привыкли, терпим! Вы что-то измените? Нет!
Лидия поддержала:
— Нам здесь жить! Вы уедете, а мы останемся...
— Я сенатор Рима, — ответил Флавий твёрдо.
— Ну и что? — Ника перешла на шёпот:
— Аквиний тоже сенатор. Только бани с гетерами его интересуют. И этот еще... как филин... храмы Марса строит, поучает жить. И вы похоже тут какую-то кипучую деятельность развели? Но только зачем она нам?
Эпиктет вздохнул:
— Боги требуют смирения... Или вы хотите, как в старые смуты? В гражданские войны? Или вот двести лет назад (он имел в виду Великое восстание на Сицилии в 135 г. до н.э., жестоко подавленное римлянами).
Мужчины молчали, но кулаки сжались.
Зосим, до того тихо евший сардины, вдруг встал:
— Глупые женщины! Этот человек только что спас вашего свекра! А вы — «нам здесь жить»? У вас детей отобрали! Постыдились бы! В вас греческая кровь — героев! Поучитесь у того мальчика из Греции — он иначе воспитан.
Патрокл остановил его тихо:
— Не слушай их, друг. Они настрадались — всего боятся. А мы... мы за себя постоять попробуем. И за честь жён. - Аякс кивнул. Затем разговор перешёл на пиратов — те были «исчадия ада», не «законная» власть.
Патрокл и Аякс вызвались сопровождать Флавия. Женщины шепнули: «Будьте осторожны». Эпиктет благословил — именем Афины. Флавий улыбнулся тепло — но в душе царила грусть: «Вернуть им детей. За помощь от Эпиктета! Ну а мне — того мальчика. Для Лу. А так... бесполезно все. Терпят слишком долго» - думал Флавий. Он — не бунтарь. Римлянин. Но римлянин, который помнит: человек не должен становиться рабом — ни телом, ни душой, по крайней мере добровольно.
Позже Флавий отправился к Эркте с Зосимом, Патроклом, Аяксом и двумя ликторами — молчаливыми, исполнительными солдатами Септимием и Октинием. На спуске к морю ликторы остались охранять карету — Флавий заплатил им по десять сестерциев на двоих за каждую стоянку. Щедро для простых солдат, и они были довольны. Семье Эпиктета он оставил сто сестерциев — не много для сенатора, но целое состояние для них. Обиды женщин растаяли в слезах благодарности. Вечер опустился быстро. Скалы у моря чернели на фоне заката — кроваво-красного, как предвестие. Волны бились о камни, дикие кустарники шелестели на ветру. Мужчины шли молча вдоль прибоя — Флавий, Зосим, Патрокл и Аякс.
Вдруг из пещеры выскочили двое испуганных мальчишек — лет двенадцати, худые, в рванье, с горшочками зерна в руках:
— Дяденьки, не бейте! — выпалил старший, падая на колени. — Мы только по чуть-чуть! Семьи голодают... Из амбара Тербия зерно привезли вечером, стражник оставил, - для пиратов, ну а мы... простите!
Флавий наклонился, голос мягкий, но твёрдый:
— Воровать нехорошо, ребята. Но, понимаю вас. Голод — не шутка. В следующий раз — ко мне. Я здесь закон. - Он кивнул Аяксу:
— Проводи их домой. И вернись.
Аякс ушёл с мальчишками. Остальные спрятались в пещере — за мешками с зерном и выступом скалы. Тьма, запах соли и плесени. Сердце Флавия билось ровно — он ждал.
Аякс вернулся, приблизился к пещере, но из темноты выскочила пятерка каких-то людей в плащах:
— Где сенатор? Говори! — рявкнул главный, хватая Аякса за горло. - Аякс вырвался, крикнул. Флавий выскочил с гладиусом, за ним Зосим, Патрокл — клинки блеснули в лунном свете:
— Он здесь! Именем закона! Именем Рима! – громким, спокойным и волевым голосом ответил он.
— Не лезь не в своё дело, сенатор! — зарычал главный. — Здесь Сицилия, а не твой вонючий Рим! Берегись!
Завязалась драка — короткая, яростная. Удары, стоны, кровь. Клинок чиркнул Флавию по руке — рядом с почти зажившим укусом от Лу из-за разбитого Ливией зеркала. Боль острая, но он усмехнулся про себя: «Опять рука... судьба, что ли?»
Зосим ранил одного в бедро. Патрокл — другого по плечу. Но тут на море появились яркие масляные фонари. Нападавшие замерли.
— «Мурена»! — крикнул главный. — Не надо им попадаться! Братва, бежим! - Они исчезли в скалах.
Флавий, перевязывая рану куском туники, кивнул товарищам:
— В пещеру! Глубже! - Они спрятались за камнем и мешками.
«Весёлая Мурена» вошла в бухту тихо. Пираты — десяток киликийцев, рослых, бородатых — выгрузили остатки зерна, внесли ящики и сундуки. Развели костёр у входа, затеяли пирушку. По кружкам и рюмкам стало разливаться вино, раздался заливистый смех.
Капитан — его звали Ксеркс-Стервятник, здоровый, с шрамами, говорил громко:
— Всё, ребята. Скоро завяжем с морем! Эти сокровища — золото, камни, статуэтки из храмов — передадим сицилийским владыкам в «дар». Лично Сатурнину достанется львиная доля. Себе — чуток оставим. А они нам — должности, виллы, земли. Тихая жизнь патрициев... или хотя бы плебеев! – рассмеялся он. С рабами. С рабынями! – Все подхватили, и стали отпускать непотребные шутки. - Надоело по волнам гонять! Ну а там договоримся с торговцами золотом и камнями, верными нам, и продадим по дешевке все это добро правителям Сицилии! – заключил он. Пиратская братва встретила это заявление криками и аплодисментами. – Стервятник, ты ловко придумал! – кричали они. – Ну а потом, ребята, рванем в Катанию!
Флавий за камнем сжал кулак — кровь кипела. Патрокл шепнул мрачно:
— Нике бы дать послушать этот сброд. — Но тут же осекся: - Нет, скорее сам умру, и конечно же и близко не подпущу её к ним.
Пираты ушли на корабль, оставив у входа охрану — десять человек, рассредоточенных. Флавий и его друзья почувствовали, что оказались в западне.
Но тут Аякс отодвинул задний камень и зажёг лучину:
— Видите коридор? – шепнул он. – Извилистый спуск вниз — и полчаса осторожного продвижения, и выходим к Акраганту, в рощицу.
Они открыли сундуки, и при сиянии зажженной Патроклом лучины увидели блеск золота и камней. Флавий взял горсть драгоценностей:
— Это — не для меня. Это для выкупа ваших детей! – добавил уверенно он. - Сокровища – для самого сокровенного! – так произнес сенатор Гай Флавий.
Зосим усмехнулся:
— А остальное — нам. Чтобы Ксеркс покупал виллы? Да никогда! Мы тут замутим дело... но тебе лучше не знать, начальник.
Патрокл кивнул:
— Ты уезжай в Рим. Расскажи про пиратов, про Сатурнина, Помпония. А нас... не знаешь, понял?
Флавий вздохнул грустно:
— Странный вы народ... Но как братья мне. Но я не предам. Клянусь Юпитером! …И Минервой.
Они обнялись в темноте — крепко, по-мужски. Взяли четыре ящика. По тайному ходу вышли на рассвете — к Акраганту. У дома Эпиктета спрятали основное в сарае. Зосим вернулся к карете с ликторами. Договорились: Зосим в - Панорму. Флавий с Аяксом и ликторами — в Энну – там внуки Эпиктета. Встретиться в тамошней таверне «Этна». Они зашли в дом. Женщины угостили на прощание горячим молоком с мёдом и лепёшками.
Затем тепло попрощались, и путники тронулись в путь. Сердце Флавия колотилось: Сиракузы! … Сначала их дети, а потом… «котёнок»! – мысли его снова переключились на Лу и на ее то ли сон, то ли видение. Что-то подсказывало ему, что он там. Ну а Сицилия... пусть спасает себя сама. Или нет. Но Рим услышит правду. Но еще одна очень важная вещь, - думал он, - ухватит эту проклятую «Мурену» за бока! Или за хвост. И предъявить этот хвост, самому Риму! Ну а этим сицилийским князькам предъявлять бесполезно: они явно «в доле». Итак, Сиракуза и Катания, - всё думал Флавий. Но хвала богам, они все же рядом. «Мурений хвост» и… «котёнок». И – прощай этот гиблый край!
И пока Флавий был погружен во все эти размышления, карета уже мчалась к Энне по извилистой Via Valeria. Солнце палило, но ветер с моря освежал. Вокруг — золотые поля пшеницы, оливковые рощи в серебре листвы, далёкие виллы с красными крышами. Этна дымилась на горизонте — вечный страж острова, красивый и грозный.
Вдруг Аякс крикнул:
— Стой! Вон там, в поле — дети Патрокла! - Карета остановилась. В пыли за плугом, запряжённым старой лошадью, шли двое мальчишек — лет десяти и восьми, худые, загорелые. Аякс выскочил, ликторы следом.
— Племянники! — крикнул он. - Мальчики замерли, потом бросились к дяде — обнялись, смех и слёзы вперемешку. Флавий вышел, улыбнулся грустно.
Рядом с домом фермера — скромная хижина — девочка лет десяти доила корову. Увидев Аякса — ахнула, побежала. — Валерия! — Аякс подхватил её на руки. Флавий смотрел — и сердце сжалось: она так была похожа на Лу... те же глаза, тот же огонь! Ну а здесь — в пыли, за долги.
Хозяин — коренастый сикул лет пятидесяти — вышел, кланяясь. Флавий показал рубин на золотой цепочке — блеснул на солнце. — Жене моей понравится, — решил хозяин, глаза загорелись.
Бумаги оформили быстро — ликторы Септимий и Октиний засвидетельствовали. Флавий приплатил хозяину ещё и арендовал повозку с извозчиком. Один ликтор поехал с детьми назад, к деду Эпиктету. Дети благодарили Флавия. — Спасибо, господин. Боги вас не оставят вас.
— Домой езжайте. – сказал им Флавий. - И будьте свободны!
— Спасибо, господин, - сказал Аякс. - Теперь — моя очередь. В Энне мои. - Флавий кивнул. — Едем. Быстрее!
Карета мчалась по дороге к Энне. Аякс правил, ликтор Октиний дремал сзади.
Вдруг впереди послышался топот копыт. Две когорты всадников, — человек шестьдесят, в шлемах, с копьями, перекрыли путь. Командир, - центурион с орлиным лицом, поднял руку:
— Стой! Кто такие? Куда едете?
Аякс осадил лошадей. Флавий встал в карете, показал свитки с сенатской печатью:
— Гай Флавий Лентулл, сенатор Рима. Уполномоченный Сената. - Октиний подтвердил — показал фасции.
Центурион козырнул:
— Проезд свободен, господин сенатор. Но... будьте осторожны. Гонец из Панарма принёс весть: ночью пожар в главном зерновом складе. Управляющий Тербий убит. Говорят — то ли рабы подожгли, то ли... пираты мстят.
Когорты прошли мимо — топот удалился. Аякс хлестнул лошадей. — Стервятнику шиш! — воскликнул он тихо, когда всадники скрылись. — Уж кто-кто, но ему не достанется командовать здесь нами! Сокровища-то его — тю-тю. Ну, не все, конечно, и пусть будет доволен малым. - Он усмехнулся. — Только потому, что вы, господин, благоразумно не велели тащить всю эту тяжесть через узкий проход пещеры.
Флавий посмотрел на дымящуюся Этну:
— Скорее бы мне выбраться из вашего сицилийского гадюшника! – тяжело вздохнул он. - Не в обиду тебе лично, брат.
Тем временем, позади них, по серой и пыльной дороге за ними неотступно следовала серая лошадь, а на ней – человек в сером плаще…
Карета въехала в Энну на закате. Город стоял на высоком холме. В нем путники увидели храмы, например, строящийся храм Марса с фресками (ирония судьбы — Марс, а значит и Флакк уже здесь).
- Мой сын, Парис, здесь! – воскликнул Аякс. - И они зашли во фресковую мастерскую при храме.
Парис, красивый юноша лет пятнадцати, с кистями в руках, расписывал стену сценой триумфа Марса. Аякс обнял сына — тот замер, краска капнула.
Флавий посмотрел на него: «Красавец. Лу бы понравился. Фрески, искусство — общее нашли бы» - подумал он. Но у Париса есть родные, ждут дома, и отец здесь.
Настоятель храма — пожилой жрец Марса — вышел, хмурясь:
— Раб нужен для фресок. – процедил он. - Это священное дело.
Флавий уже не говорил «именем закона», «именем Рима», так как давно понял, что уже бесполезно. А просто показал сапфир, - блеснувший в свете факелов. Настоятель покосился — в тени мелькнула фигура в чёрном плаще, что-то шепнула ему на ухо. Парис свободен, к радости отца!
Быстро нашлась и девочка, его сестра, лет двенадцати — горничная в богатом доме. Хозяева отпустили легко за 25 сестерциев и за слова Флавия о «милосердии» и «законе Рима».
Двое младших мальчиков — на укладке дорог, измученные, в пыли. Подрядчик — злой и жадный, долго торговался с Флавием. Тот отдал золотую статуэтку восточного бога из пиратского клада. — Бери. – сказал он. - И помни: Рим видит всё!
Итак, теперь все дети Аякса собрались — обнимали отца, плакали от радости. Аякс пожал руку Флавию — крепко, глаза влажные:
— Как благодарить, господин? Слов нет.
Флавий улыбнулся тепло:
— Меня возблагодарят боги. А спасённые дети — это будущее достояние Рима! Растите их свободными и честными.
Они тепло распрощались. Октиний подписал последние бумаги, получил плату. Флавий пошёл в магистрат Энны — потребовал эскорт: четверых всадников для «сенатского расследования». Префект кивнул — дал людей. Договорились: ликторы подойдут к таверне «Этна». Там — перекус (хлеб, оливки, вино) и встреча с Зосимом.
Зосим пришёл — глаза блестели:
— Дело идёт, господин.
Затем подошли и ликторы. Все переночевали в таверне, а затем, вшестером помчались на рассвете уже в знакомой карете с трианкрией к Катании, чтобы найти следы «Мурены».
А в тени Энны — человек в плаще отметил: «сенатор освобождает рабов. Дети. Много детей».
Когда путники подъехали к городку Авола - это где-то между Катанией и Сиракузами, стало известно, что дорога на Катанию, куда намеревался ехать Флавий, перекрыта, ну а в самой Катании стянуто несколько легионов со всей Сицилии. Поговаривали, что готовятся встретить пиратов, - где у них ранее была основной «приемный порт». Но также поговаривали, что их вождь, Ксеркс-Стервятник, хоть и собирался приплыть туда со всей флотилией (а там не только знаменитая «Веселая Мурена»), чтобы преподнести отцам Сицилии какие-то загадочные дары, но из-за чего-то с ними рассорился и чуть ли не грозит предать Катанию и другие города «огню и мечу».
Флавий и Зосим переглянулись и усмехнулись. При ликторах решили ничего не обсуждать. Но ясно было, что ловить «Мурену» именно в Катании теперь бесполезно. Но хотя кто его знает? В Катании же следов прошлых пребываний «Веселой Мурены» и других подобных судов – хоть отбавляй. Решили переждать, что называется, у моря погоды в довольно крупном постоялом дворе, с таверной – «Архимедова сила поднимет тебя», уже в нескольких милях в сторону Сиракуз (Сиракузы – знаменитая родина Архимеда).
- Сиракузы... Сиракузы? Сиракузы! - все повторял про себя и вслух это слово Гай Флавий!
- Вас интересуют Сиракузы, господин сенатор? - спросил его старший ликтор, Секст. - А что там может быть?
- Да так... родина Архимеда. Великий человек! - Изобличивший мошенников, между прочим, которые пытались подделать корону. - почти назидательно ответил Флавий. – Ну и доказавший, почему мы не тонем просто так! Если мы конечно сами не захотим погрузиться во всевозможные пучины. - Ну и наконец, - почему... одна неприятная коричневая материя, - улыбнувшись произнес он, - так и не тонет! Как ваши нынешние пиратские враги... ну а ранее похоже самые закадычные друзья. – так же назидательно продолжил он. - Всё плавают и плавают... - Зосим, едем в «Архимедову силу»! Она поднимет нас всех из пучин всей этой тоски. - крикнул он кучеру, и даже не особо обращая внимания на недоуменные вопросы главного ликтора.
Глава 13. Марковы дни.
Флавий утром проснулся на постоялом дворе близ Сиракуз — «Архимедова сила поднимет тебя», и сидел в тамошней таверне для гостей. На столе свежий портрет Лу, миниатюрная фреска от римского мастера, заказанный им накануне поездки, перед предстоящим Днем рождения дочери. Гай гладил его пальцем, шептал: «Скоро вернусь, родная». Зосим также сидел рядом, с кружкой местного вина:
— Ой какой красивый портрет, господин. Это дочь?
— Да. Лукреция, или Лу. Скоро десять.
Зосим вздохнул:
- О, слышал это слово, буквально вчера! Мотался по делам в Сиракузы, и видел того мальчика как раз, которого у Эпиктета кажется упоминали. Помнишь, там дети старика и их жены были счастливы, что дети их не у Помпония? А он, увы, у него.
- Да-да, помню, мальчик там у него, в каменоломнях, греческий. Примечателен вроде тем, что более смелый, помогает товарищам, и... молится. - ответил Флавий. - И что хозяин его часто наказывает, да?
Зосим вздохнул:
— Да, так вот, представь себе, на скале опять прикован! Гречонок, лет десяти. «Лу...» твердил, и пытался что-то договорить. Кажется, «лутросис» по-гречески. Я сириец — не разобрал. А стражник добрый, который ему еды и воды все-таки дал, потом сказал: над ним девочка в небе среди звезд явилась, с нимбом. А еще у мальчика какой-то камень был, то ли магический, то ли какой еще, - и тоже тот стражник ему дал. И он, говорят, когда молился, его к звездам обращал. Странный, по правде сказать мальчик, но... добрый, чудесный! Вроде говорят, Афине он так молился, ну а девочка в небе... ну не знаю, может байки какие уже, но может это сама Афина, так ему привиделась, и стражнику тоже. - Зосим мигнул. - Кстати, для нашего ...дельца, ...которое уж без тебя, начальник устроим, вся эта легенда, сгодится, но только ты тссс! - Ты этого не видел и не слышал, понял, господин?
- У Флавия вытянулось лицо: - я в этом ничего не понимаю! Но мальчика... все же вытащить попытаюсь. Он там у нас в Риме многое чего скажет, и это главное!
Рядом рыбак Лаэрт (местный, с мозолистыми руками), подмигнув Зосиму, подхватил:
— Пираты привезли того мальца два-три года назад, - ну я слышал. Продали сюда, на Сицилию. Но на каменоломнях он только недавно, ну может несколько месяцев, а до этого в полях, - но там сущий ад. А пираты здесь частые гости — никто не гнал... ну по крайней мере, до самых последних дней… Слышали про Катанию разговоры?
Флавий насторожился:
— Правду говоришь? Доказательства нужны для Рима.
Лаэрт позвал друга:
— Эй, Нептуний! У тебя кусок паруса с «Весёлой Мурены» есть? Тот, с муреньим хвостом, - помнишь, ты хвастался? Нептуний (бедный матрос, долговязый):
— Дома, Лаэрт. Могу сбегать. Но для кого?
— Вот, для важного человека из Рима, - ответил он и кивнул на Флавия.
— Господин, могу принести, - сказал Нептуний сенатору. Но сколько дадите? Беден я, долги, налоги, ну а вещица на вес золота.
— Двадцать сестерциев, когда принесешь, - ответил Флавий без торга. – И обернувшись к Зосиму: — принесёт он парусину, и живо к Сиракузам — покажи мне скалу и мальчика, — рванём! Нужен он мне. Живой.
Нептуний принес тугой сверток белой ткани, Флавий расплатился с ним, положил сверток вместе с портретом дочери в сумку, попрощался с Нептунием, и они с Зосимом вскочили в карету, где дремали ликторы, и помчались к Сиракузам!
...Приехали они на каменоломни в полдень. Около сотни рабов, - мужчины, женщины, дети, старики долбили камнями известняк, грузили на тележки, и в цепях везли их, изнемогая, к общей куче. Жара стояла невыносимая. Вилла Помпония, трехэтажная, длинная, виднелась на возвышении.
Мальчик лет десяти, исхудалый, со впалыми щеками, в изорванных лохмотьях, чёрные волосы в пыли, лежал на скале, прикованный к ней цепью. И казалось, он то ли спал, то ли уже умер.
Флавий выскочил из кареты. С собой позвал четырех ликторов. Зосим остался на кочо...
Я не буду здесь утомлять читателей живописанием сцены споров, торговли, увещеваний «именем Рима и закона», произносимым нашим благородным сенатором, чтобы воздействовать на этого негодяя Помпония. Скажем только, что это был грузный господин лет 50-и, с маслянистым лицом и седеющими волосами, одетый в белую тунику. Читатели уже получили достаточно ясное представление об этом субъекте - худшем из худших, что представлял собой Рим, и сочетавшем в себе кажется все пороки, мыслимые в человеке! И лишь потрясающая выдержка позволила Гаю Флавию Лентуллу вырвать умирающего 11-летнего ребенка из рук этого знатного и высокопоставленного подонка, за 100 сестерциев.
После акта купли-продажи, от которого самому Флавию было не по себе, и это чувствовалось со стороны, он потребовал, чтобы Мальчика расковали. Ликторы наспех подписали бумаги - на сей раз о передаче «собственности» Помпония Флавию.
Цепи сняли. Флавий дал воды из фляги - минералку из «Архимедовой силы». Мальчик шевельнулся — открыл глаза, огромные, тёмные. Увидел Флавия — и слабым, прерывистым голосом забормотал: сначала на греческом, потом на латыни, слова перемежались. А потом — тихо, почти шёпотом — запел псалом на иврите, голос дрожал, но чистый: «Возвожу очи мои к горам: откуда придет помощь мне?»… а потом, как будто что-то забыв, стал перебирать губами молитвы на разных языках, то на латыни, то на греческим, остановился все, посмотрев сенатору прямо в глаза, прошептал:
— ;;;;;;;;... Или — Флавию так показалось в жаре и пыли — с разрывом:
— «Лу... тросис».
Нет, все-таки, несмотря деда-иудея, к тому же давно умершего, и неплохое знакомство с латынью и немного со стихами Вергилия еще в коринфской школе, ему всё греческое было куда ближе! Но богам он был готов молиться самым разным. Чтобы сохранить себя, - и свою жизнь, и свою совесть и дух! И Афина-Паллада, пришедшая в образе далекой юной девочки, образ которой он представлял себе смутно, оказалась ему ближе всех.
Сердце Флавия остановилось на миг. … «Лу»! И это не только обрывок от слова «спасение» по-гречески. Обрывки слов и молитв этого умирающего мальчика, его несломленные воля и дух, и то что сенатор услышал даже вкратце о нем по дороге сюда, - всё слилось для Флавия в одно. И он быстро и ясно понял: «да, ЭТОТ»! И сенатор, взяв руку мальчика и пощупав пульс, глянул в его все же мигающие, но почти что не выражающие никаких эмоций глаза, воскликнул:
- Так вот ты какой, котёнок! – как тебя зовут?
- Марк. – тихо, сухими и почти беззвучными губами, ответил тот.
- Откуда ты?
- Из-под Коринфа, - скрипучим, слабым голосом ответил тот
Флавий же, погладив его по жестким, в известковой пыли волосам, повторил тихо:
- Марк из Коринфа. - И ты будешь жить! И будешь счастлив. – Помолчал и добавил: - к тебе вернется наконец, - это счастье.
И Гай, почему-то потрогав место еще не до конца зажившего укуса на руке, вспомнил о часто диковатых, каких-то стальных, с холодным огоньком, и безмерно уставших от одиночества глазах дочери, о ее зачастую требовательном и даже капризном характере, но притом полном какого-то пламенного великодушия, и горячем желании кого-то любить и спасать. Вспомнил вдруг, как она прошлым летом, в Байях наблюдала в зверинце бой зверей, потребовала от раба-смотрителя впустить ее в клетку к раненому рысенку и перевязала тому лапку своим платком! Отец отругал ее за безрассудство, но она, гордо глядя ему в глаза, твердо сказала лишний раз его же любимое: «римская девочка может всё»! И поэтому теперь и сам Флавий, добавил, глядя на Марка:
- И она. Тоже заживёт! Наконец-то оттает, - да помогут этому боги. – Флавий тепло улыбнулся. - Рядом с тобой.
Затем, после короткой паузы продолжился спор с Помпонием за остальных: дети, женщины, старики. Помпоний снова упирался — но три крупных алмаза (из пиратского клада) сломили его. Несчастных расковывали — один за другим. Ликторы писали бумаги наспех — вольные для всех, кто оставался на Сицилии. Флавий смотрел на них — сердце сжалось от радости. «Этим — свобода и дом здесь», - подумал он. Ну а Марку... безвестному сироте, да к тому же умирающему, в чужой для него Сицилии, это было бы бессмысленно и даже опасно. И кстати, серый человек в плаще стоял совсем рядом — всё видел и тщательно наблюдал. Да и Лу... Лу пока хотела «своего». Но и слово «раб» было для неё под внутренним запретом, - просто «мой». Но в душе Марк уже свободен. Но полная свобода — формальная и духовная — придёт к нему позже... и к ней в известном смысле тоже.
Помпоний же, со свитой из человек десяти стражников, поспешил скрыться у себя на вилле.
Флавий расплатился с ликторами — щедро, за услуги и молчание. Освобождённые — десятки — стояли в пыли, не веря. Дети плакали от радости. Женщины обнимали стариков.
— Идите домой. Вы свободны! – крикнул громко Флавий.
Карета тронулась — Флавий, Зосим на кочо, и Марк на подушках. Марк пил минералку, приходил в себя.
…Прошло еще несколько часов. Вечер опустился мягко. Таверна «Архимедова сила поднимет тебя» гудела тихими голосами. Флавий сидел за столом в углу — Марк рядом, на подушках, едва живой, но глаза теперь горели жизнью. Мальчик пил минералку «Пузырек Архимеда» маленькими глотками, жевал тонкие лепёшки лаганум, чтобы не навредить голодному желудку. На столе перед сенатором — портрет дочери. Марк смотрел — слабо, но внимательно. Флавий показал портрет:
— Ты её такой примерно видел?
Марк кивнул. Губы шевельнулись:
— ;;;;;;;;...
Вошли Лаэрт и Нептуний, поздоровались с Зосимом:
– Привет, Эвно-Клеон! – сказал Нептуний. – Ты ведь у нас теперь так зовешься, и это неспроста?
– Да, – подмигнул он всем, и даже Флавию. – Вы только, господин, уезжайте поскорее с вашим мальчиком, ну а мы здесь за дело возьмемся. – Зосим/Эвно-Клеон поклонился низко.
Флавий удивился:
- Так как тебя звать-величать все-таки?
– Для тебя по-прежнему Зосим, или лучше Бар-Зосим. Для них – он обвел взглядом своих друзей, - как слышал. – Но, впрочем, ты и не слышал! – твердо закончил он.
Обратившись теперь к Флавию, Лаэрт воскликнул:
— О, отец-заступник из столицы! Рады вас снова видеть! Давайте мы вон с Нептом, мальчика в повозку к Эвну отнесём? Обессилел совсем.
— Привет и вашей крошке Лу! – добавил Нептуний. - Мы теперь её верные друзья навек. Как и ваши, господин. - Марк улыбнулся слабо и кивнул. – И замолвите все же за нас словечко в Риме, господин… - но только на называйте имен. – тихо и многозначительно добавил Нептуний. – Ну а так, – его голос стал тихим, но жестким, и он сжал кулаки. – Поквитаюсь с ними со всеми!
- «Дура лекс» им, собакам! – гневно вторил Эвно-Зосим. - Мальчонку за хлеб старику чуть не сгноили!
На что Лаэрт тихо ответил им:
— Будьте осторожны, ребята.
Флавий же смотрел на них и… решил промолчать. Хотя противоречивые мысли роились у него в голове. Но, впрочем, и они заглохли от радости, что вот он «котенок», живой и спасенный, и под влиянием выпитого вина «Архимед», которое сенатор заказал в избытке: сказалось напряжение последних дней, всей его адской «командировки». Просто клонило в сон. Ну а сицилийские дела и все тайные и явные конфликты больше не волновали его – до Рима! Он, впрочем, это твердо решил еще даже до таверны и вина, а раньше, - как только карета с ним самим, с полуживым Марком и с возбужденным тогда еще Зосимом, отъехала от наполовину опустевших помпониевских каменоломен.
Лаэрт и Нептуний бережно подняли мальчика и понесли к повозке Эвно-Зосима, который стал запрягать лошадей.
И как только первые двое вернулись в таверну, чтобы увести следом под немного опьяневшего Флавия, в этот момент в зал буквально вполз человек в сером плаще, и пристально, и злорадно, из-под прикрывающего лицо капюшона стал наблюдать, как того под руки уводят его новые сицилийские друзья.
Карета быстро тронулась в ночь — к Катании, к порту. Litora Italiae ждала под парусами — отплытие было намечено в полночь.
И лишь только та подняла якорь и двинулась к Мессинскому проливу и далее на север, к Риму, по Сицилии позже разнеслось как пароль: «Марковы дни»! И… с именем «Небесной Лу» на устах. Горела усадьба Помпония. Его садистка-жена была сброшена со скалы! Ну а сам Помпоний, судя по всему был просто изрублен в куски вырвавшими из своих сараев и перебившими чем придется стражу оставшимися после приезда Флавия мужчинами.
Рабы, крестьяне, мелкие ремесленники захватывали склады с оружием организовывали отряды, нападали на легионеров, поджигали виллы, хозяйственные постройки и здания, где хранились списки налогов и податей. Восстание разгоралось подобно степному или лесному пожару по иссушенной к тому же засухой Сицилии!
Пираты, во главе с «неустрашимым» Ксерксом-Стервятником, …куда-то подевались. Хотя среди повстанцев распространялось его воззвание, что он-де придет к ним на помощь дня через три, ну а сейчас он вроде где-то на Мальте. Однако, по прошествии этих трех дней, ни о нем, ни о его головорезах не было и слышно. «Стервятник» как будто улетел… быстрее, чем если бы со страха научилась летать живая мурена! Ну либо тот решил не конфликтовать не просто с деморализованным Сатурнином, но и с могущественным Римом, все же стоявшим у того за спиной.
Ну а пока, - пока, как будет описано в одной из будущих глав, ничего не подозревавший и стремящийся забыть Сицилию как страшный сон Марк, будет качать Лу до звёзд на ее Дне рождения, и даже в первый раз при всех назовет ее не «госпожа», а именно «Лу» - полушепотом, несмотря на фырканье некоторых надменных римских детей-гостей, - и пока сама Лу будет визжать от восторга, …в этот вечер, 20 мая, под теми же звёздами, но в далёкой Сицилии под ударами восставших во главе с Неос-Эвно-Ахеем, бывшим Бар-Зосимом, падёт портовая крепость Siracusa, а потом и ряд других. И всё под крики «Марк, Спасённый!» или «Лу, Небесная!».
Римский гарнизон проснулся поздно — стража спала или пила. Бой был яростным, но коротким. Нептуний первым взобрался на стену — крича «за крошку Лу!» — и зарубил центуриона. Лаэрт, осторожный, но верный, повёл группу к воротам — тараном вышиб их. Крепость пала за час. Римляне бежали или сдавались. Повстанцы ворвались в порт — жгли склады, освобождали бараки. Эвн стоял на башне — ветер трепал знамя. Он воздел руки к небу — к Большой Медведице: — Лу! Твой свет дошёл до нас! Тысячи голосов эхом:— Лу! — Лутросис! Звёзды сияли — те же, что над Римом, над качелями, над «Лу!» Марка. Но свобода была короткой. Легионы пришли позже — кровь пролилась рекой. Лаэрт пал в бою под Мессаной. Эвн — распят в Палермо. Добрый стражник (тот самый, что дал Марку хлеб и воду) милосердно проткнул его копьём. Эвн умер, обратив глаза к северу, к Ковшу: «Лу»! Патрокл и Аякс также пали в боях на морском побережье, близ той самой Эркты. Но Эпиктет, жены, дети — выжили. Нептуний — тоже, и он потом нам встретится, ближе к концу этой саги.
Ну а в Риме меж тем все будут радостны, счастливы, легкий майский вечерний и прохладный ветерок будет будить дремавший днем запах жасминов и акаций и бодрить гостей, и никому не будет дела жаркой от засушливого стоячего, даже ночного воздуха Сицилии и от полыхающего там во тьме зарева пожаров. Кроме… может быть трех немолодых людей, уединенно переговаривающихся между собой на лавочке в саду, а именно, трех сенаторов: Корнелия Тулия, Луция Флавия и брата последнего, - самого Гая Флавия, хозяина дома.
Флавий тяжело вздохнул:
— Пришлось проголосовать. Как велит долг и Рим. Сицилию надо лечить. И от мятежа тоже! Хотя болезнь запущена давно, и мятеж лишь следствие. Люди не могли больше это терпеть.
Луций кивнул:
— Ты сделал правильно, брат.
Корнелий вторил ему:
— Ты вскрыл гной. С помощью вот этого отрока. — Он кивнул на Марка.
Флавий посмотрел на качели, на Лу и Марка под звёздами. Глаза увлажнились:
— Помолитесь тихо, друзья мои… чтобы те, кто помог мне… остались живы. Хотя бы Зосим, Лаэрт, Нептуний, Эпиктет и его сыновья - братья Патрокл и Аякс, - хоть бы кто-то. Ибо только благодаря им я вернул к свободе десяток человек. А главное — он не умер на скале. Он здесь. Рядом с моей отрадой. Он встал и бросил взгляд в сторону качелей, и далее, к статуе Минервы, сложил ладони перед грудью и замолчал.
…А в небе над Римом и над Сицилией сияли те же звёзды.
(Продолжение следует)