Из цикла "Заметке о романе М.Булгакова "Мастер и Маргарита"
К вопросу о прототипах кота Бегемота и Азазелло.
Было бы странно, если бы Булгаков, создавая символически-зашифрованные образы романа, - это касается,прежде всего, свиты Воланда, не рассчитывал на способность читателей разгадать его загадки и не оставил ключей к своим шифрам. Ведь в таком случае литературная игра с читателем теряла бы всякий смысл.
Конечно, эти ключи есть. Ключевые фразы, ключевые приметы внешности, намёки на некие события из биографий персонажей и т.п. разбросаны по булгаковскому тексту. Другое дело, что нам, живущим в иную культурную эпоху, их заметить намного сложнее, чем современникам писателя, погружённым с ним в один и тот же культурный контекст.
У кого из нас при упоминании кота Бегемота в памяти не всплывает, как он ел ананас?! Но, улавливая булгаковский юмор, смеясь над кошачьими «светскими» манерами, нынешние читатели-почитатели «Мастера и Маргариты» вряд ли догадываются, что здесь имеет место литературная реминсценция, отсылка к хорошо известному в своё время литературному факту.
Разве что кто-то вспомнит «Ешь ананасы да рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» В.Маяковского (1917) или «Ананасы в шампанском» Игоря Северянина (1915).
Ананасы (1) – признак роскоши, примета элитарного (дворянского, а потом и буржуазного) образа жизни, символ аристократической утончённости и одновременно упадничества.
Северянин «воспевает» «ананасы в шампанском» (ставшие благодаря ему устойчивым культурным образом) как символ современного, всё более технизирующегося и интернационализирующегося буржуазного мира (когда свежие устрицы могли поставлять в любую точку мира). Маяковский, наоборот, буржуазному миру, сущностным выражением которого является поедание ананасов и пожирание рябчиков, предрекает неминуемую гибель и всячески эту гибель приветствует.
Однако культурный читатель, а, тем более, читатель, принадлежащий к литературной среде первой трети прошлого века, при упоминании ананасов помянул бы не только Северянина и Маяковского. Ему на ум обязательно пришла бы ещё одна фамилия.
Но обратимся сначала к булгаковскому тексту:
«Бегемот отрезал кусок ананаса, посолил его, поперчил, съел и после этого так залихватски тяпнул вторую стопку спирта, что все зааплодировали».
После этого Бегемот приступил к поеданию устрицы, предварительно намазав её горчицей. На саркастическое предложение Геллы положить сверху виноград, он ответил: «Попрошу меня не учить, сиживал за столом, не беспокойтесь, сиживал!»
Устрицы претендуют на роль заморского аристократического блюда в не меньшей степени, чем ананасы (2), ассоциируясь с обстановкой дорогого ресторана. Вместо лимонного сока - классической приправы к устрицам Бегемот использует горчицу. А горчица - непременный атрибут советских столовых, далёких от роскоши дорогих ресторанов. Что создаёт дополнительный комический эффект в сочетании с тем общеизвестным фактом, что, если коты и могут съесть устрицу (всё-таки живая пища), то горчица совсем не в их вкусе (Кстати, горчица является вполне приемлемым отступлением от канона, и её иногда подают к устрицам).
А вот ананасы коты уж точно не едят. И ананасы уж точно никогда не приправляют солью и перцем, как и не запивают спиртом.
В обращении с ананасом Бегемот особенно явно демонстрирует отнюдь не аристократический стиль поведения за столом, предельно снижая культурную символику экзотического фрукта.
Данным эпизодом «ананасовая тема» в «Мастере Маргарите» не исчерпывается. Ананасы ещё раз упоминается в романе, и упоминаются они тем же котом Бегемотом.
Между ним и Коровьевым-Фаготом при подходе к Дому Грибоедова состоялся такой диалог:
«– Ба! Да ведь это писательский дом. Знаешь, Бегемот, я очень много хорошего и лестного слышал про этот дом. Обрати внимание, мой друг, на этот дом! Приятно думать о том, что под этой крышей скрывается и вызревает целая бездна талантов.
– Как ананасы в оранжереях, – сказал Бегемот и, чтобы получше полюбоваться на кремовый дом с колоннами, влез на бетонное основание чугунной решетки».
Сравнивая советских писателей с ананасами, выращенными в оранжереях, Бегемот намекает одновременно и на искусственный характер процесса «взращивания» писателей, что неизбежно сказывается на результате, и на утилирные цели, которые преследуются такого рода «взращиванием».
Однако то, что Бегемот прибегает к сравнению советских писателей с тепличными ананасами, в свою очередь, тоже служит намёком – уже на самого Бегемота, питающего заметное пристрастие к ананасам.
Таким образом, ананасы фигурируют в романе дважды в связи с одним и тем же действующим лицом романа. Вполне логично поэтому предположить наличие здесь какой-то устойчивой связи, которая могла бы помочь раскрыть тайну упомянутого лица.
Я думаю, что если бы Булгаков разыграл шараду перед людьми одного с ним круга (а писатель любил шарады – традиционное развлечение образованных людей прошлых веков), в которой представил бы некоего персонажа с ананасом, они бы с лёгкостью разгадали её. «Да это же Андрей Белый! Это же он ввёл в литературный оборот ананас. Да как!Сам Маяковский обзавидовался» - вскрикнули бы они.
.......
В. Маяковский в автобиографии «Я сам» (1922), рассказывая о своём становлении как поэта, о вырботке им стиля, отвечающего запросам нового времени, чуть ли не решающую роль в этом процессе отводит Андрею Белому (Борису Бугаеву).
Маяковский признаётся, что хотя поэзия символистов оказалась ему чужда, что «эстетика старья» не подходила для тех поэтических задач, которые он себе ставил в качестве пролетарского поэта, всё же Белый в определенном смысле стал для него образцом для подражания.
«Символисты;—;Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать;—;так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое;—;нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво. Что-то вроде:
В золото, в пурпур леса одевались,
Солнце играло на главах церквей.
Ждал я: но в месяцах дни потерялись,
Сотни томительных дней.
А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Белого я все-таки не могу написать. Он про свое весело;—;«в небеса запустил ананасом», а я про свое ною;—;«сотни томительных дней».
Приведённая Маяковским фраза «В небеса запустил ананасом» упомянута неслучайно. Для современников Андрея Белого она была визитной карточкой поэта, а, поскольку он сам был ярчайшим из «младших» символистов, то отчасти и «новейшей» русской поэзии вообще – со всеми её идейными, мистическими и религиозными исканиями и со всей её «формальной новизной».
В 1904 г. Белый, уже к тому времени известный благодаря новаторской «Драматической симфонии» (1902), выпустил свой первый поэтический сборник «Золото в лазури». Современные литературоведы едва ли не лучшим стихотворением этого сборника считают «На горах», в котором как раз и содержится фраза об ананасе.
Несмотря на то, что сборник «Золото в лазури» было встречено критикой благосклонно и даже восторженно (3), - после его выхода Белый сразу же выдвинулся в ряд первых российских поэтов, - запущенный в небеса ананас стал предметом многочисленных насмешек и пародий.
По свидетельству ведущего критика того времени Б.Зайцева, соответствующая строка из стихотворения «На горах» обошла все тогдашние газеты (4). В результате имя Белого прочно стало ассоциироваться с ананасом.
Чтобы иметь представление о контексте, в котором фигурирует ананас, прочтём стихотворение Белого «На горах».
Горы в брачных венцах.
Я в восторге и молод.
У меня на горах
очистительный холод.
Вот ко мне на утес
притащился горбун седовласый.
Мне в подарок принес
из подземных теплиц ананасы.
Он в малиново-ярком плясал,
прославляя лазурь.
Бородою взметал
вихрь метельно-серебряных бурь.
Голосил
низким басом.
В небеса запустил
ананасом.
И, дугу описав,
озаряя окрестность,
ананас ниспадал, просияв,
в неизвестность,
золотую росу
излучая столбами червонца.
Говорили внизу:
«Это – диск пламезарного солнца…»
Низвергались, звеня,
омывали утесы
золотые фонтаны огня –
хрусталя
заалевшего росы.
Я в бокалы вина нацедил
и, подкравшися боком,
горбуна окатил
светопенным потоком.
1903
.......
Литературоведы видят в стихотворении «На горах» выражение идей теургического, религиозно-магического преображения жизни, которые развивали русские символисты.
«…практически все ведущие символисты осознавали себя не только художниками, литераторами, поэтами в узком смысле этих понятий, но более универсальными деятелями культуры и, в частности, носителями традиций религиозной культуры, не связанной, как правило, с конкретной конфессией. Более того, многие из них ощущали себя создателями, творцами и пророками новой религиозности будущей культуры».
А среди них Андрей Белый «постоянно и с каким-то экстатическим упоением» настаивал на исключительно религиозном смысле искусства, и ни на каком ином. Он считал религиозное отношение к миру, к человеку, к себе условиям всякого творчества.
С его точки зрения искусство всегда религиозно: в прошлом оно было религиозно неосознанно, «непроизвольно», имея в основе «бесформенно переживание», в будущем же оно сознательно сольётся с религией на путях теургического преображения жизни. «...в искусстве есть живой огонь религиозного творчества», - утверждал он.
«При этом религиозность искусства Белый понимал достаточно широко – как выражение в символических образах некой вечной «вселенской истины», а религия представлялась ему действенной силой, призванной воплотить эту «истину» (5).
Отступая немного от темы ананасов, не могу не прокомментировать приведённую «выкладку» о взглядах Андрея Белого применительно к роману «Мастер и Маргарита». Что касается религиозного смысла искусства, то булгаковский Мастер воплощает собой именно такое представление об искусстве. Причём, прямо и непосредственно; роман Мастера, творца иной (не современной Булгакову советской) культуры, религиозен – как по теме (о Пилате и Иешуа-Иисусе), так и по сути, выражая, - повторю почти дословно,- в символических образах Пилата и Иешуа вечную «вселенскую истину» - истину человечности.
Однако стихотворение «На горах» «произвело эффект разорвавшейся бомбы» (6) вовсе не своими теургическими идеями. Во всяком случае, не самими по себе. На читателей и критиков Белого невероятно сильное впечатление произвело то, что в контекст вроде бы высоко-духовных переживаний (заданный уже самим названием) Белый вписал ананас, да ещё запущенный каким-то явно гротескным персонажем в небеса, так что этот ананас даже принимают за само солнце.
Действительно, стихотворению «На горах» присуще сочетание «высокого» с «низким».
Перед нами три символических области, составляющие Землю в целом, в которых разворачивается сюжет стихотворения, – подземная, земная - срединная и земная-вершинная (высокогорная, духовно-очистительная). Им соответствуют образы горбуна, взобравшегося на утёс из своих поземных владений вслед за лирическим героем, неких зрителей, наблюдающих за происходящим снизу, т.е. из долины (долинных жителей) и самого лирического героя, поднявшегося на вершину одной из гор.
Но сочетание «высокого» и «низкого» проявляется у Белого ещё и в самой стилистике стихотворения, в которой вполне серьёзная, даже пафосная тональность перемежается со сниженно-пародийной, откровенно сатирической. А всё вместе погружено в атмосферу искрящейся, переливающейся разными красками, буквально брызжущей фантазии (7).
Относя поэзию Андрея Белого к «эстетике старья», Маяковский всё же дал ей высокую оценку. А фразу про ананас он посчитал особенно удавшейся, тем самым солидаризовавшись с одним из представителей лагеря «врагов», с о.Павлом Флоренским.
Флоренский, выдающийся философ, богослов (и не менее выдающийся учёный), сам принадлежавший к кружку символистов, в критической статье, посвящённой «Золоту в лазури», признал эстетическую ценность художественного образа, который создал Белый. «Ананас - экзамен эстетический», - написал он.
Так в чём же дело? Почему строки Белого стали предметом насмешек и пародий?
Ответ лежит на поверхности.
Иным, кроме как подобным «разорвавшейся бомбе», эффект от стихотворения «На горах», быть и не мог, поскольку за экзотическим фруктом давно и прочно закрепилось весьма фривольное значение. Ананас – символ не только аристократической роскоши, но и сластолюбия, символ эротический, а зачастую именно фаллический.
Так повелось ещё со времён дворянской «моды» на оранжереи с ананасами. И до сих пор упоминание об ананасах может иметь двусмысленный, анекдотический характер (8).
Удивительно, что литературоведы, продолжая биться над смыслом стихотворения Белого, в особенности над образом горбуна, который и запустил в небеса ананасом, не ставят его в прямую связь со стихотворением Валерия Брюсова «In hac lacrimarum valle» («В этой долине слёз»).
А ведь оно тоже наделало очень много шума, причём, незадолго до написания «На горах». Фраза из него «Мы натешимся с козой» была встречена таким же шквалом насмешек и пародий, что и фраза «Запустил в небеса ананасом» (см.об этом.Елена Котелевская. Дионисийские игры Брюсова //http://proza.ru/2025/11/23/1397…).
Перекличка Белого с Брюсовым, своим учителем и соперником в любви, при сопоставлении этих двух стихотворений представляется более, чем очевидной.
.......
Даже те литературоведы, которые трактуют стихотворение «На горах» как отражение взаимоотношений Белого с Ниной Петровской, музой и любовницей Валерия Брюсова (в ней Белый на тот момент нашёл воплощение Вечной женственности)*, не видят в нём отсылки к стихотворению Брюсова «В этой долине слёз» (Да и вообще к поэзии и образу Брюсова).
Между тем, уже само название стихотворения Белого, датируемого 1903 годом, звучит откликом на стихотворение Брюсова, написанное всего лишь годом раньше. Откликом – идейным спором: Белый выносит в название слово «горы», в то время как у Брюсова фигурирует «долина», хотя событие, которое составляет содержание его стихотворения, происходит тоже «на горах» - на вершине горы, куда поднимается лирический герой.
И у Белого, и ранее у Брюсова речь идёт о преображении лирического героя, которое происходит на вершине горы. Вот только осуществляется это преображение по-разному.
Лирический герой Брюсова на вершине горы предаётся «дионисийским играм» (поэт переводит идеи Ницше, изложенные философом в «Рождении трагедии из духа музыки» в «практическую плоскость»): давая волю дионисийскому оргиастическому началу, он и сам уподобляется сатирам–козлам.
Уподобление дионисийскому козлу (символу изначальной, жизненной, родовой, коллективистской «земной» и т.п. стихии) – необходимое звено в духовном преображении лирического героя, в духовном очищении его природы. Поднявшись из долины («долины слёз») на гору, он, «натешившись с козою», снова спускается в долину, к людям, но уже преображённый.
Брюсов и Вечную женственность понимал соответствующим образом. Суть его «астартизма» изложена с предельной ясностью в стихотворении "Астарта Сидонская" (9).
Так называемый «эротический демонизм» Брюсова в полной мере проявился в «Огненном ангеле» (1907), в основу сюжета которого им была положена история, случившаяся с ним, Ниной Петровской и Андреем Белым.
Этот роман литературоведы считают одним из источников «Мастера и Маргариты». А вот стихи, строчки из которых приобрели необычайную, хотя и скандальную популярность, у современников – про ананас и про козу, не замечают.
Я останавливаюсь подробно на параллели между стихотворениями двух поэтов – символистов, потому что это может иметь самое прямое отношение к делу – к вопросу о прототипах персонажей «шайки» Воланда. Не служит ли «коза» ключом к образу Азазелло так же, как «ананас» - ключом к образу Бегемота?
Ведь то, что имя Азазезло – производное от Азазеля, падшего ангела, демона пустыни, в свою очередь уходящего истоками в обряд «козла отпущения», давно и хорошо известно. То есть Булгаков недвусмысленно намекает на связь Азазелло с козлом.
К тому же, если Коровьев и Бегемот – писатели (в сцене посещения ими Дома Грибоедова даётся вполне определённое указание на этот факт), то и Азазелло должен быть связан с литературой, с писательским делом. И между ними тремя – Коровьевым-Фаготом, Бегемотом и Азазелло должна быть найдена связь на уровне прототипов. И такая связь есть – между Блоком, Белым и Брюсовым. Причём, и на личностном уровне тоже.
Возвращаясь к стихотворению Белого «про ананас», - кстати, в публикации 1931 года, Белый так и назовёт его «Ананас», - заметим, что его лирический герой ище Эротическую стихию, которой противостоит лирический герой стихотворения «На горах», воплощает горбун. Причём, оба персонажа, судя по всему, находятся между собой в приятельских отношениях. Горбун «притащился» на утёс за героем стихотворения, чтобы принести ему в подарок ананасы. В результате между двумя приятелями разыгрывается что-то наподобие дуэли.
Если принять точку зрения, что стихотворение было написано не в 1903, а в 1904 году, то его содержание соответствует реальным биографическим фактам – мистическому соперничеству между Брюсовым и Белым не столько за сердце Нины Петровской, сколько за понимание Вечной женственности.
Соответственно соперники вели себя с обыденной точки зрения весьма чуднО. Когда Белый, не удержавшись на высоте идеала любви в духе В. Соловьёва, «пал»,, он, видимо, в поисках «очистительного холода» просто сбежал от Петровской и уехал из Петербурга. А Брюсов, когда Белый сбежал, делал всё возможное, чтобы его «муза» снова окзалась в объятиях соперника,а, позднее, в 1905 году действительно вызвал Белого на дуэль, но тоже мистическую.
История с дуэлями, в которых участвовал Белый (с Брюсовым и Блоком), имеет самое прямое отношение к расшифровке образе кота Бегомота. Но, чтобы не уходить от заявленной темы, я её пока здесь касаться не буду.
Образ мистического соперника лирического героя - явно гротескный. Он – горбун и как таковой, что соответствует традиционным представлениям, имеет прямое отношение к подземному миру (где и выращивает в теплицах ананасы).
Горбун – однозначно хтонический символ, олицетворяющий первобытные силы земли, дикую мощь природы, плодородие, смерть и хаос.
А также, что тоже традиционно, горбун является эротическим символом. Конечно, не в смысле Эроса Платона (отправной точки, с которой В.Соловьёв разрабатывал свою, предельно возвышенную, концепцию любви), а в смысле необузданной половой стихии.
Вообще в творчестве Белого горбун или карлик – постоянно действующий персонаж. В каждом отдельном случае он имеет особое, конкретное значение, и, скорее всего, самостоятельного прототипа, но при этом всегда символизирует активизацию разрушительных сил хаоса, дисгармонии, соответствующую смерти эпохи. Подобная активизация сопутствует рождению нового, но сами силы хоса несут на себе печать «старого мира». Даже того, когда претендуют на выражение новых духовно-освободительных идей. Скорее даже, особенно тогда.
Конечно, упомянутый персонаж появляется под влиянием Ницше, его образности. Карлик фигурирует в книге «Так говорил Заратустра». В том как раз эпизоде, в котором немецкий философ говорит о Вечном возвращении. А Белый отдал дань увлечению этой ницшевской идеей (10).
Карлик - образ «мелкой» человечности, преуменьшения, снижения человеческого в человеке. Но если у Ницше карлик олицетворяет искажение идеи Вечного возвращения сообразно «карликовой» способности понимания, то у Белого этот персонаж приобретает черты, отражающие мировоззрение русских символистов и существующие между ними разногласия – прежде всего, в трактовке Вечной женственности, Прекрасной Дамы, Софии.
Следовательно, когда карлик или горбун символизирует искажение образа Вечной женственности, прототипа этого персонажа следует искать в кругу символистов.
Ключевую роль в этом кругу играли Брюсов, наставник молодого поколения символистов, и Блок, самый крупный и выдающийся поэт-символист. Белый же, апробируя идею вечной женственности на практике, постарался создать «любовные треугольники» с участием каждого из них и вклинился в их отношения соответственно с Ниной Петровской и Любовью Менделеевой. (Ох, не за это ли он "волею" Михаила Афанасьевича оказался в кошачьей шкуре?)
Вот и горбун из стихотворения «На горах» «прославляет лазурь». Что недвусмысленно говорит о его принадлежности к символистам – последователям философа Соловьёва. Лазурь – главный символ русской символической поэзии, символ преображения, Вечной женственности, Прекрасной Дамы, Софии.
Но на то, что горбун подозрительно похож на Брюсова, указывает и символика огня, в которой тот предстаёт у Белого: «Он в малиново-ярком плясал, прославляя лазурь».
.......
Горбун - пляшущий огонь. И он же - повелитель космических стихий, управляя которыми он создаёт хаос: «Бородою взметал вихрь метельно-серебряных бурь».
Огонь и соответствующий красный цвет у Белого символизирует противоположную небесной лазури земную стихию. И Брюсова в кругу молодых символистов, поклонявшихся лазури, всегда считали выразителем чуждого космически-стихийного начала (по признанию Льва Эллиса).Белый вообще противопоставлял себя Брюсову как «свет» «тьме».
Он называл своего соперника «поэтом хаоса и бесформенности». Но в то же время подчёркивал, что тот с помощью «железного щита формы» превращал хаос в законченность, Белый видел в Брюсове «огонь», подчиняющий себе хаос.
Соперничество не мешало Белому высоко ценить творчество своего учителя (11), признавать его авторитет и ключевое значение в истории русского символизма как создателя новой модернистской поэзии, восхищаться созданной Брюсовым поэтической формой. Его «убийственной техникой», силой, которой он «жонглирует» техническими трудностями.
Впрочем, и Брюсов отвечал Белому тем же. Будучи выразителями разных оттенков поэтического символизма, поэты в 1900-е годы активно обменивались стихотворными посвящениями в рамках своей дружбы – соперничества.
Брюсов целенаправленно создавал себе образа мага, сведущего в тайных оккультных науках (12), и в 1903 году Белый посвятил ему стихотворение, которое так и называется «Маг». (13)
Между ним и стихотворением «На горах» - прямая перекличка. Только, если в первом стихотворении образ Брюсова имеет возвышенно-патетический характер, во втором этот образ сильно «разбавлен» сатирически-сниженными, гротескными чертами.
В «Маге» Белый изображает себя поднимающимся на утёс, где уже стоит Брюсов – маг, в венце из звёзд (событие происходит ночью) , а в стихотворении «На горах», наоборот, это горбун «притащился» на утёс вслед за лирическим героем.
В «Маге» Брюсов «застыл» на вершине утёса «в венце огня» - он стоит, возвышаясь над всей суетой дольнего мира, над самим временем со сложенными на груди руками, т.е. в той знаменитой позе, в которой он запечатлён на своих портретах. А в «На горах» горбун «прославлял лазурь», кривляясь в пляске.
Голос Брюсова-мага – «орлиный клёкот», который «растёт в холодной тишине», горбун же «голосил низким басом». Голосить низким басом – само по себе нечто необычное, но вполне в духе Белого, отличительной чертой которого была «совместимость несовместимого» (В.Ходасевич). Попутно заметим, что Булгаков даёт своим инфернальным персонажам голосовые характеристики : низкий бас закреплён за Воландом (оперная партия Мефистофеля из оперы "Гуно" - для баса), но в некоторых случаях басят Коровьев и гнусавый Азазелло (в облике сестры милосердия).
В «Маге» Брюсов – священный жрец, «пророк безвременной весны». А в «На горах» горбун-маг запускает ананасом в небеса, доводя ситуацию до сатирического пика. Ведь он запускает ананасом в ту самую лазурь, которую он только что вроде бы прославлял.
В контексте романа "Мастер и Маргарита" стоит обратить внимание также на то обстоятельство, что возвышенный образ Брюсова - ночной, а сатирический - дневной.
Таким образом, если опознавать в «седовласом горбуне из стихотворения «На горах» Валерия Брюсова, то под «ананасом» следует понимать брюсовскую эротизацию, даже демонизацию Вечной женственности. Что в глазах Белого было недопустимым искажением этого соловьёвского образа Мировой Души.
Не секрет, что Брюсов, в отличие от символистов, составлявших круг Белого, не любил Соловьёва (философ критиковал его творчество, осмеял его моностих "О закрой свови бледные ноги). «… наперекор софийным прозрениям Соловьева, сопоставлявшего «жену, облаченную в солнце», с мировой душой», он «рисует женщину в облике носительницы дьявольского начала (лучший его роман «Огненный ангел»). Она ведет героя не в рай, как Беатриче, а на дьявольский шабаш, куда Фауста водил Мефистофель» (14).
Это потом уже Маяковский в поэме «Флейта-позвоночник» изобразит Лилю Брик дьяволицей, вышедшей «из пекловых глубин». Но Брюсов был первым. Своей трактовкой Вечной женственности он проторил дорогу и Булгакову с его Маргаритой-ведьмой.
.......
Не менее эффектно и в то же самое время не менее сатирически-пародийно звучит продолжение стихотворения «На горах».
Белый рисует потрясающую картину «ниспадающего» с небес , ананаса (не падающего, а именно «ниспадающего»): он излучает золотое росное сияние «столбами червонца», «золотые фонтаны огня», «заалевшший хрусталь рос» и т.п. Поражённые этим зрелищем, люди из долины принимают ананас за солнце.
И только лирический герой не поддаётся обману. Ему, находящемуся на вершине горы, известно, как дело обстоит на самом деле: то, что снизу кажется солнцем, на самом деле - только ананас. «Солнечный» дар горбуна людям – дар ложный. Он не выводит людей за пределы природной данности, хуже того, он - как взращённый искусственно, в тепличной атмосфере, является в известной степени подделкой под природу.
Своими действиями лирический герой выводит горбуна, так сказать, «на чистую воду». Правда, у Белого речь идёт не о воде, а, скорее всего, о шампанском.
Лирический герой, «нацедив» «светопенного» вина в бокалы (в "росный хрусталь" -?), боком подкрадывается к не на шутку разгулявшемуся кривляке-горбуну и окатывает его, охлаждая и усмиряя его пыл.
Как это понимать? Что всё это значит?
Эротическая поэзия Брюсова, его трактовка Вечной женственности принимается в обществе с восторгом и поклонением. Люди в большинстве своём не в состоянии отличить подлинное от искусной подделки(15)*.
Создавая образ горбуна – владельца подземных теплиц, в которых он выращивает ананасы, Белый намекает на некоторую искусственность идей «астартизма», «эротического демонизма», дионисийства, которые пропагандировал его старший товарищ. И не только пропагандировал, но и культивировал в своём внешнем облике, манерах и поведении.
Эти идеи были обращены к древним языческим представлениям. Не поэтому ли горбун у Белого «седовласый» , с длинной седой бородой ? к тому же Брюсов был старше Белого на семь лет, но принадлежал к поколению «старших» символистов. (Надо также иметь в виду, что горбун у Белого - символ "старого мира"вообще, т.е. мира, подчинённого законам природы).
Поэтому как впоследствии сам Белый для Маяковского, Брюсов был для него выразителем «старья». С идейной точки зрения.
Куда ведут его идеи в конечном итоге, по мнению Белого, неясно и самому их творцу: в стихотворении «На горах» ананас, «просияв», ниспадает в неизвестность, куда-то за горизонт.
Однако в эстетическом отношении Белый признаёт за поэзией Брюсова большую эстетическую ценность (отсюда - красочное великолепие картины «ниспадающего» «просиявшего» ананаса), а также и то, что он сам является учеником и последователем Брюсова в символической поэзии. Более того, он вступает в борьбу с брюсовским искажением образа Вечной женственности средствами символической «светопенной» поэзии, восходящей к тому же Брюсову.
То, что лирический герой окатывает горбуна вином, нацеженным из «золотых фонтанов огня», которые возникли при «ниспадении» ананаса, звучит многозначительно. Вино – символ дионисийства, так же как дионисийской является и огненная экстатически-оргиастическая пляска горбуна.
Это значит, что Белый не отбрасывает дионисийство Брюсова, а просветляет его, превращая в «светопенный поток». Иными словами, брюсовскому «эротическому демонизму» он противопоставляет сублимацию полового чувства.
Стихотворение Белого погружает читателя в атмосферу противостояния светлой мистики небесной лазури, предполагающей духовное преображения и теургию (16), тёмной земной магии, «оперирующей» природно-космическими стихиями и сопряжённой с демонизмом и необузданной половой стихией.
И на такое понимание настраивает уже первая строчка стихотворения «На горах»
«Горы в брачных венцах», - такими видятся Белому горы со снежными вершинами и их «очистительным холодом».
Трактовать этот образ как эротический является глубоко ошибочным (17)). (Если иметь в виду, конечно, Эрос в толковании Платона). Речь идёт о браке в понтмании В.Соловьеёва (да и вообще в христианском понимании) – как достижении человеческой целостности и посредством этого единения с Богом.
Аналогично у Булгакова на первых же страница «Мастера и Маргариты» появятся брачные свечи, одну из которых возьмёт поэт Иван Бездомный, тем самым как бы тоже вступив в брак с Маргаритой (обряд посвящения в творчество, в мастера).
(Дополнение:
В.Абашев, автор статьи "Ананас на русской почве. О стихотворении Андрея Белого «На горах»(2002).делает множество верных и ценных замечаний. Но не во всём с ним можно согласиться. Так, на основе анализа стихотворения Белого, отредактированного спустя многие годы и получившего название «Ананас», он делает смелый вывод об откровенно фаллическом подобии горбуна. Конечно, горбун, как я уже говорила, - носитель необузданного эротического начала. Но для передачи фаллического образа Белому было вполне достаточно ананаса - ))
Переиздавая свои сочинения в 1931 году, Белый поместил стихотворение "Ананас" в разделе «Возврат» (525) и существенно переработал его, разбив на четыре части.
Стихотворение стало длиннее, но при этом из него исчезла сцена открытого противодействия горбуну. В новой редакции не горбун притащился за лирическим героем на утёс, а,получается, лирический герой сам вызвал его, может быть, того не желая.
1 Мой Стремительный Взлет — В ослепительный Лед... Я — Над тьмой... Я — Немой... Точно вынут Из дней... Стынут — Молньи Огней... Горы — Тонут В венцах... Ветры — Стонут В горах... Преисполни — Огня — — Меня, — Ясный, Слепительный, — — Холод! Мой Друг. — — Мой Прекрасный, — — Я — Молод!
2.Принес На утес — — Золотой Ананас — Из разъятого Ломами, — — Гномами — — Недра — Под тени косматого Кедра — Затянутый в красный Атлас — — Грудогорбый Игрун — — Мой Горбун!
3.Он — — Кидался — Над ломким, Как лед, Белоснежным Зубцом — — И туда, И сюда — — В сон Высот... Он — — Бодался — С серпом Полумесяца, — — Нежным И Тонким — Схватясь За бока — — Бубенцом Колпака. Он валял дурака. Дернул Басом — Он: — — «Смело!» И — — Вздернул — — Смеясь — В небеса Ананасом. И пела Роса — Переблеском Червонца.
4 4 Из нор — — Писк И Треск: — — «С гор Скатился — — Диск Солнца!»
Образ горбуна-шута является сквозным в творчестве писателя-модерниста. К примеру, этот персонаж действует в прекрасной балладе «Шут» (1911) написанной, правда, в традиционном стиле.
Шут-горбун в алом атласе, в колпаке с бубенцами и трещёткой держит в замке некую королевну, своей злой магией лишая её памяти о рыцаре.
Королевна, Горбун-Шут и Рыцарь, - всё это участники вечного «любовного треугольника», в котором Вечную женственность, с одной стороны, атакует «эротоман» (кстати, так называл Брюсова желчный и язвительный Бунин) – горбун, или пьяный карлик, а, с другой, пытается освободить благородный рыцарь, носитель сублимированного, предельно одухотворённого мужского начала.
Грудогорбость горбуна-колдуна здесь передана так:
Беззвучно колыхалась
Хохочущая грудь;
Бубенчики запели:
«Забудь, забудь, забудь!»
Искать здесь прямые фаллические намёки явно не стоит.-))
Само же слово "грудогорбый" появится у Белого позднее.
«Грудогорбый» - это определение, которое он даёт в «Котике Летаеве» (1915-1918) балаганной игрушке–Петрушке, перчаточному клоуну в колпаке.
Этой игрушке, сильно напугавшей его в детстве, он посвятил в "Котике Летаеве" отдельную главу "ПАЯЦ ПЕТРУШКА"
Петрушка - "каверзник", "вредоносное", "очень злое созданьице" в "колпачишке", с щёткою-трещёткою в руке, которое "колотится что есть мочи" и кричит по куриному в "кровавых кумачах" балагана.
Но в "На горах" и "Ананасе" горбун "голосил низким басом" или "дёрнул басом", что создаёт комический эффект неожиданности, с одной стороны, а, с другой, ипридаёт горбуну "взрослые" черты: игрушечный персонаж обернулся реальностью(в смысле мистического реализма, конечно).
Скорее "грудогорбость" следует понимать, как намёк на некое позёрство, излишнее самомнение уверенность в своём превосходстве, за которой стоит насмешливое презрение.
И, если говорить о Брюсове, то он считал себя гением (или носил такую маску) и держал позу гения (и мага) до последних дней. В прямом смысле позу - с очень прямой осанкой и скрещёнными руками. Таким он запечатлён на своих портретах, в том числе и на самом известном из них портрете М.Врубеля.
Но не усматривал ли Белый за брюсовской позой искусственность, шутовской, издевательский над окружающими, смех?
P.S. Да, ещё - Абашев трактует лирического героя "Ананаса" как женственного персонажа, а горбуна как носителя мужского начала. Нет, лирический герой и горбун являют собой два, принципиально различных типа мужественности - низший, телесно-физический и высший, духовный.
Лирический герой просит огня (высшего, духовного) у холода, обращаясь к нему (развивается мотив "очистительного холода" из "На горах"). Но в ответ на его призыв является горбун и разворачивается своего рода схватка между огнём (низшей, физической стихией) и холодом ледяной вершины и месяца.
Эту схватку можно трактовать и как внутреннюю борьбу героя, в котором есть и "мой друг" - "ослепительный холод" высшей духовности, и "мой горбун" - огонь физического полового чувства, не враг, которого нужно уничтожить-истребить, а сила, которую нужно преобразить. В отличие от игрушки Петрушки или горбуна из "Шута" горбун в стихотворениях "На горах" и "Ананас" изображён с немалой долей симпатии.
P.S.P.S. "На горах" мне лично больше нравится "Ананаса". Оно стройнее в смысловом отношении и художественно более выразительно).
Продолжение следует.
1. ананас принято считать фруктом, но на самом деле это травянистое растение.
2. тема устриц в «Мастере и Маргарите» тоже заслуживает отдельного внимания. Прежде всего, в связи с Пилатом.
3. К примеру, Ник.Поярков в журнале «Скорпион» писал: « С безрассудною щедростью богача он (белый – Е.Ш.) бросил в море русской поэзии пригоршни бриллиантов и алмазов -- новые размеры, изысканные и музыкальные, новые рифмы, неожиданные и звонкие. Его палитра богата ослепительными красками, -- Белый не любит сумрака и тени, все для поэта огневеет, искрится и лучится. Как ценно само заглавие сборника: "Золото в лазури". С первых страниц загораются огни рубинов, золото янтарей заката*. «Словарь Белого очень богат и в нем так мало банальных рифм!»
4 .Б.М.Зайцев. Белый. Воспоминания об Андрее Белом.
5.В.В. Бычков.Русская теургическая эстетика. Глава XI. Символизм в поисках теургии
6. В.Абашев. Ананас на русской почве. О стихотворении Андрея Белого «На горах». (2002)
7. «это один из самых характерных для поэтики Андрея Белого и совершенных его текстов.». «Здесь свободно и в целостно картине сошлись черты дара, рассеянные в других стихтворениях: праздничное великолепие закатной солнечной стихии и динамично меняющийся в колористической градации, переполняющий молодой восторг, раскованная и озорная игра воображения, отлившаяся в пластически завершённой и соразмерно движущейся в своём развитии картине, пафос и юмор, новизна стихового строя». // Там же.
8.В качестве примера можно привести комическую сцену из фильма «Самая обаятельная и привлекательная», в которой персонажи в исполнении Куравлёва и Абдулова, представившись дрессировщиками, приглашают девушек в номер на ананасы.
9. "Астарта Сидонская". Начало
Небесная девственница,
Богиня Астарта,
В торжестве невинности ты стоишь предо мной.
Длинная лестница,
Освещенная ярко,
А за дверью во храме смутный сумрак ночной.
Я знаю, божественная, —
Ты отблеск Ашеры,
Богини похоти и страстных ночей.
Теперь ты девственна!
Насладившись без меры,
Ты сияешь в венце непорочных лучей.
Утомленная условностями,
Вчера, о Астарта,
Прокляла я с восторгом твой возвышенный зов.
Я искала греховности,
Ласк леопарда,
Бессилья и дрожи бесконечных часов.
Но сегодня, о девственница,
Тебе, не Ашере,
Приношу на алтарь и мечты и цветы.
Освещенная лестница,
И за сумраком двери
Возвращенье к невинности... да! я — как ты.
(1897-1898)
10.К примеру, в том же сборнике «Золото в лазури», почти рядом со стихотворением «На горах» помещено стихотворение «Возврат», в котором действует "любимый карлик" лирического героя и которое во многом перекликается с "На горах".
т преображения на пути противостояния «эротическому демонизму».
11. А.Белый. Брбсов. Поэт мрамора и бронзы.
12. Моё любимое стихотворение: Валерий Брюсов. Октавы. II
Но чуть стихи раздались в тишине,
Я чувствую, в душе растёт отвага.
Ведь рифмы и слова подвластны мне,
Как духи элементов — зову мага.
В земле, в воде, в эфире и в огне
Он заклинает их волшебной шпагой.
Так, круг магический замкнув, и я
Зову слова из бездн небытия.
(1918)
13. Андрей Белый. "Маг"
Я в свисте временных потоков,
мой черный плащ мятежно рвущих.
Зову людей, ищу пророков,
о тайне неба вопиющих.
Иду вперед я быстрым шагом.
И вот — утес, и вы стоите
в венце из звезд упорным магом,
с улыбкой вещею глядите.
У ног веков нестройный рокот,
катясь, бунтует в вечном сне.
И голос ваш — орлиный клекот -
растет в холодной вышине.
В венце огня над царством скуки,
над временем вознесены -
застывший маг, сложивший руки,
пророк безвременной весны.
14. Владимир Кантор.Провокация магизма: «Огненный ангел» Брюсова
в контексте Серебряного века.
15. Интересно, что в стихотворении «Возврат» - оно помещено в сборнике «Золото в лазури» почти рядом со стихотворением «На горах», Белый изображает иную картину. Во многом прямо противоположную. Лирический герой, живущий в пещере на горе (пещера в горах - символ духовного преображение хтонического начала), созывает к себе на гору друзей, «упавших с выси звёздной и живущих в низинах». Кульминацией пира является вынос верным гномом героя «янтарного шара» солнца на блюде, и те, кого лирический герой считал своими друзьями, те, среди которых он надеялся найти брата (по духу), подобно зверям накидываются на солнце пожирают его, разрывая на части. Настоящее солнце воспринимается бывшими друзьями лирического героя не в смысле духовного дара, источника света, а предельно утилитарно, в качестве блюда..
16. Согласно Н. А. Бердяеву теургия — «магическое искусство» достижения состояния обожения, совершаемое посредством молитв и церемоний, с целью воссоединения с Богом, теургия есть действие человека совместно с Богом, — богодейство, богочеловеческое творчество. В современном мире понятие «теургия» используется некоторыми исследователями для обозначения таких эстетических тенденций, как обращение к христианским традициям и призыв выйти за пределы искусства для изменения мира и жизни людей соответственно эстетическим законам (Теургия. Википедия). Оба понимания теургии были близки Белому, для которого
для Белого искусство по определению религиозно. И здесь опять уместна параллель с концепцией творчества, лежащей в основе романа "Мастер и Маргарита".
17. См. об этом В.Абашев. Ананас на русской почве. О стихотворении Андрея Белого «На горах». (2002)