Савва проснулся до рассвета, как всегда. Его комната над кофейней была такой же вытянутой и нескладной, как он сам — узкая, с высоченным потолком, где балки терялись в полумраке. Он лежал на кровати, слишком короткой для его роста, свесив босые ноги в пустоту, и слушал.
Обычно он слышал город. Далёкий гул первых трамваев, сонное бормотание водосточных труб, шёпот ветра в трещинах старых стен. Город говорил с ним на языке, который он выучил за столетия — языке скрипов, шорохов и вздохов.
Но сегодня город молчал.
Савва сел, и потолочные балки над ним потемнели, будто налились грозовой тяжестью. За окном небо висело низко, холодное и плотное, как остывший кофе, который забыли допить.
Он спустился в кофейню привычным маршрутом: семнадцать скрипучих ступеней, поворот налево, мимо портрета прабабушки, который появился на стене сам и который он давно перестал пытаться снять. Прабабушка обычно смотрела на него с неодобрением. Сегодня она отвернулась к стене.
Савва остановился. Его пальцы сами потянулись к виску — жест, который он перенял у людей и за который себя всякий раз ругал.
— Что? — спросил он портрет.
Прабабушка не ответила. Но Савва заметил, что краска на её изображении стала тусклее, будто выцвела за одну ночь.
«Странно», — подумал он снова, и где-то в стене что-то тихонько хрустнуло.
Кофейня встретила его неправильной тишиной.
Обычно, когда он входил, старая кофемашина начинала урчать, будто соскучившийся кот. Фикус в углу разворачивал к нему листья. Пылинки затевали свой утренний вальс в первых лучах солнца.
Но сегодня кофемашина молчала. Фикус стоял неподвижно — ни одного покачивания, ни одного трепета. А пылинки висели в воздухе, застывшие, будто кто-то нажал паузу на мироздании.
Савва медленно прошёл к своей стойке, которая всегда откликалась на его шаги лёгким поскрипыванием.
Тишина.
Он положил ладонь на полированное дерево. Обычно оно было тёплым, живым, будто у стойки был собственный пульс. Сегодня — холод. И тут он увидел.
На стойке лежала записка. Просто бумажка, вырванная из блокнота, которого у него никогда не было. Почерк — его собственный, но… он не помнил, чтобы писал.
«Ты забыл, откуда пришёл».
Савва перечитал записку трижды. Его отражение в полированной кофеварке тоже читало — но двигалось на долю секунды медленнее, чем он сам.
Он резко обернулся.
Отражение осталось на месте. Смотрело на него из каждой блестящей поверхности: из серебряных ложечек, из стеклянных банок с зёрнами, из капли воды на кране. Везде — он сам, но застывший, будто все его отражения решили больше не играть по правилам.
За окном небо стало ещё ниже. Первая капля дождя ударила в стекло — и Савва вздрогнул, потому что капля была чёрной.
Он стоял перед витриной с десертами, пытаясь понять, что происходит, когда увидел это.
Макарунс. Его особые макарунс, которые он пёк раз в году, в ночь зимнего солнцестояния.
Они лежали ровными рядами: розовые, фисташковые, лавандовые — идеальные половинки, склеенные нежным ганашем. Зеркальные отражения друг друга. Но что-то изменилось.
Савва наклонился ближе, и его дыхание затуманило стекло. Когда оно рассеялось, он увидел: у каждого макарунс треснула одна половинка. Идеальная трещина, проходящая ровно посередине.
И в этот момент кофейня вздохнула. Стены подались внутрь, потом наружу, половицы застонали, а воздух стал густым и горячим, как над раскалённой сковородой.
Савва попятился, и тут перед ним возникла дверь. Дубовая, с медной ручкой. Абсолютно черная и от нее исходил холод. Дверная ручка, отполированная тысячами прикосновений, медленно поворачивалась сама по себе.
Савва не помнил, как оказался на улице.
Он не помнил, как отпрянул от чёрной двери, как споткнулся о порог, как выбежал в ноябрьский день.
Он стоял посреди мостовой, и чёрный дождь лил крупными каплями, стекая по лицу тёмными потёками, и Савва чувствовал — каждая капля была тяжёлой, как воспоминание.
Город вокруг него изменился.
Нет, это был всё тот же город — те же узкие улочки, те же покосившиеся фонари, те же вывески, которые он помнил уже двести лет. Но всё было неправильным. Тени падали не в ту сторону. Стены зданий казались ближе, теснее, словно сдвигались.
«Как стенки чашки», — подумал Савва. «Когда заканчивается кофе, и остаётся только пена на дне».
И он вспомнил.
Первый образ ударил его, как запах, который открывает запертую комнату памяти.
Долина. Красная от маков долина, и небо такое синее, что больно смотреть. И женщина с волосами цвета свежемолотой арабики — смеётся, протягивая ему чашку.
«Ты забыл», — говорит она.
Савва согнулся пополам, схватившись за голову. Чёрный дождь стекал по его пальцам.
«Нет», — подумал он. — «Нет, я помню. Я помню кофейню. Я помню запах корицы. Я помню…».
Но что он помнил до кофейни?
Он выпрямился и посмотрел на свои руки. Длинные, нескладные, привыкшие к рычагам кофемашины. Но когда-то они держали что-то другое. Что-то важное. Что-то, что он…
…потерял.
Слово всплыло само, как гуща в турке.
«Потерял».
И город вокруг него вздрогнул, и стены сдвинулись ещё ближе, и Савва понял: он не просто в городе. Он и есть город. Эти узкие улочки — его мысли. Эти покосившиеся фонари — его привычки. Эта мостовая, по которой он идёт — его путь, который он проложил сам, столетия назад, чтобы забыть.
Чтобы не помнить.
Но что-то изменилось.
Вчера. Девушка в красном пальто. Её смех, от которого пылинки закружились в бешеной польке.
«Она пришла напомнить».
Савва начал идти. Он не знал куда — его ноги сами выбирали направление, и город расступался перед ним, будто нехотя, будто сопротивляясь.
С каждым шагом улицы становились старше. Сначала исчезли современные вывески. Потом — электрические провода. Потом — асфальт под ногами стал брусчаткой.
Дождь тоже менялся. Из чёрного он становился тёмно-синим, потом фиолетовым, потом — густо-алым.
«Цвет вина», — подумал Савва, и вспомнил руки, разливающие вино в глиняные чаши. Чьи-то руки. Его руки?
Город вокруг был уже не городом. Это была деревня — каменные дома, черепичные крыши, козы, застывшие посреди улицы как статуи. Всё неподвижное. Всё ждущее.
И в центре площади стояла она.
Женщина с волосами цвета свежемолотой арабики, в длинном тёмном платье, с чашкой в руках.
«Здравствуй», — сказала она, и Савва понял, что слышит её где-то глубоко внутри себя
— Кто ты? — спросил он, и его голос прозвучал странно — выше, моложе.
Она улыбнулась. Её улыбка была зеркальным отражением его собственной — той, что он показал вчера, когда пуговица упала в Раф Полнолуния.
— Ты знаешь, — сказала она. — Ты всегда знал.
Она подняла чашку. Кофе в ней был перламутровым, с серебристыми разводами.
«Раф Полнолуния», — понял Савва. — «Мой рецепт».
— Нет, — сказала женщина, читая его мысли. — Наш рецепт.
И она протянула ему чашку.
Савва смотрел на кофе. На серебристые разводы, которые складывались в узоры — и распадались, и складывались снова.
«Половинки», — понял он. — «Как макарунс».
Он был только половинкой. Всё это время — сто, двести, триста лет — он был только половинкой, которая забыла о второй.
— Почему? — спросил он. — Почему я забыл?
Женщина не ответила. Вместо этого она кивнула куда-то за его спину.
Савва обернулся.
Там стояла дверь. Та самая чёрная дверь из кофейни. Но теперь табличка на ней изменилась.
«Открывается изнутри».
— Что будет, если я войду?
— Ты вспомнишь.
— А если не войду?
Женщина улыбнулась — печально, устало.
— Тогда она придёт снова. И снова. Разные девушки, разные пуговицы. Они будут приходить, пока ты не вспомнишь. Так устроено зеркало.
Савва посмотрел на дверь. На чашку. На женщину.
— Это ты, — сказал он наконец. — Ты — это я. Та часть, которую я оставил здесь.
— Нет, — мягко возразила она. — Ты — это я. Та часть, которую я отправила варить кофе, чтобы не сойти с ума от горя.
Красный дождь прекратился.
Застывший мир начал оживать — козы заблеяли, ветер зашевелил листья олив, где-то заплакал ребёнок.
Савва стоял перед чёрной дверью, и его отражение в медной ручке наконец-то двигалось синхронно с ним.
— Я не готов, — признался он.
— Никто никогда не готов, — ответила женщина. — Но твоя кофейня ждёт. И девушка в красном пальто придёт за своим Латте Утренней Росы.
Савва взялся за ручку.
— Я вернусь, — сказал он. Не как вопрос — как обещание.
— Я знаю, — ответила женщина.
Дверь открылась.
За ней был свет — не дневной и не лунный, а тот особенный предрассветный свет, когда небо ещё не решило, каким ему быть.
Савва шагнул через порог.