Иллюстрация взята из интернета
Миронов вернулся домой, и в квартире на него навалилась гулкая, бессмысленная тишина. Та, что всегда наступает после того, как за кем-то закрываешь дверь — не в последний раз, нет, но с ощущением очередной точки в длинном многоточии. Он скинул ботинки, и они грустно шлёпнулись на паркет. От них пахло холодным асфальтом и тоской провинциальных автобусов.
Включил свет. Стерильный блеск кухни-гостиной показался ему внезапно невыносимым. Он наливал виски, глядя на собственную искажённую физиономию в темном стекле шкафа. Там отражался человек, который только что... решил отправиться в Китай.
Не физически, конечно. Физически он допил скотч и сел в кресло. Но умом, духом, этой самой частью себя, которая устала от собственной гостиной, — он отбыл. В Шанхай. В свой личный, идеальный Шанхай. Фантазия началась с мелочи: он представил, как проверяет часы в аэропорту Пудун, подстраивая их под местное время. Это был хороший старт.
В его Шанхае не было липкой жары или запаха чеснока и выхлопов. Воздух был прохладным, стерильным, как в холле бутик-отеля, и отфильтрованным через японские системы. Он шёл по набережной Вайтань, и неоновые иероглифы на башне «Восточная жемчужина» отражались в его лакированных оксфордах, как в черных лужах. Прохожие были не толпой, а стилизованным фоном — силуэтами в дорогих пальто, размытыми, как на хорошей фотографии с длинной выдержкой. Никто не толкался. Никто не кашлял. Никто не пытался продать ему дешевую подделку чего-либо.
Он зашёл в бар на 87-м этаже отеля. В реальности Миронов читал, что в Китае всё держится на гуанси — системе связей, сложной паутине обязательств и отношений. Но в его фантазии он сидел за столиком один, и этого было достаточно. Бармен, говорящий на безупречном английском, без слов принес ему тот самый японский виски, который он любил. Просто идеальная телепатия за внушительный счёт. Вот она, истинная гуанси — немая, эффективная, построенная на взаимном понимании статуса.
Он представлял, как посещает арт-пространства в бывших фабричных районах. В его версии там не пахло краской и потом, а пахло… ну, пожалуй, дорогим паркетом. На белых стенах висели не мятежные инсталляции о тоске пролетариата, а геометрические абстракции в рамах из титана. Он покупал одну — не потому, что она что-то говорила его душе (душа в этом путешествии была оставлена дома, в хрустальной вазе на полке), а потому, что она идеально подходила под цвет его дивана.
Иногда в этот идеальный мир пытались прорваться детали, вычитанные бог знает где. Например, представление о том, что в Китае нужно делать всё «манманди» — медленно-медленно. И вот его фантазийный он, пытаясь заказать такси через приложение, сталкивался с фантазийной же задержкой. «Манманди», — говорил себе мысленный Миронов с налетом мудрости знатока, и ждал. Но и ожидание его было стилизованным: он не ерзал, а созерцал вид из панорамного окна, где смог над городом был не удушливой серой дымкой, а эстетичным сизым фильтром, приглушавшим слишком яркие цвета.
Абсурд достиг апогея, когда он попытался представить уличную еду. Его мозг, воспитанный на эстетике минимализма и французской кухни, отказал. Он видел лоток. Видел какое-то шипящее масло. Но вместо запахов возникал аромат… чистого лимонного сока и грудинки иберийской свиньи. Даже его подсознание бунтовало против настоящего Китая, подсовывая ему безопасный, стерилизованный суррогат.
Фантазия стала рассыпаться, когда он попытался представить диалог. С кем? С гидом? С продавцом? Его воображаемый собеседник открывал рот, и Тимофей слышал что-то вроде: «А давайте скажем, что мы видели ангела». Полная бессмыслица. Это был не диалог, а пародия на общение, цитата из какого-то забытого романа, которую его психика выдала в момент кризиса жанра. Его путешествие было пустыней, где оазисы возникали только в виде объектов — лаковый столик, бокал, вид. Люди были не нужны. Даже воображаемые.
Спасти положение могла бы девушка. Изящная шанхайская чансань. И это было уже чересчур. Неприлично, даже в фантазиях, притаскивать сюда, в этот идеальный мысленный конструкт, живого человека с его проблемами.
Путешествие закончилось так же внезапно, как и началось. Батарея на его воображаемом телефоне села. Прекрасный, отфильтрованный мир Шанхая растворился, оставив после себя только легкое головокружение от виски и твердое разочарование.
Миронов вздрогнул, встал и пошел ставить телефон на зарядку. Он осознал простую вещь: он сбежал в мечту не для приключений. Он сбежал, чтобы побыть в месте, где всё контролируемо, предсказуемо и лишено хаотичной, неудобной жизни. Где даже толпа — это декорация, а экзотика — это дизайнерский принт на стене.
Это было не побегом ОТ, а побегом В.
В самую безопасную крепость на свете — свою собственную голову. Он был не исследователем Поднебесной, а туристом в своем сознании, и турпакет этот включал только пятизвёздочные переживания.
«Надо будет когда-нибудь купить настоящий билет», — подумал он, глядя на экран компьютера, где горели цены на рейсы. Но он уже знал, что не купит. Зачем? Самое интересное путешествие — то, где тебе никогда не наступят на ботинки, не подадут несвежие устрицы и где твой одинокий столик с видом на мир всегда ждет только тебя. И где смерть — это просто жанр акционизма, о котором можно красиво поразмышлять за коктейлем, не боясь никакого реального падения.
Он лег спать. И ему не приснился ни Шанхай, ни девушка. Приснился огромный, бесконечный выставочный зал с белыми стенами, где он один ходил от картины к картине, и все они были пустыми рамами. И это было до ужаса спокойно и удобно.
***
Город был архитектурным каннибалом, пожиравшим собственное прошлое. Он перемалывал старые фабрики в стеклянные струпья бизнес-центров, а канализационные туннели времён лидера-реформатора переплетались под фундаментами новых жилых гробниц. Всюду царила власть не-мест, пробелов в забытых протоколах. И именно в таком пробеле, в пустоте между официальным адресом склада и фактическим его небытием, существовала комната.
Её воздух был спёртым от запаха старой бумаги, пыли и статического электричества, исходившего от груды серверов, гудящих в углу как хор одержимых. Свет линялых неонных трубок падал на карту города, превращая ее не в план, а в диагноз. Каждая метка была симптомом: здесь финансовый нарыв, там политическая гангрена, тут артерия, пережатая незримой лигатурой.
И в центре этого хаоса сидел диагност. Серый.
Он не был человеком в строгом смысле, понимал Миронов, едва переступив порог. Он был сгустком функции. Его кресло, сколоченное из ящиков для контрабандных транзисторов и пиратских кассет, не служило комфорту. Оно было пьедесталом для операции под названием «наблюдение». Сам Серый был скульптурой, высеченной из молчания и определённых действий. Крепкий — не как боксёр, а как сейф. Холодные глаза — не ледяные, а как окна в заброшенный цех: пустые, но полные теней от былых движений. Шрам через бровь был не боевой отметиной, а неправильным швом, через который, казалось, проглядывала иная, более жёсткая реальность.
Он говорил. Слова были не звуками, а хирургическими инструментами, извлечёнными из стерильного бокса его тишины.
— Миронов. Ты пишешь про коррупцию, как ребенок, описывающий покрашенный фасад, принимая его за архитектуру. Ты ловишь кукол. Их руки в перчатках, их рты шевелятся под чужие фонограммы. Настоящая же игра, — он сделал паузу, и в ней слышался гул серверов, — это та, что ведётся в архивах, в бэкдорах, в мусоропроводах власти. В тени, которую отбрасывает сама иллюминация.
Миронов попытался натянуть на лицо усмешку, старую, потрепанную броню журналиста. Получился лишь нервный тик.
Серый поднялся. Он прошелся, и его шаги были бесшумны, но по комнате прокатилась волна смещенного воздуха, заставив метки на карте шелестеть, как листья на дереве предзнаменований.
— Мы — подложка. Курьеры, разносящие разрывы в паттернах. Айтишники, пишущие новую грамматику реальности. Уборщики, которые знают, какие бумаги не уничтожают, а сканируют. Студенты, чьи диссертации — это криптограммы будущих переворотов. Мы везде, где есть интерфейс между «официальным» и «фактическим». Пока верхи делят цифры на своих счетах, мы меняем операционную систему.
Он остановился у карты. Его палец, не касаясь бумаги, повел по линии несуществующей реки, спрятанной в коллекторах.
— Скоро будет шум. Не взрыв — это слишком буквально. Шум в эфире. Шум в данных. Шум в головах. Белый шум, из которого проступят новые фигуры на доске. И тогда все увидят, что доска сломана. Поймут, кто здесь был минором, а кто — лишь пешкой, думающей, что она ферзь.
И Миронов увидел. Не метафору, а страшную конкретику. Он увидел, как сеть низкооплачиваемых, невидимых людей, от водителей метро до архивариусов, может быть не социальной группой, а единым организмом. Организмом, который решил отторгнуть паразита. В этот момент он осознал, что его блокнот — это величайшее разоблачение эпохи, либо — что более вероятно — его собственный некролог, написанный еще до физической смерти.
— И что теперь?
Серый повернулся к нему.
— Тишина, Миронов, бывает разной. Есть тишина согласия. А есть тишина форматированного диска. Выбор — это иллюзия. Есть только совместимость или несовместимость с системой.
И в гудящей тишине комнаты Миронов понял, что его собственный мир, с редакциями, источниками и карьерой, стал вдруг бумажным и невероятно хрупким.
(продолжение следует)