Совсем скоро, однако, Олимпиада раскусила прелести брака, которые не поняла сначала. С каждой новой ночью, проведенной с мужем, она раскрывала свою чувственность и видела, как, благодаря ей, раскрывается чувственность Михаила, - и не могла остаться к этому безучастной. Он улыбался ей, его глаза блестели в темноте и неотрывно наблюдали за каждым изменением в её лице, и, честно сказать, скоро она уже начала ждать момента, когда его теплые губы дотронутся до её губ, несмело, затем все настойчивее и решительнее.
Мужнины ласки утихомиривали бурю эмоций в её душе, с которой она сама не могла справиться, - такое у них было волшебное действие. Без них Олимпиада снова начинала суетиться, хотеть куда-то бежать, переделать все дела одновременно, прочесть все книги, узнать все новости. А с Михаилом можно было лежать на постели, раскидав руки по подушкам и русалочьим взглядом гуляя по потолку, и внутренне соглашаться, как хороша жизнь и как прекрасно занимающееся утро. В благодарность за это особенное ощущение Олимпиада старалась стать образцовой женой. Училась тому, чему не выучилась в нужное время, причём проявляла в своем старании просто чудеса терпения. Она готовила какие-то блюда, причём Михаил быстро полюбил её стряпню, - вдруг открылось, что Олимпиада чувствует рецепты на каком-то подсознательном уровне: что положить, а чего лучше не класть, каких и сколько специй добавить. Она даже ни разу не пересолила свои супы. Кухарка, восхищаясь хозяйкой на все лады, оставалась скорее в помощницах, приносила и чистила овощи, мыла посуду.
Оля училась вести бухгалтерию и семейный бюджет, - и тут ей удивительно легко удавалось складывать, вычитать и держать в голове большие цифры. Поначалу она была довольна наполненностью своего дня. Распрощавшись с розовеющей после короткого сна женой, Михаил уходил на службу, куда его устроил Алексей Петрович, а в определённые дни – в храм. По вечерам он изучал программу семинарии, куда перевелся, по благословению духовника, без особых проволочек. Мише было нелегко, и только молодая жена, одним своим присутствием, поддерживала в нём волю преодолевать трудности: недосып, усталость, внутренние тревоги. Он терзался от того, что их семья вынуждена по сути дела жить на иждивении у родителей Оли, ему претила эта участь нахлебника, и он думал, как отойти от этого, искал, сопоставлял, подсчитывал. И да, наблюдал, ожидая знака, который, как он был уверен, Господь обязательно пошлет ему. Скажи ему ещё пару лет назад, что Олимпиада станет его женой, - он не поверил бы и сам бы посмеялся над этой шуткой. А вот теперь она всецело - его, вот как поворачивается жизнь! Иногда - с ног на голову, и то, что раньше казалось недосягаемой звездой, вдруг опускается тебе в самые ладони.
После женитьбы Михаил получил не только желанную спутницу, но и он, и Матвей с Машей получили надежный кров и даже негласный, но ощутимый новый статус. Матвея определили в гимназию. Маша находилась дома, - заботу о ней почти всецело взяла на себя Ирина Фёдоровна. Поначалу она часто наезжала в Кронштадт, и Олю это устраивало до того даже, что она стала опасаться, что мама устанет ездить и перестанет, и что заботы о племяннице лягут на плечи молодой хозяйки дома.
Пока же Ирина Фёдоровна была неутомима: её не останавливали ни снежные наносы, ни метель, ни холод. Она воспринимала санную дорогу от Петербурга до Кронштадта как настоящее приключение, на пути которого в пургу дорожные смотрители, выходя из своих будок, звонили в колокола, чтобы не дать путешественникам сбиться с пути. Языки колоколов прорезали плотное заснеженное пространство на много миль вокруг колеи, и, сидя в санях и кутаясь в полушубок из барашка, Ирина Фёдоровна представляла себя не иначе, как императрицей, совершающей свой царственный выезд.
Она же успевала следить за Матвеем, а вскоре и вообще начала давать распоряжения экономке, практичные, дельные и разумные - чему удивлялась даже сама пожилая дама, за плечами которой был внушительный послужной список. Ирина Фёдоровна проверяла, как и что поели дети, опрятны ли они, спрашивала у Матвейки уроки и, заговорившись, часто принималась рассказывать какие-то истории, которые дети обожали. Когда она входила в дверь, они окружали её и больше не отходили ни на шаг, радуясь сладостям, которые она «незаметно» прятала в своей муфте, и прося пересказать им ту или иную байку.
Скоро всем стало понятно, что из Ирины Фёдоровны получится прекрасная бабушка, - и лишь Олимпиада внутреннее сжималась от этого наблюдения. Она догадывалась, что семья уже ждёт от неё оглашения приятной новости. Не торопит, пока даже не намекает, - но рано или поздно ей, Оле, придётся столкнуться лицом к лицу с этим ожиданием. Ничего, пока можно было с этим повременить: случится - ладно, не случится - тоже не страшно, она ещё очень молода. У неё ещё слишком много планов и тайных мечт, - неужели она вынуждена будет распрощаться с ними с появлением ребёнка?
Ирина Фёдоровна постепенно освободила Олю от многого, почти от всех попечений в доме.
- А чем тебе заняться? Займись собой. Ты - молодая жена, ты должна хорошо выглядеть, радовать мужа, - шепотом, хитро глядя на дочку сквозь полуприкрытые веки, сказала Ирина Фёдоровна.
Сначала Олю обескуражили эти рекомендации: разве она не радует мужа? Сама ее молодость, упругое тело должны же были его радовать? Разве не ждёт она его с работы и с церковных служб (хотя здесь, конечно, не стоит лукавить: иногда Михаил возвращается домой, а её нет - она где-то бегает по неотложным делам. Но разве это не простительно: у нее есть свой характер, свои наклонности, свои потребности, в конце концов!). Чего же более?
Вскоре растерянность по поводу маменькиной помощи испарилась, а какие-либо угрызения совести, смиренно вздохнув и скрестив лапки, глубоко и сладко уснули, как народившиеся котята подле своей тёплой матери-кошки. Оля не могла не признать, что присутствие мамы заметно облегчает ей жизнь. «Мама досмотрит, проверит, даст нужные указания». Оля и не заметила или сделала вид, что не заметила, как вскоре вся роль хозяйки в доме перешла в руки Ирины Фёдоровны, хотя та, положа руку на сердце, и не пыталась доминировать.
В душе Ирина Фёдоровна совсем скоро начала переживать, что своими действиями, нечаянно и без какого либо злого умысла, забрала у дочери бразды правления в собственном доме. Тогда она решила, что самым верным сейчас будет мягко и деликатно устраниться. Обижать Олимпиаду резкой переменой не хотелось, но добрым начинаниям, как всегда, пришла подмога с самих небес.
Внезапно потеплело и колея становилась непроезжей, превращаясь в кашу, засасывающую лошадиные копыта. И даже сани шли по такому покрову нехотя. Приятная, пьянящая своей стремительностью прогулка превращалась в наказание, и визиты Ирины Фёдоровны становились все реже. С наступлением весны санная переправа исчезла совсем, и нужно было пережидать межсезонье, чтобы, уже по волнам, достигнуть Кронштадта.
На первых порах, чтобы как-то облегчить долю Олимпиады, Ирина Фёдоровна забрала Машу в особняк Шишкиных в Петербурге. Там она устраивала для девочки всевозможные увеселения, вывозила её в столичные парки с веселыми каруселями в убранстве многометровых гирлянд, в кафе со вкусными пирожными, наняла гувернантку для уроков математики и чистописания, сама репетиторствовала девочку во французском, накупила ей всевозможных туалетов и даже однажды сводила в гастролирующий цирк.
Оля вернулась к прежним обязанностям, которые поначалу доставляли ей удовлетворение, - без прежней охоты. Все это вдруг показалось ей блеклым, скучным, а вскоре - и кабальным. И это притом, что все вокруг, как могли, старались облегчить ей жизнь. По сути дела, обязанности по хозяйству распределились между всеми так, что Оле досталась незначительная их часть, - и она все равно чувствовала, что быт как будто потихонечку умерщвляет её. В это самое время она вернулась к своей прежней отдушине - бродить по набережным Кронштадта и вглядываться в очертания «Александра I».
Что же так волновало Олю, привлекая к себе не только увлажнявшийся от чувств взгляд, но и настраивая все фибры её души трепетать и петь беззвучные гимны этому монументальному строению? О нет, это были не только и не столько камни, хотя для того, чтобы водрузить их один на другой и придать всей крепости непробиваемую мощь, многие люди принесли себя в жертву.
Точное место для строительства каждого форта вокруг Кронштадта было определено самим государем Петром Великим. Это он, склоняясь над картами острова Котлин и Южного фарватера, сведя к переносице брови и болезненно реагируя на каждого, кто приходил отвлекать его, чертил на бумаге пунктир, кружочки и закорючки, - стратегически и математически рассчитывая расположение будущих оборонительных сооружений. Как оказалось впоследствии, в своих расчетах государь не ошибся ни на аршин: ни одна из вражеских эскадр, подходивших к Кронштадту со своими мерзкими захватническими планами, так и не смогла пробиться к порту.
К сожалению, Пётр не увидел, как реализовываются его дарования стратега на аванпосте Кронштадта. Но ему было довольно осознания, что он работает на будущее благо русского народа. Как истинный попечитель вверенной ему земли, он обеспечивал ее благополучие и суверенитет на годы и даже на века вперед.
В конце 1836 года Морис Гугович Дестрем представил государю Николаю I проект форта, которому еще не подобрали наименования. Француз со шведскими корнями, произведенный в генерал-лейтенанты русской армии, по иронии судьбы сделал все, чтобы французы с англичанами в составе Соединенной эскадры никогда не прорвались к Кронштадту.
Весной следующего года приступили к устройству фундамента. Море в этом месте — глубиной около шести с половиной аршин. Дно песчаное, с прослойкой жидкой глины, под которой оказались мощные залежи плотной глины. Сняв верхнюю массу, в плотную глину забили 5335 свай, пространство между которыми было засыпано крупнозернистым песком, а на него уложена бетонная подушка высотой 2,8 аршин. Поверх подушки уложили в ряд 11 тысяч гранитных плит. Эта конструкция была, как панцирем, одета во второй слой гранита, добытый в каменоломнях у берегов залива Питерлакс в Финляндии. Подводная часть фундамента была закончена.
Контракт на возведение самого здания был заключен с московским купцом Евграфом Владимировичем Молчановым, - тем самым, который возродил усадьбу Ховрино, выстроил там же храм «Знамения», а в Москве - Троицкий храм у Покровских ворот. Евграф Владимирович своими силами обязан был выложить стены из кирпича с облицовкой их финляндским гранитом, для чего предусмотрены были четырехъярусные наружные леса, опирающиеся на ряжевую ограду. Для устройства лесов требовался отборный брус большого сечения. Несмотря на огромные затраты и неимоверную сложность работ, строительство завершилось в 1845 году освящением форта, который Николай Павлович нарек в честь Александра I, приходящегося ему не только старшим братом, но и крестным отцом.
Разве такая история не могла не волновать и не вдохновлять впечатлительную Олимпиаду? Волновала и вдохновляла, конечно, - но больше всего девушку влекли даже не массивные камни, хранившие на своих почерневших от времени срезах отметины самой Истории, а то, что было скрыто внутри этих гигантских гранитных стен. И скрыто так надежно, что даже мухи не могли проникнуть в окна некоторых, самых важных помещений.