Предыдущая ч.17 "Рубеж" - http://proza.ru/2026/01/22/1769
ЗВЁЗДНЫЙ ПУТЬ ВАЛЬКИРИИ РЕВОЛЮЦИИ Ч.18 ЗАПАДНЯ
Конец 1917 года ознаменовался внезапным отъездом Ленина на отдых в санаторий "Халила" на Карельском перешейке. Это было не от самоуверенности, что он прочно держит в руках захваченную власть, и потому может позволить себе роскошь не обременять себя текущими делами. Всё было куда драматичнее.
Мучительная боль в результате сильнейшего спазма головного мозга, предвестника скорого конца, требовала немедленного отключения от всяких забот, полного уединения и длительного сна.
Никто не должен был ничего знать о его недуге и о постигшем его очередном кризисе, кроме самых близких.
На этот раз таковой оказалась Коллонтай, кроме, конечно, Инессы Арманд. Ленину опять пришлось загримироваться поД старичка из деревни.
К отходу поезда с Финляндского вокзала приехала Коллонтай, привезла ему казённую шубу из фондов своего наркомата и около 100 финляндских марок на мелкие расходы.
Вернувшись под Новый год, Ленин вернул ей и шубу, и марки по курсу рубля, эквивалент одолженной суммы. Эта щепетильная пунктуальность по мелочам, воспетая всеми его биографами как свидетельство беспредельной честности, призвана была заслонить чудовищное разграбление страны и миллионов его граждан ради призрачного всеобщего счастья.
Миллиарды, ухлопанные на захват и удержание власти нигде не документировались. Возврат казённых 83 рублей и поношенной шубы зафиксирован официальной распиской.
3 января неизвестные злоумышленники обстреляли автомашину, в которой ехал Ленин. Однако на самом деле никакого покушения не было, просто-напросто был устроен омерзительный и пошлый спектакль ради единственной цели - создать в городе напряжённую обстановку и расставить повсюду вооружённые посты, снабжённые броневиками и пулемётами.
Это было накануне открывавшегося 5 января Учредительного собрания.
Коллонтай появилась на нём вместе с Лениным. И вместе с Лениным покинула его, когда большевистская фракция во главе с Бухариным поняла, что даже чисто для пропагандистских целей использовать эту трибуну не сможет.
Дыбенко тоже являлся членом Учредительного собрания. Как же без него: за ним была вооружённая на улицах сила.
Он же и разогнал под утро просуществовавший всего несколько часов подлинно демократический орган власти за всю историю России. Это говорит о значительной роли, которую играл Дыбенко в среде большевиков.
Оппозиционные газеты, которые ещё выходили, писали памфлеты на тему "революционной страсти" наркома презрения Коллонтай и наркома по морским делам Дыбенко. Особенно смакуя экзальтированность Коллонтай, высмеивая её "подкреплённые практикой" сексуальные теории.
Подлечившись в Финляндии, Ленин всё ещё надеялся разжечь огонь революции в мировом масштабе. Для чего направил с ответственной миссией делегацию в Скандинавию, Англию и Францию, в состав которой вошла и Коллонтай.
О самой поездке, и о её цели, как и о составе делегации, сообщалось во всех газетах.
"Натансон с Коллонтайкой уезжают за границу, - комментировала это известие в своём дневнике Зинаида Гиппиус. - Хоть бы навек!"
В получившей накануне Нового года независимость Финляндии уже успел произойти большевистский переворот. Эйфорию победы довольно точно отразила Коллонтай в своём дневнике:
"Опять Гельсингфорс, милый Гельсингфорс... где сразу сил набираешься и бодрости... Гельсингфорс в наших руках. Живём в гостиницах, реквизированных нашими, хозяев нет... По коридорам разгуливают красавцы, молодые красногвардейцы... Вечером город вымирает. Ни одного пешехода. Всюду красногвардейцы арестовывают всех, кто не имеет специального удостоверения от Красной Гвардии."
Как всегда у Коллонтай, общественная тема быстро переходит в личную: "Где мой Павел, как я люблю в нём сочетание крепкой воли и беспощадности, заставляющего видеть в нём "жестокого страшного Дыбенко", и страстно трепещущей нежности - это то, что я так в нём полюбила..."
Пароход, на котором "орлы и голуби революции" должны были следовать в Европу, ожидал их в Або. Дыбенко для любимой женщины снарядил специальный поезд с отоплением и накрахмаленным постельным бельём.
Но по прибытии в Або они были встречены с нескрываемым неодобрением. Она искренне ожидала восторженного приёма наконец-то сбросивших с себя ярмо капитализма счастливых горожан. А встретила ненавидящие глаза, затаённую злобу, опустевший, ощетинившийся молчанием город.
Стиснутый догмой мировой революции её мозг оказался не в состоянии реально оценить увиденное.
О том, что принёс Финляндии, точнее, её маленькой части, кратковременный (несколько недель) большевизм, рассказал впоследствии русский художник и писатель Юрий Анненков, чья дача находилась вблизи от коллонтаевской Куузы (дом фабриканта деда):
"Я пробрался в Куоккалу, чтобы взглянуть на мой дом. Была зима. В снеговой пышности торчал на его месте жалкий урод - бревенчатый сруб с развороченной крышей, выбитыми окнами и чёрными дырами вместо дверей.
По стенам почти до потолка замёрзшими струями жёлтая моча...Вырванная с мясом из потолка висячая лампа была втоптана в кучу испражнений. Возле лампы записка "спасибо тебе за лампу, буржуй, хорошо нам светила".
Половицы расщеплены топором, обои сорваны, пробиты пулями, сервизы обращены в осколки, кастрюли, тарелки, сковороды, чайники - доверху наполнены испражнениями... На столе ночной горшок с недоеденной гречневой кашей и воткнутой в неё ложкой..."
Никакой пароход их, естественно, не ждал! Нужна ли была мировая революция тем, кто финансировал революцию в России?
Удалось найти захудалое судёнышко, которое в недавние добрые времена доставляло дачников в разбросанные по шхерам домишки. Дорогу по скованному льдами заливу должен был пробивать ледокол "Гриф".
Торопливые дневниковые записи красочно передают атмосферу этого "романтического путешествия с факелом революции в руках".
" 24 февраля, утро ясное, морозное, солнечное. Минус двадцать. Медленно пробираемся сквозь льды среди внутренних шхер..."
25 февраля, Вечер, отвалили, с хрустом подминается лёд. Ночуем во льдах... Я требую свежие простыни. Капитан, явно не наш, дерзко отвечает: "Завтра Стокгольм, там будут и простыни". Пришлось перейти на другой язык: "Я народный комиссар Коллонтай. Именем революции требую выполнять мои распоряжения". Простыни принесли."
"26 февраля. Утром слева от нас взорвалась мина, звук слабый, только высокий фонтан воды.
Мечтали о Швеции, а оказались затёртыми во льдах. От напора льда взрывается мина за миной... Бывает, что затёртые во льдах суда остаются во льдах до весны. Нас всё больше сжимает... Распоряжаюсь достать бутылки, чтобы запаковать наши последние прощальные письма... Спешно пишу письма."
"28 февраля. Из Дагербю нам на помощь вылетели два лётчика. Не справились с бурей, оба гидроплана разбиты... Сидим на своём багаже как погорельцы..."
Наконец, "погорельцам" подали по льду лошадей, на которых их и переправили опять в Або.
Она предполагала выступить на нескольких митингах, и лишь потом возвращаться. Теперь всё поменялось: скорей, немедленно в Петроград!
Так закончилась первая поездка первой официальной советской правительственной делегации за границу.
И хорошо, что так. Скорее всего, возвращение делегации не входило и в планы большевиков: от бывших подельников, которые становятся обузой, стараются избавиться...
Продолжение ч.19 "За бортом" - http://proza.ru/2026/01/25/896