Отрывок из неоконченной повести.
Моим закадычным другом в Академии стал странноватый парень по имени Григорий, родом из Сибири.
Высокий, неуклюжий, стеснительный, с длинными руками и ногами, он напоминал журавля, случайно забредшего в людное место. Его нельзя было назвать красивым: лишь большие глаза сверкали, как два чёрных агата. О родителях он никогда не рассказывал. Думаю, они были небогаты, возможно, простые ремесленники.
Григорий нравился мне своим дружелюбием и редкой сердечностью. В нём не чувствовалось ни зависти, ни лжи. Ему приходилось скрывать своё незавидное положение перед другими студентами. Он не допускал панибратства и со всеми держался на «вы», даже с теми, кого считал близкими.
Как сейчас вижу: он идёт по двору Академии, длинноногий, чуть раскачиваясь, с большой старой сумкой, куда свалено всё подряд: краски, кисточки, карандаши, кусок вчерашней засохшей булки с изюмом. Иногда он наклонял голову набок и всматривался в прохожих, словно выбирая линию для будущего рисунка.
На занятиях с натурщиками я часто наблюдал за ним. Он работал сосредоточенно, прикусив губу. Успевал не только выполнить обязательный рисунок в полный рост, но и сделать несколько быстрых, точных зарисовок головы или лица. Григорий спешил запечатлеть как можно больше, боясь, что не хватит времени, чтобы ухватить каждую линию.
— Здравствуйте, сударь! — радостно кричал он, завидев меня. — А я вчера вечером ваш портрет изобразил!
Он суетливо вытаскивал из сумки смятый листок и протягивал рисунок — мой профиль, выполненный простым карандашом. Линии были уверенными, а сходство настолько точным, что я невольно улыбнулся.
— Как же у тебя здорово получается! Ты настоящий талант. У меня так никогда не выйдет, — сказал я с восхищением.
— Ерунда, — он смутился, покраснел и отмахнулся. — Вы цвет лучше видите, «першпективу» понимаете… А я… всю жизнь так и буду по заказам бегать, портреты малевать. Эх… Ничего, справимся…
Григорий снимал небольшую комнатку у сварливой старухи, которая, впрочем, относилась к нему по-доброму. Когда деньги заканчивались, она подкармливала бедного студента хлебом и дешёвой колбасой, поила крепким чаем. Он смеялся и говорил, что этот чай спасает от всех болезней.
Ещё в начале обучения мой друг твёрдо решил стать портретистом.
— Люди всегда хотят видеть себя красивее, чем в жизни. Портреты — лучший заработок, — утверждал он. — Ничего, справимся…
Я понимал его. Прозябая в беспросветной нужде, Григорий выбрал самый короткий путь к успеху. Но в этой практичности не было холодного расчёта — лишь необходимость выжить и упрямое желание доказать себе, что он ещё способен идти своим путём.
Работал он фанатично. Переписывал уже готовые полотна, усиливал фон, искал подходящий свет, добивался нужного выражения лица. В каждом человеке видел уникальные черты и характер, то, что обычно ускользает от других. Его портреты выходили куда удачнее моих и большинства работ студентов нашего курса.
Когда моделей не находилось, Григорий шёл в зал античной скульптуры и делал наброски мраморных фигур. Но и там видел живое: лёгкий поворот шеи, тень улыбки, ощущение дыхания. Он искал движение в неподвижном камне.
Первый заказ он получил с моей помощью. Маменька как-то обмолвилась, что её знакомая лавочница хотела, чтобы кто-нибудь написал портрет мужа. Она уговаривала меня попробовать — это мог быть мой первый заработок.
— Григорий напишет гораздо лучше. Он настоящий портретист.
Маменька знала моего друга: иногда я приводил его обедать к нам. Григорий смущался, но соглашался. За столом держался прилично, хотя было видно, что он голоден. Ел молча, тщательно пережёвывая пищу.
Маменька жалела его: то клала на тарелку лишнюю котлету, то заворачивала «на дорожку» холодную курицу или пирожки, оставшиеся от обеда. Григорий благодарил её так искренне, словно от этого зависела его жизнь.
Лавочница заплатила ему щедро — по меркам ремесленника.
Григорий рассказывал, что натурщик едва держался на ногах. Писать приходилось в тёмной спальне, придавая умирающему черты здорового мужчины. Его глаз он так и не увидел — изобразил лавочника читающим «Ведомости».
Через несколько дней хозяйка овдовела.
После этого Григорий стал понемногу получать заказы. Он писал отцов семейств и детей, немолодых женщин и стариков, брался за работу урывками, между занятиями. Иногда показывал мне незаконченные полотна, и я поражался его наблюдательности, умению передать что-то неуловимое и подлинное. Казалось, люди вот-вот шагнут с холста.
— Главное — опыт, — говорил он. — Люди расскажут обо мне знакомым. Ничего, справимся…
***
В местном музее однажды открылась выставка портретов Александра Иванова. Многие студенты отправились туда — посмотреть работы мастера. Я уговорил и Григория, даже пообещал купить ему билет, зная, что о портретах он расскажет мне лучше любого экскурсовода.
Мой приятель немного опоздал.
— Простите, задержался… интересный заказ получил, — проговорил он, заметно волнуясь и «окая» сильнее обычного.
— Пустяки. Пойдём. Мы всё успеем, выставка небольшая.
Мы вошли в зал. До закрытия оставалось два часа.
Я сразу узнал несколько образов с «Явления Мессии»: Анну, юношу с протянутой рукой, седого старца. От портретов было трудно оторваться: взгляд всё время возвращался к лицам. Иванов стремился показать не только внешность, но и характер модели.
Я обернулся, но Григория рядом не оказалось.
Он стоял у другого полотна — портрета какой-то итальянки. В её глазах отражалось южное солнце. Казалось, ещё миг, и она заговорит.
Григорий не двигался. Лицо его изменилось. Он увидел то, к чему шёл так долго и упрямо.
— Это настоящее искусство… вот оно… — шептал он едва слышно. — Вот… оно…
На глазах у него блестели слёзы, губы дрожали. Я пытался отвлечь его, показывал другие картины, которые, как мне казалось, не уступали увиденному. Он отходил на несколько шагов и почти сразу возвращался.
— Как же вы не видите?! — восклицал он. — Да если бы я смог… если бы…
Григорий больше не мог сдержать нахлынувших чувств. Он зарыдал.
Я обнял его, стараясь успокоить.
К нам подошёл служащий музея.
— У вас всё в порядке, господа? Что произошло?
— Мы студенты Академии, будущие художники, — пояснил я. — Мой друг… не смог сдержать эмоций.
— В этом портрете есть душа… — вымолвил Григорий сквозь слёзы.
Служащий посмотрел на него внимательно, без раздражения.
— Вот что, молодые люди. Уже поздно. Приходите завтра. Билеты покупать не нужно, я распоряжусь. А если хотите, — добавил он, обращаясь к Григорию, — можете делать зарисовки с этой картины. Или с любой другой.
Григорий едва кивнул, всё ещё не в силах отвести взгляд от итальянки, словно боялся, что она исчезнет.
(Сентябрь, 2025 — Январь, 2026)
Copyright © 2026 by Марк Лэйн
Photo by Praswin Prakashan onUnsplash