Иллюстрация взята из Интернета
Это началось с мелочей, как всегда начинается что-то важное и страшное. Словно легкий запах гари, который никто, кроме нее, не чувствовал.
Потом пришли звуки. Нора, чей слух обострился в ее собственном поиске «нормальности», начала улавливать их сквозь стену. Это был не просто топот или музыка. Это был мерный, ритмичный скрежет. Металла о камень. Ножниц о бумагу. Что-то резалось, точилось, царапалось глубоко за ночь. Однажды, вынося мусор, она заглянула в открытый контейнер у подъезда. Среди обычных отходов лежала груда испещренных густым, яростным почерком листов. Это не были связные тексты. Это были обрывки, на которых слова — «ПЕЧАТЬ», «КЛЕЙМО», «СЛЕД» — повторялось снова и снова, обрастая кольцами паранойи, стрелками, кабалистическими значками. Это был почерк Тимофея. Она инстинктивно отшатнулась, словно прикоснулась к горячему.
Подозрение, холодное и скользкое, упало в ее сознание зернышком и сразу пустило корень. А что, если этот скрежет — не метафора? Что если эти «следы» и «печати», о которых Тимофей пишет, он ищет не на бумаге, а в мире? Нора очень хорошо знала его почерк. Она бы не спутала его ни с каким другим... Она вспомнила свежую статью в местной газете о серии странных, мелких актов вандализма в их районе: содранные номера с домов, испорченные таблички с названиями улицам, символы, выцарапанные на скамейках. Бессмысленные, на первый взгляд.
Нора начала следить за соседом-художником. Не как сыщик, а как натуралист, наблюдающий за опасным, меняющим повадки зверем. Она отмечала время его ухода и прихода (все более беспорядочное), пустые банки из-под энергетиков у его двери, новый, лихорадочный блеск в его глазах. Иногда она слышала, как он говорил сам с собой на лестнице, отрывисто, словно выплевывая слова: «…не увидит… должно быть чисто… кровь из-под ногтей…»
Однажды она увидела его во дворе. Он поймал ее взгляд и замер. В его глазах не было узнавания, лишь холодная, бездонная пустота, в которой копошились его частоколы букв и навязчивые идеи. Это был взгляд не Тимофея. Это был взгляд того, кто уже наполовину живет в своей собственной, кривой реальности, где каждый узор на асфальте — это шифр, каждый прохожий — носитель тайной печати, которую нужно стереть.
Именно тогда ее подозрение кристаллизовалось в ужасную уверенность. Это не просто безумие. Это безумие с направленным вектором. Его внутренняя «Башня Нерона», с которой он выискивал недостатки мира, превратилась в крепость осажденного. И чтобы защитить ее, нужно было уничтожить «шифры» снаружи. Статьи о вандализме теперь читались как сводки с полей его приватной войны.
Нора стояла у окна, того самого, где когда-то видела «искру», а потом слушала Николая о призраках. Теперь она видела, как Тимофей возвращался домой, сутулясь под невидимым грузом своей мании. Он что-то сжимал в кармане пальто. Это могло быть что угодно. И поэтому оно пугало Нору всё больше и больше. Теперь она стала панически бояться его, прятаться за занавеской, если он внезапно задирал голову.
Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неотвратимый: что строит он в своем безумии? И не является ли ее тихое, внимательное наблюдение — тем самым первым кирпичиком в стену, которая либо позволит предотвратить катастрофу, либо, наоборот, приблизит ее? Она боялась уже не только за себя или за абстрактных людей. Она с ужасом понимала, что стала свидетелем того, как человеческая душа, не найдя выхода своей боли, начинает методично, с математической точностью безумия, превращать себя в орудие преступления. И молчание, ее молчание, теперь было соучастием. Но как закричать, когда нет доказательств, а только запах гари, скрежет за стеной и леденящий душу взгляд, полный безмолвных, нерасшифрованных угроз?
***
Это произошло не в сновидении, не в баре и не в кабинете. Это случилось на складе старой типографии, где пахло краской, пылью и временем, остановившимся в середине девяностых. Человек в черной кожаной куртке — тот самый, что был у старых железных ворот — стоял среди безмолвных печатных машин, похожих на ископаемых чудовищ. Он представился как Михаил, но Савелий понимал, что это не имя, а должность.
— Ты спрашивал о предназначении, — начал Михаил, не глядя на него, проводя рукой по холодному металлу станка. — Это скучное слово. Оно пахнет школьными сочинениями. Давай назовем это «условием контракта». Того, который ты подписал, не читая, в момент, когда твоя душа кричала так громко, что заглушила разум.
Савелий молчал. Он научился молчать в присутствии теней.
— Когда погибла твоя семья, ты не просто хотел смерти. Ты хотел справедливости. Но справедливость — абстракция. Сила — конкретна. Мир, Невзоров, — это не борьба добра и зла. Это война порядков. Одни создают правила, другие им следуют, третьи — находят лазейки. Орден — бюрократы от тьмы. Они пишут законы для человеческих душ. Но есть и другие... Те, кто торгует страхом, как валютой. Кто строит иерархии на костях отчаяния. Это не демоны с рогами. Это корпорации. Со своими уставами, отделами кадров и планами по увеличению поглощаемой скорби.
Михаил повернулся. Его глаза в полумраке казались просто более темными пятнами.
— Твое горе… оно было особенным. Чистым, яростным несогласием. Оно не превратилось в тихое безумие или покорность. Оно стало щепкой в глазу у системы. Такие, как ты, либо гаснут, либо… начинают жечь. Ты — потенциальный поджигатель. Неуправляемый элемент. Нас это интересует.
— «Нас»? — хрипло переспросил Савелий. — Можно назвать нас «диссиденты». Клише, но честно. Мы — оппозиция. Не те, кто мечтает о светлом будущем, а те, кто саботирует машину по производству тьмы. Мы не спасаем мир. Мы его усложняем для них. Делаем... убыточным.
Он сделал шаг вперед.
— Твое предназначение, «условие контракта», звучит так: ты становишься аномалией. Целенаправленной. Твоя воля, твоя боль, твой абсурдный упрямый разум — это оружие. Ты не будешь метать молнии. Ты будешь находить в их безупречных отчетах ошибку в запятой, которая обрушивает проект. Ты будешь являться в их кошмары не как монстр, а как вопрос, на который нет ответа по инструкции. Ты будешь тем, кто возвращает украденные сны, не воруя их обратно, а доказывая, что сны изначально были неправильно оприходованы. Ты — аудитор ада.
Невзоров почувствовал, как смех, горький и сухой, подкатывает к горлу. Это была идеальная насмешка. Он, заваленный бумагами по делу о пришельцах, должен был стать бюрократом от сопротивления.
— А возможная судьба? — с плохо скрываемой иронией спросил он. — В графе «риски».
Михаил наклонил голову.
— Первое: ты станешь для них целью. Не для убийства — убийство лишь создает мучеников. Они попытаются… инкорпорировать тебя. Узнать твою цену. Или дискредитировать, доказав, что все твои победы — случайность, паранойя больного сознания. Второе: ты потеряешь остатки той нормальной жизни, за которую цепляешься. Одиночество станет не состоянием, а твоей операционной средой. Третье, — он сделал паузу, — ты можешь обнаружить, что сражаешься не за добро. А просто за другой порядок. Более хаотичный. Возможно, не лучший. И тогда твоя ярость обратится внутрь, и ты станешь тем, с кем мы сами будем вынуждены бороться.
— И четвертое? — прошептал Савелий, уже видя перед собой бесконечный коридор запертых дверей.
— Четвертое — ты можешь выгореть. Не героически. А по-дурацки. Просто проснешься однажды и поймешь, что тебе всё равно. Что сны людей, их страхи, их маленькие победы и поражения — просто шум. И тогда ты станешь пустым местом. Самым страшным для нас поражением — не переходом на их сторону, а добровольным уходом в небытие.
В тишине типографии гудели только трубы.
— Почему я? — наконец выдавил Савелий.
— Потому что ты уже в игре. Ты отказывался, ты пытался забыть, но ты видишь. Видишь похитителя снов за уведомлением. Ведёшь диалоги у себя в голове. Но ты не маг. Ты — свидетель с обостренным восприятием абсурда. В этой войне это ценнее, чем любая магия.
Михаил достал из внутреннего кармана куртки не амулет и не оружие, а старый потрепанный блокнот.
— Вот твой арсенал. Информация. Связи. Схемы их действий. И первое задание: найди «счетовода» из Ордена. Того, кто ведет реестр украденных снов Миронова. Не убивай его. Запутай. Докажи ему, что его баланс не сходится. Сделай так, чтобы он сам, в приступе профессиональной ярости, пошел против своих. Используй их же оружие. Их правила.
Савелий взял блокнот. Он был тяжелым, как надгробная плита, и одновременно легким, как перо.
— А если я откажусь сейчас?
— Тогда я уйду. И забуду дорогу сюда. А ты… ты вернешься к своему делу об инопланетянах. И однажды, лет через десять, проснешься с идеально чистым утром, без единой мысли в голове. И почувствуешь глубочайшее, абсолютное облегчение. Это и будет твоя судьба. Тихая, стерильная, одобренная всеми вышестоящими инстанциями.
Выбора, понял Невзоров, не было. Вернее, он был между двумя видами безумия: активным, яростным, ведущим к разрушению, и пассивным, удобным, направленным на растворение.
Он сунул блокнот во внутренний карман пиджака, туда, где когда-то лежал оберег. Теперь оберегом была эта информация. Это знание и проклятие.
— Ладно, — сказал Савелий, и в его голосе впервые зазвучала не растерянность, а холодная, циничная готовность аудитора, пришедшего на проверку в самый неприкасаемый отдел. — Давайте ваш реестр. Начнем с поиска арифметической ошибки.
Человек в черном, Михаил, впервые за весь разговор едва заметно улыбнулся. Не доброй улыбкой. Улыбкой хирурга, видящего, что пациент, наконец, принял анестезию и можно начинать операцию. По пересадке души.
(продолжение следует)